На бога надейся...

      — И как нам сказать ей об этом? — Я уронила голову на руки. — Она же только наконец-то стала относительно спокойно говорить о том, что они больше не вместе! Если она сейчас узнает, что папа снова женился… Да, к тому же, на ком! Ведь она же ещё в те годы, когда Юлия Юрьевна была его секретаршей, подозревала, что между ними что-то есть… Её же удар хватит!       Настя молчала, с сочувственным видом наблюдая за моими терзаниями. Возможно, она меня даже не слушала. Я не могла её за это осудить: вот уж пошёл третий месяц с тех пор как наши с Сашкой родители после тридцати лет брака вдруг подали на развод, и мама страдала по этому поводу на моём плече, а я, в свою очередь, страдала на Настином. Впрочем, когда я напрямую спрашивала её о том, не надоело ли ей в очередной раз слушать о том, как мне надоел мамин анализ их с отцом отношений за период с первой встречи и до нынешнего момента, она лишь небрежно взмахивала рукой и повторяла: «Выговаривайся. В себе держать для здоровья вредно». Надо сказать, эта фраза обладала поистине чудодейственной силой, позволявшей и мне в сто первый раз выслушивать маму с тем же участливым видом, что и предыдущие сто.       — Я вижу только один сценарий, — мрачно продолжала я. — На мамин адрес вызываем скорую и говорим, что у неё сердечный приступ. Пока машина едет, напрашиваемся к маме на чай, ждём. Скорая приезжает, впускаем врачей в квартиру. Они такие: «Где пациент?» А мы в ответ: «Секунду, подождите… Мама, папа женился!» Мама, естественно, начинает хвататься за сердце, и тогда мы даём отмашку: «Вот теперь давайте!» — Я беспомощно посмотрела на Настю.       — А почему, собственно говоря, «мы»? — спросила она. — В свете сложившейся ситуации, — она обвела рукой мою камеру, — эту новость ей сообщит Сашка. Вот он пускай и думает, как это сделать, не доведя мать до сердечного приступа. Он справится — инстинкта самосохранения у него, конечно, нет, но он не дурак, хоть и делает всё, чтобы им казаться.       Я кивнула с невесёлым видом.       — Да, ты права. Мне не стоит об этом беспокоиться.       — Я вообще уже давно обратила внимание, что ты принимаешь это слишком близко к сердцу, — заметила Настя. — Я понимаю, что это дорогие тебе люди, и ты искренне им сопереживаешь… Но, Ира, ты ведёшь себя так, будто это твоя личная трагедия, хотя, по сути, на вас с Сашкой всё произошедшее не повлияло почти никак — от их развода ваша повседневная жизнь не изменилась, вы не стали видеться с кем-то из родителей реже или получать меньше заботы…       — Меня не это волнует, — покачала головой я. — Просто… маму жалко, понимаешь? Она столько натерпелась от папы за все эти годы, но вот он ушёл — а лучше ей не стало! И сколько ты ей на говори «отпусти» — она как будто не хочет отпускать! И вроде бы я её понимаю, но в то же время... бесит!       — Нужно набраться терпения, — вздохнула Настя. — Она же всё-таки его любила, раз была с ним несмотря на всё это. А любовь — такая штука, которая легко не уходит...       — И всё-то ты понимаешь в отношениях, — хмыкнула я. — А сама всю жизнь одна.       — Как говорится, тренер не играет, — усмехнулась она. — Читала много. И наблюдала… Ладно, в баню дела мирские. Как продвигается освоение новых способностей?       — Тяжелее, чем я предполагала. Я просто не представляю, что с ними делать…       — Рядом с тобой же Кобальт. Экспериментируй сколько влезет!       — Всё равно страшно. Каждый раз, когда я обращаюсь к этой энергии, мне кажется, что она сейчас захватит меня, и уже я буду её орудием. Мы с куратором больше двух часов пытались как-то к ней подступиться, но он, как и я, — да, в общем-то, как и все кураторы — всю свою жизнь работал исключительно с дарами.       — Ты уж меня прости, если я спрашиваю нечто очевидное, но в чём сложность-то? Ты же говорила, что любые аномальные способности — это модификации одной и той же энергии, поэтому овладеть ими можно по одной и той же схеме.       — Дары — это модификации одной и той же энергии. Но у меня не дар.       — А в чём разница?       — Понимаешь… — Я замялась: как объяснить сущность дара человеку, который им не владеет? — У тех, кто одарён, вот здесь, — я похлопала по груди, — есть что-то вроде железы, вырабатывающей аномальную энергию — искра. Конечно, назвать её железой в прямом смысле нельзя, — она не материальна — но работает она…       — Я поняла, — оборвала меня Настя.       — Так вот, искра вырабатывает некоторое количество энергии, которое просто циркулирует по телу — ни вреда, ни пользы это, вроде как, не приносит. Но над этой энергией можно взять контроль, перенаправив её из себя наружу, и в зависимости от модификации это перенаправление даст какой-то результат — в нужной точке возникнет барьер, зажжётся огонь, или ты в кого-то превратишься… в общем, ты поняла. Вот этот-то результат перенаправления энергии и называется даром. Причём у каждого дара есть формы разной степени сложности, для создания которых требуется, соответственно, разное количество энергии. Я могу создать просто полупрозрачную стенку или придать ей какую-то форму, цвет — и искра, подстроившись под мои желания, быстренько выработает именно столько энергии, сколько будет требоваться для создания и поддержания такого барьера. А как только я перестану на нём концентрироваться или решу, что он мне больше не нужен, выработка энергии прекратится. Но со способностями Изъявительницы это так не работает — когда я связываюсь с источником, он просто впускает в меня поток энергии, который мало того что никак не регулируется, так ещё и сразу направляется из меня наружу. Я не верю, что нет вообще никакого способа этот поток обуздать, но пока что найти мы его не можем.       — Ну, — Настя ободряюще улыбнулась, — я подала запрос на то, чтобы от имени «Квазара» связаться с церковью Байко и Нэйки. Думаю, уж там-то должны знать больше.       — Спасибо, — улыбнулась я в ответ. — Твоя-то работа как?       — Мне одобрили полный доступ к записям моего предшественника. Потихоньку начинаю разгребать… — Она грустно вздохнула.       — Много? — сочувственно спросила я.       — Не в количестве дело. Его заметки — это… — Настя глубоко вздохнула, — не методичка. Организованности практически никакой — просто мысли, которые он записывал или надиктовывал. Я изучила пока только самое начало… вернее, самый конец, — он добавлял новые записи перед старыми — но, кажется, мне и этого хватит, чтобы не спать всю ночь. То, что он изучал, жутко и странно само по себе, а уж на фоне того факта, что из-за этого исследования он покончил с собой…       — Да не может быть, чтобы он решился на самоубийство только из-за того, что что-то там узнал, — возразила я. — Он проработал здесь четыре года. Если нашлась такая информация, которая смогла впечатлить его настолько, что он захотел расстаться с жизнью, значит, это действительно нечто, ломающее психику. Но в таком случае в мир иной вслед за ним наверняка отправились бы и все те, кто изучал его заметки прежде чем сдать в архив. И если бы это было так, тебе бы определённо не дали с ними ознакомиться — мифолог, как ты уже должна была заметить, слишком редкая профессия, чтобы разбрасываться её представителями направо и налево. Однако заметки у тебя на руках, а по Зоне не ходит ни единого слуха о том, что из-за исследований предыдущего мифолога погиб кто-то ещё, кроме него самого. Отсюда вывод: у него была ещё какая-то причина сделать то, что он сделал.       — Семён наложил на себя руки не потому, что его шокировало что-то из того, что он выяснил. Если я верно истолковала его записи, то его вынудил к этому сам предмет его исследований.       Я удивлённо подняла брови.       — Вынудил? Но «Квазар» ведь пресекает любые попытки психологического насилия как персонала над задержанными, так и наоборот.       — В данном случае «Квазар» не смог бы ничего поделать даже если бы знал, что изучает Семён. Он, кажется, каким-то образом нашёл способ управлять духами мертвецов. Вот только… я пока прочла недостаточно, чтобы утверждать с уверенностью, но похоже, что сами эти духи были не в восторге от его открытия и поэтому позаботились о том, чтобы он не смог применять свои знания на практике.       — Ух ты, — усмехнулась я. — Слушай, а когда ты доберёшься до того момента, где он объясняет, как именно нашёл их и вышел с ними на связь, дашь мне почитать? Всю жизнь мечтала научиться общаться с мертвяками!       Настя посмотрела на меня укоризненно.       — Ну ты просто представь себе: узнавать историю из первых рук! — продолжала вдохновлённо щебетать я. — Ты хоть понимаешь, сколько исторических фактов кануло в Лету просто потому, что их не посчитали нужным задокументировать? А для археологии такой навык вообще бесценен: нашёл какой-то непонятный артефакт — и тут же спросил у его создателя, что это, зачем оно было нужно и как выглядело изначально. Или увидел непонятную надпись — и тут же можешь уточнить, как это читается… Неужели у тебя самой ни разу за всю твою практику изучения народных песен и обрядов не возникало желания поднять из могилы какого-нибудь мертвеца и узнать у него что-нибудь?       — Я предпочитаю сперва опросить живых. Тем более — когда есть риск, что мёртвые заставят тебя к ним присоединиться.       — Все там будем, — философски отметила я.       — Но хотелось бы попозже и по возможности — наименее мучительно.       — Слушай, я, конечно, понимаю, что история и правда жуткая, особенно с учётом того, что ещё два месяца назад ты в сверхъестественное вообще не верила… Но, бьюсь об заклад: предки решили избавиться от Семёна не из-за того, что он узнал, а из-за того, как эти знания использовал. Не делай того же, что и он, — и ты будешь в безопасности.       — Не буду. Я ведь пытаюсь изгнать из своей квартиры призраков. Как по-твоему, насколько быстро те, кто убил Семёна, придут к мысли, что я могу использовать полученные знания против их собратьев, и какие эмоции они от этого испытают?       — Мёртвые люди — тоже люди, — возразила я. — Не может быть, чтобы среди них не нашлось вообще никого, кто встал бы на твою сторону.       — А если всё же…       — А если всё же, — усмехнулась я, — то у твоей подруги есть коны среди богов. Уж у Нэйки-то, думаю, управа на мертвяков найдётся.       Настя усмехнулась.       — Хотелось бы в это верить…

***

      — На более низких мощностях то же самое? — сосредоточенно хмурясь, спросил Костя в трубку. — Есть, само собой. Слева сзади рычаг. Сейчас он, по идее, должен быть на максимуме. Переведи его в любое промежуточное положение, это должно… Как это — нет? А с другой стороны? — Он непонимающе тряхнул головой и включил компьютер. Глядя на загрузочный экран на мониторе, продолжил: — Может, сбоку просто не видно? Фонарик включи, что ли… — Воспользовавшись паузой, он открыл какую-то папку и после минуты поисков вывел на экран чертёж. — Нет, он определённо должен быть, я предусматривал регулирование мощности… Так, я сейчас приду, — пряча телефон в карман, Костя виновато посмотрел на меня: — Я быстро, — и вышел из кабинета.       Проследив за тем, как за его спиной задвигается дверь, я вздохнула и посмотрела на монитор. Из-за того, что Костей внезапно овладела какая-то идея, нам уже пришлось задержаться больше чем на два часа. Доставка уже вряд ли работает. Празднование моего первого рабочего дня на новом месте придётся отложить…       С другой стороны, не всё ж коту Масленица. За прошедшую неделю мы успели отметить мой переезд в Ежовск и воссоединение семьи Бялоленьских с мамой и Сашкой, с папой и Сашкой, просто с Сашкой и, конечно же, наедине с Костей. Уж чего-чего, а недостатка праздников в моей жизни определённо не было.       Скучающе вздохнув, я повертела головой. Благо, посмотреть было на что: пользуясь тем, что в Двадцать Четвёртую он попал, уже заслужив статус незаменимого специалиста, да ещё и на должность главы конструкторского бюро, Костя устроил себе на самом нижнем этаже Производственно-технического корпуса такие хоромы, что дух захватывало.       Первое время знакомства с ним я восхищалась рациональностью и объективностью Костиного мышления и искренне не понимала, как такой человек мог настолько резко и необдуманно перейти из одной отрасли в совершенно другую. А потом мы съехались, и мне всё стало ясно. Да, Костя хорошо разбирался в точных науках и проявлял все признаки математического склада ума. Но он был не простым инженером, а изобретателем — можно сказать, художником мира технологий. И, как и все художники, являлся личностью очень и очень творческой, а потому вполне мог время от времени выкидывать трюки, понять которые не было дано никому.       Костя был очень зависим от своего вдохновения. Вернее — старательно делал вид, что зависим от него. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: все те маленькие и не очень прихоти, которые, по его словам, помогали ему удержать вдохновение, на деле имели к его творческому настрою самое косвенное отношение. Поняв это, я тут же без зазрения совести развернула войну против хаоса, царившего в его квартире. Выиграть эту войну мне удалось, но только в пределах дома — вмешиваться в рабочее пространство Кости я не чувствовала себя вправе. Поэтому в своём кабинете он хозяйничал так, как нравилось ему, превращая его в мастерскую, в которой витало вдохновение. Наверное.       Сопоставимый по площади с довольно просторной квартирой-студией, Костин кабинет был самым настоящим логовом изобретателя. В центре возвышалась большая колонна квадратной формы, увешанная какими-то крючками, записками, инстументами и несколькими мониторами на кронштейнах. Колонну окружала прикрученная столешница, на которой ровным слоем лежало множество всего — от шариковых ручек и папок до измерительных приборов и деталек. Но этого пространства Косте явно было мало — ещё на парочке столов, стоящих отдельно, и на многочисленных полках громоздились какие-то полуразобранные механизмы и тубусы, у одной из стен стояла большая исписанная маркером доска. Идеальный порядок был только на столе в дальнем углу (который, как я подозревала по отсутствию рядом стульев, служил исключительно для того, чтобы хранить на нём документы) и на полочке над ним. В глубине комнаты находилась дверь, ведущая в подсобные помещения (конечно, по размерам куда более скромные), — в одном он складировал детали, приборы, инструменты и прочее «нужное», в другом располагался санузел и кровать — время от времени Костя там ночевал.       Что самое интересное — хотя это место, казалось, призвано было подчеркнуть уникальность своего хозяина, его интерьер при этом не выбивался из общего интерьера помещений в учреждениях «Квазара»: футуристический стиль, бело-серые тона мебели и стен — даже атмосфера здесь царила та же, что и во всей Двадцать Четвёртой: всё казалось таким необычным, но вместе с тем было так уютно… а может, это просто я за прошедшие годы привыкла к «Квазару» настолько сильно.       Из раздумий меня вывел телефонный звонок. Костя. Поднося телефон к уху, я вздохнула — я уже понимала, что услышу.       — Ирунь, солнышко, бери машину и езжай домой. Я здесь явно надолго. Понимаешь, рычага здесь действительно нет, а перегрев — это, как бы, ни для какого устройства не хорошо, и получается, что…       — Компьютер выключить? — благоразумно не уточняя, почему они не могут просто отключить перегревающееся устройство, спросила я.       Однако от Костиных разглагольствований меня это не спасло.       — Нет, просто переведи его в спящий режим, может, он мне ещё понадобится, — ответил он. — Может, всё-таки удастся вызвонить кого-то из производственных цехов… Хотя, наверное, лучше уже утром. На каком основании они вообще внесли правки в мой проект, ничего мне не сказав? Вообще, как можно было убрать функцию регулирования мощности? Если бы она была, мы бы проблему решили в течение минуты!.. Нет, я всё-таки попробую кого-нибудь поднять. Пускай они мне объяснят, как они представляют себе снижение мощности без отключения, они должны были это продумать, раз так легко убрали эту функцию…       — Да, позвони им, — согласилась я, готовясь положить трубку.       — Как так можно было вообще? Кто так делает? Всё, теперь ни одна наша разработка не будет запущена, пока я лично не сверю её со своими чертежами. Косячат они, а выгребаю почему-то я…       Не без облегчения я уловила, как на заднем плане его кто-то позвал.       — Всё, милый, — стараясь не выдать своей радости, произнесла я, — я слышу, ты там нужен, больше не отвлекаю.       — Если такие умные, пускай сами шуруют в конструкторское бюро… — ворчливо продолжал Костя. Опомнился он только когда его позвали во второй раз. — Ладно, я пошёл. Извини, что так получается…       — Да что ты, работа превыше всего.       — Только этой работы можно было бы избежать, если бы…       — Всё, иди, спокойной ночи, — отрезала я.       Нашаривая рукой мышку, я задумалась о том, действительно ли Костя в первые годы наших отношений был не настолько многословен, когда дело касалось его работы, или просто я тогда относилась к этому иначе…       Когда я вышла в коридор, дверь закрылась за моей спиной с характерным щелчком. Я направилась к лифтам, но тут уловила боковым зрением какое-то движение и обернулась.       В моём направлении двигалась, уперев обе руки в левый бок, девушка на вид примерно моего возраста, до болезненного худая, но стройная. В ней нетрудно было распознать одну из тех научных сотрудниц (вероятнее всего, младших), которые пришли на эту работу совсем недавно и всеми силами старались продемонстрировать, что, невзирая на юность, занимают свой пост с полным на то правом. Незнакомка была одета в длинные клетчатые брюки и аккуратную рубашку, русые волосы были собраны в тугую толстую косу, перекинутую через плечо наперёд, — сама официальность. Но вот что разительно отличало её от других новеньких — так это выражение лица. В то время как большинство новичков из кожи вон лезли, чтобы понравиться другим сотрудникам, и потому всегда старались выглядеть как можно любезнее, у этой вид был мрачный, почти враждебный, что даже заставило меня напрячься, когда она наконец приблизилась.       — Я дико извиняюсь, — обратилась она ко мне, — а как отсюда выйти? — и вдруг неловко улыбнулась.       От неожиданности у меня вырвался смешок.       — Смотря куда.       — На улицу.       — Нам по пути, — усмехнулась я и кивком предложила ей следовать за мной. — Я, кстати, Ира.       — Настя, — дружелюбно улыбнувшись, представилась она в ответ, однако в следующую секунду снова приняла серьёзный вид.       До лифтов мы дошли в напряжённом молчании. Нажимая кнопку вызова, я думала, чем бы прервать эту тишину, когда вдруг Настя заговорила сама:       — Я здесь первый день.       — Какое совпадение, я тоже! — искренне улыбнулась я тому, что так легко нашлась тема для разговора. — Ты откуда? Или местная?       — Не местная. Я из Краснодара.       Чтобы сообразить, где это, мне потребовалась пара секунд.       — Далековато отсюда. А почему перевелась… если не секрет?       — Я не переводилась. — Настя усмехнулась. — Если вкратце и опустить позорные подробности, то совпало так, что я совершенно случайно незаконным образом получила диплом мифолога, а моя подруга, которая родом отсюда, притащила меня погостить на свою малую родину, — то есть, сюда. И здесь, очевидно, такой дефицит кадров, что они готовы были умолять меня работать на них просто потому, что формально я мифолог.       — Случайно незаконно получила диплом? Это как? — подняла брови я.       — Вообще-то, по основному образованию я хормейстер, — вздохнув, пояснила она. — В студенческие годы я снимала квартиру с однокурсницей, Ликой. У Лики был парень, у парня была мама, которая была в каком-то университете деканом. Деканом факультета мифологии и фольклора. Абитуры у них было кот наплакал, и дабы сохранить хоть одно бюджетное место, — иначе у них приток бы вообще иссяк — шли на аферу: записывали в студенты всякие «мёртвые души». И вот Лика, услышав эту слезливую историю, предложила в качестве такой «мёртвой души» меня. А дело было ближе к концу года, когда я жутко не высыпалась и под вечер уставала так, что забывала, как произносятся слова. Поэтому я никак не смогла вербально выразить своё негодование, когда Лика объявила, что дала кому-то там мой номер. А когда эта женщина мне позвонила и стала несчастным голосом увещевать, что меня зачислят на бюджет, что я могу не приезжать даже на сессии, не писать курсовые и диплом, лишь бы документы подала… я просто не смогла сказать ей «нет». Мне стало её жалко. Я подумала: ну, получу диплом, будет он где-нибудь пылиться на полочке в тёмном углу, и никто даже не узнает, что он у меня есть, — не такая уж востребованная специальность… В общем, начиная с третьего курса института, я как бы училась сразу в двух заведениях. И в обоих очно на бюджете. И в одном никто даже не знает, как я выгляжу. Короче, чтобы сильнее против закона пойти, надо ещё постараться, — она развела руками и почти тут же непринуждённо спросила: — В свою очередь, могу я поинтересоваться, откуда ты?       — Из Первоуральска.       Настя задумалась.       — Первоуральск от Ежовска определённо будет подальше, чем Краснодар… Так что у меня к тебе тот же вопрос: почему здесь?       — Ну, моя история определённо не настолько захватывающая, — усмехнулась я. — Вообще, в «Квазар» я ещё несколько лет назад по связям попала — во-первых, в студенческие годы успела побывать в его поле зрения в качестве задержанной, а во-вторых, на него уже работали мой папа, брат и муж — правда, в разных учреждениях. Года три отработали вместе с мужем — а потом получилось так, что ему прислали приглашение в Двадцать Четвёртую. А у меня тогда госы в аспирантуре назревали. Так что мы подумали и разделились: он уехал, а я осталась. Год мы провели порознь, а теперь, когда у меня есть третий диплом, я тоже перевелась сюда — тем более, что папа с братом тоже здесь.       — Третий? — заинтересованно подняла бровь Настя.       — Ну, типа, бакалавр, магистратура и аспирантура, — махнула рукой я. — Но специальности у меня, кстати, тоже две — я бакалавриат по археологии закончила, а потом на лингвиста перешла.       — Ты археолог? — не потеряла интереса Настя. — О, это такая крутая специальность! Видеть историю своими глазами…       — Поверь мне, на свете нет ничего муторнее, чем искать хоть малейший намёк на то, что за хреновину вы откопали и для чего она предназначалась, а потом пытаться понять, являются ли нанесённые на неё корябушки письменностью или несут сугубо декоративный характер!       Настя рассмеялась.       — По-моему, на свете нет ни одной профессии, которая не была бы муторной для тех, кто по ней работает.       Двери лифта разъехались. Я бодро направилась по коридору.       — Для человека, который здесь первый день, ты довольно неплохо ориентируешься, — заметила Настя.       — А чего тут ориентироваться — главное поворот не пропустить, — я завернула на развилке.       — Если ты не против, я, пожалуй, буду держаться тебя, — неожиданно объявила Настя. — Ты явно видишь во всём этом логику.       — Если ты, конечно, меня найдёшь, — усмехнулась я, немного опешив.       — Найду. Я тебя запомнила. Тем более, что теперь я, вроде как, у тебя в долгу.       — Ещё чего не хватало, — фыркнула я, толкая дверь на улицу. — Можно подумать, я совершила какой-то подвиг.       — В любом случае, спасибо, что провела, — улыбнулась она.       — Обращайся, — хмыкнула я в ответ, и мы разошлись: Настя — к воротам, я — в сторону парковки.

***

      — И почему я не удивлена? — хмыкнула Настя своему собеседнику на том конце провода. — Ну, спасибо, что сказал. Сейчас сами придём… — убирая телефон от уха, она сообщила мне: — Наша попытка в тайм-менеджмент провалилась: он решил, что для прогулок сегодня слишком ветрено. Сейчас позвоню Вадику, чтобы к детям вернулся, и пойдём, — она набрала номер и замерла в ожидании, рассеянно следя глазами за десятком разноцветных курточек, бегавших по детской площадке.       Ждать Вадика — одного из местных воспитателей, напарница которого сегодня на работу не вышла — пришлось недолго. Гораздо больше времени заняло Настино прощание с детьми: несмотря на то, что люди в целом ей, кажется, не особо нравились, детей она очень любила, и они её — тоже. Наконец мы тронулись в путь обратно в здание Зоны.       Со стороны Зона 24 (как, в общем-то и все учреждения «Квазара») выглядела не особо живописно и всякого новичка непременно повергала в замешательство. Настя рассказывала мне о том, как впервые попала за ворота, на которых значилось: «Заповедник «Радостные ежи». Посторонним вход воспрещён», — единственный проход в высоченном бетонном заборе, ограждавшем Зону от взглядов гражданских. Тогда она ещё не знала, куда вообще пришла, и если о назначении множества одинаковых двух-трёхэтажных зданий, похожих на огромные бетонные коробки с окнами, ещё могла догадываться, то дальше её фантазия оказалась бессильна. Пройдя по вымощенным плиткой извилистым дорожкам мимо десятка беспорядочно разбросанных «бетонных коробок», посетитель упирался в спортивную и детскую площадки, и если сам факт их наличия в этом месте недостаточно сбивал его с толку, то их расположение вгоняло всех непосвящённых в ступор в ста процентах случаев: обе площадки примыкали к лесу почти вплотную, не будучи от него никак ограждёнными; между лесом и территорией, на которой хозяйничал человек, в принципе отсутствовало даже подобие забора.       — А что там ограждать? — развёл руками Сашка, когда во время проводимой им для меня экскурсии я спросила у него, почему руководство Зоны не озаботилось ограждением леса. — Там из опасного — хищные ёлки да оплетаи, и те где-то в чаще. Наткнуться на них случайно лес не позволит — у нас с ним договор.       — Так лес всё же настоящий? — переспросила тогда я. — А то я всё время слышу «лесопосадка» да «лесопосадка»…       — Лес вырос не сам по себе, если ты об этом. Но и люди его не сажали. Это одна из форм существования одной разумной аномалии.       Я покосилась на колышущиеся на ветру деревья. Большая Ежовская лесопосадка и прежде казалась мне несколько жутковатой, но после этой новости я поклялась себе никогда даже не приближаться к ней в одиночку.       — Ну, а людям-то вы о нём что говорите?       — Он искусственный. И ничего требующего охраны в нём не водится.       — Тогда почему…       — Потому что какому-то депутату очень сильно потребовалось получить эти территории в личное пользование — то ли он здесь любовницу поселил, то ли наркотики производит, то ли устраивает встречи с рептилоидами — тут мы дали волю фантазии гражданских. Заодно отпали все вопросы по поводу явного несоответствия того, что у нас происходит, тому, что должно происходить в заповеднике.       — И — дай-ка угадаю — о том, что заповедник не является заповедником, наши агенты регулярно напоминают всему городу? Стереотип, что «Квазар» любит прятать вещи на видном месте, вовсе не стереотип?       — А почему бы и не прятать, если это работает? Тем более, было б чего сложного: раз в месяц Информационный отдел выкатывает какую-нибудь дикую статейку о том, как у ворот одна подозрительная фигура продавала другой подозрительной фигуре закрытый чемодан с наркотиками, или как лес ночью горел, и его прилетали тушить инопланетяне, — и если вдруг случится что-то действительно аномальное, никто уже не поверит…       Из воспоминаний меня вырвала Настя, деликатно постучавшая меня по плечу.       — Чего затормозила?       — А? — обернулась я к ней. — Да так… — И вслед за ней направилась к двери в Научный корпус.       Среди задержанных выделялись разумные существа, которым в человеческом обществе делать было совершенно нечего — слишком уж сильно они отличались от людей. Кого-то из них находили квазаровцы, иные приходили сами. Все они шли на сделку: «Квазар» брал на себя их полное обеспечение, а они брали на себя обязательство в любом конфликте принимать сторону своих благодетелей и позволяли «Квазару» использовать их знания и способности в своих целях. Именно у таких существ мы с Настей видели смысл поспрашивать о Байко и Нэйке — не могли же диви быть единственными, кто знал о существовании этой религии.       Большой пушистый чёрный кот оторвался от вылизывания задней лапы, когда дверь открылась, и, так и сидя с высунутым языком, поднял на нас янтарно-жёлтые глаза. Настя застыла на пороге, очевидно, терзаемая той же морально-этической дилеммой, что и я: с одной стороны, он же кот и вряд ли мог смутиться от того, что его застали за банными процедурами, но с другой, ведь он же разумен, так что, может быть, всё-таки мог…       — Мы можем выйти… если помешали, — произнесла Настя.       — Да заходите уж, — приятным бархатным голосом проворчал он. — Вы ведь всего лишь меня отвлекли, и теперь я не помню, где остановился, так что придётся начинать сначала. Одна половина меня будет в два раза чище другой. Всего-то, — он встал, оказавшись в холке мне по колено, и, смерив меня взглядом, сообщил: — Хотим гладить котика — моем руки.       — Мы не только за этим пришли, — вместе со мной направляясь к умывальнику в углу комнаты, сказала Настя. — У нас есть к тебе дело.       — Слушаю внимательно. — Я вздрогнула, когда кот, подойдя сзади, потёрся о мою ногу. — Кстати, насчёт «есть». Кормят не пойми чем, Анастасия Денисовна…       — Баюн, тебя кормят телятиной, — она оглянулась. — И не пытайся доказать, что мне врут в отчётах, я вижу содержимое твоей миски. Но если тебе совсем уж не по нраву, мы можем изменить твой рацион. Я с самого начала говорила, что тебя и курица вполне устроит… — Вытерев руки, она села на диванчик. — Не выделяют нам столько подопытных людей, чтобы хватало ещё и на тебя. Хочешь изменить ситуацию — говори с начальством. Научный и Медицинский отделы даже укажут тебе направление и объяснят, чего просить…       — Меня расстраивает не сам факт отсутствия человечины… хотя и это тоже. Я хочу быть уверен, что это свежее мясо, убитое, а не умершее естественной смертью.       — То есть, по-твоему, люди, включившие в твой рацион телятину, готовы экономить на качестве твоего питания? — хмыкнула я.       — Вот именно, — согласилась Настя. — Тем более, что за один день ты убитую тушу не съедаешь, а на второй уже отказываешься и требуешь свежего. Убытки, знаешь ли.       — К делу, — встряла я. — Ты что-нибудь знаешь о Байко и Нэйке?       — Что-нибудь — знаю. — Кот запрыгнул мне на колени и принялся моститься. Я поморщилась, чувствуя, что завтра все ноги будут в синяках. — А что конкретно вас интересует?       — В первую очередь — Изъявители Воли. — Я провела рукой по длинной чёрной шерсти, и Баюн зажмурился от удовольствия. — С недавних пор я стала одной из них и не имею ни малейшего понятия, что мне делать.       — Для начала нужно связаться со служительницами Нэйки, — подставляясь под мою руку, произнёс кот.       — В процессе, — отозвалась на это Настя.       — Тогда ждать. Пошаговый план действий могут дать только они. Можете попробовать поискать второго — лишним точно не будет.       — Второго? — переспросила я.       — Изъявителя Воли Байко, вашего напарника. Одним созиданием врага не победишь, равно как и одним разрушением. Поэтому нужны двое. Обычно Изъявитель берёт на себя силовую часть вопроса, а Изъявительница занимается переговорами и восстановлением всего, что было разрушено в ходе борьбы.       — Угу… — кивнула я. — А… где его искать? Я имею в виду, мы с ним хотя бы в одном городе находимся?       — Все записи о том, где и как появляются Изъявители, хранятся в храмах… Левую, левую. — Баюн подставил мне щёку. — Но если рассуждать логически, то очевидно, что призывать двух человек с разных концов Земли для совместной работы — так себе идея. Тем более, что обе призывающих сферы создаёт Нэйка.       — Ясно… — протянула я. — Тогда ещё один вопрос: какого рода задания обычно выполняют Изъявители? Хотя бы примерно?       Баюн задумался, затем ткнулся лбом мне в руку, намекая, что его надо продолжать гладить. Я ощутила, как он, урча, начал переминаться передними лапами и с опаской опустила глаза на обнажившиеся острые когти, неестественно блестящие, будто железные.       — Слушай, спрячь их, а, — не выдержав, попросила я. — Не по себе от них как-то.       — Не беспокойтесь, урон я могу нанести разве что вашей одежде, — промурлыкал кот, но переминаться перестал. — Если обобщить, то обычно Изъявители борются с теми, кто пытается нарушить равновесие, — с желающими сосредоточить всю власть в своих руках, истребить какую-то расу или просто творить хаос развлечения ради. Если брать конкретные примеры, то именно они, например, убедили детей Нэйки уступить бо́льшую часть планеты людям. И их же руками было убито множество существ, которые могли бы уничтожить Землю или отдельные её части.       — Ничего такого, с чем не смог бы справиться «Квазар», — ободряюще заметила Настя.       — Вот только справляться придётся не ему, а одной мне, — мрачно заметила я, но с надеждой скосила глаза на Баюна.       — Почему одной? Вас будет двое. И заручаться чужой помощью Изъявителям вовсе не запрещено, а очень даже желательно.       — Это радует, — усмехнулась я и устремила задумчивый взгляд в пространство. — Ну, а в целом… что ещё о них известно? Кто они обычно, как связываются с богами и узнают, что от них нужно?       — Известно очень мало. Предания сообщают исключительно о том, как они спасли мир, и то не больно-то подробно, да и увековечены, я уверен, далеко не все случаи. Храмы стараются, чтобы эта информация не проникала за пределы их библиотек.       — Если только их служители знают о том, как всё обычно происходит в жизни Изъявителей, — стараясь скрыть свою досаду, произнесла я, — то почему бы Байко и Нэйке не выбирать себе помощников из них? Гораздо проще же.       — Боги не выбирают Изъявителей, — покачал головой Баюн. — Они просто оставляют призывающие сферы на земле, а те мужчина и женщина, что их коснутся, становятся их помощниками — это могут быть и служители, и те, кто о Байко и Нэйке вообще мало слышал. Конечно, если Изъявитель слишком мал или недостоин, у него могут отобрать силы и бросить жребий снова, но конкретным лицам камни никогда не подкидывают… так, по крайней мере, считается. Хотя я сталкивался с мнением, что на самом деле всё не так уж и случайно. И служители богов не становятся Изъявителями по одной простой причине — они мало того что живут всю жизнь в храмах, так ещё и храмы эти находятся под землёй. А проблемы решать в основном приходится на поверхности, где служители попросту не сориентируются. Поэтому боги предпочитают тех, кому не придётся тратить много времени на адаптацию и долго искать способы, как справиться с угрозой.       — Так ты считаешь, что меня могли выбрать намеренно? — подняла брови я.       — Это вероятно, — уклончиво ответил он. — Я лишь пересказываю то, что знаю.       Я пожевала губы в задумчивости.       — Пожалуй, на сегодня мне пищи для размышлений достаточно. Но я ещё обязательно приду.       — Так скоро меня покидаете? — вздохнул Баюн. — А если я скажу, что мне грустно и одиноко?       — А тебе грустно и одиноко? — хмыкнула Настя.       — Допустим.       — Не понимаю, за что тебя считают искусным манипулятором… — хмыкнула она, но вместо того чтобы встать, протянула к нему руки.       — За то, что мне потакают, даже понимая, что я халтурю, — усмехнулся он, перебираясь к ней на колени.