Глава 4: Стабильность — признак мастерства
7 июня 2022 г., 10:42
Парень, подошедший ко мне, выглядел так, будто начал работать совсем недавно. Меня это немного огорчило.
— Сразу хочу предупредить: у меня довольно трудно найти вену, — сообщила я.
Как и любого другого медика, его это сообщение, естественно, не обрадовало.
— Ну, — развёл руками он, — ведь находили же раньше. И мы найдём.
Логика была, ничего не скажешь, железобетонная.
Машинально сжимая и разжимая кулак левой руки, я следила за тем, как он ощупывает мою руку. Длилось это, наверное, минуты две, но наконец, нащупав что-то, он протёр мне сгиб локтя спиртом, ещё раз для верности пощупал… и, ослабляя жгут, сказал:
— Так, давайте другую.
Я безропотно повиновалась — за все эти годы мне уже стало ясно, что не имеет никакого смысла что-либо говорить, пока не спросят. Вопрос же последовал уже через минуту, после тяжёлого вздоха:
— А откуда обычно берут?
— Где найдут — там и берут, — честно ответила я. — Когда из правой, когда из левой. Иногда из запястья.
Последний вариант ему явно приглянулся, но к поискам вены на левой руке он снова приступил на сгибе локтя. Наконец парень потянулся за иглой. Я внимательно следила за тем, как он снимает с неё колпачок и игла приближается к моей коже.
Я где-то читала, что если в момент укола вдохнуть, не почувствуешь боли. То ли это было неправдой, то ли я не умела подловить тот самый момент.
Парень подсоединил пустую пробирку, и мы оба посмотрели на неё, ожидая, когда она начнёт наполняться кровью. Несколько секунд спустя мы поняли, что наших ожиданий она не оправдывает.
— Не попал, — констатировал парень и попробовал поправить иглу.
Кровь в пробирку упорно не лилась. Я не выдержала и всё-таки сморщилась от тупой боли, которую мне причиняло ворошение иглы под кожей.
— Вы глаза закройте, — участливо посоветовал парень.
Я вымученно улыбнулась.
— Мне не страшно, — из горла вырвался нервный смешок. — Мне больно.
— Тимур! — окликнула его из-за перегородки женщина, тоже бравшая у кого-то кровь. — Я, конечно, понимаю, что барышня симпатичная, но люди-то ждут!
— Да я в вену попасть не могу! — отозвался Тимур, вытаскивая наконец иглу из моей руки.
— Ну, кто ж тебе виноват, что у тебя руки из жопы, — проворчала женщина, являя себя и отбирая у него иглу. Она оказалась довольно пышной дамой лет шестидесяти. Мне почему-то показалось, что её непременно зовут Галина.
— Нет, тут вовсе не в нём дело, — вступилась за Тимура я. — У меня действительно вены довольно глубоко, порой их и правда ищут очень дол… Ай!
Почти не примеряясь, Галина всадила иглу мне в руку. Пробирка сразу же начала заполняться тёмной кровью. Галина выразительно взглянула на Тимура — мол, смотри, как надо — и удалилась.
Выйдя из медкорпуса, я разогнула наконец согнутую в локте руку — прижимай салфетку, не прижимай, синяк всё равно останется. Несколько секунд постояла, соображая, как отсюда добраться до столовой, и вместе с ещё несколькими людьми зашла в подъехавший лифт.
— Ирина. — Низкий, похожий на мужской, голос заставил меня инстинктивно вздрогнуть. Я обернулась.
— З-здравствуйте, Евгения Александровна. А я вас и не… — Я прикусила язык, чтобы не ляпнуть «не заметила», — не узнала…
Протиснувшись между двумя сотрудниками, глава Научной службы подошла ко мне ближе, и от этого сердце пропустило удар. Вообще говоря, это была очень глупая реакция: Евгения Александровна вовсе не выглядела угрожающе — мало того, что телосложения она была худощавого, так ещё и выглядела лет на восемьдесят. Да и славы дурной за ней вроде не было — напротив, многие отзывались о ней не только как об отличном руководителе, но и как о прекрасном, понимающем человеке. Но все её несомненно положительные качества сводило на нет выражение лица: радости и горести она встречала с одинаково строгим и серьёзным видом, похвалы и упрёки высказывала одинаково ровным и отстранённым тоном. Всё это заставляло усомниться в том, что она вообще является человеком, а идеально ровная, уверенная осанка, всегда аккуратная причёска и неизменный макияж только усиливали производимый эффект.
В своё оправдание я могла сказать только одно — такая реакция была не у одной меня, практически все сотрудники, независимо от опыта работы, робели в присутствии Евгении Александровны. Даже Сашка, которому робость и неуверенность были чужды, признавался, что под её взглядом начинает теряться.
— Как новые свойства? Осваиваете? — спросила она.
— Ну… потихоньку, — уклончиво пробормотала я, чувствуя себя так, будто не выполняю план.
— Вы ведь сейчас как сотрудник числитесь на больничном. Не работаете. — От того, что она так безэмоционально констатировала эти факты, мне стало дико неуютно, и возникло желание извиниться. — Это нехорошо. Вам нужно заниматься продуктивной деятельностью, иначе вы тут быстро волком завоете. К тому же, надо отрабатывать своё содержание.
— Я бы и рада, — честно ответила я, — но коллеги говорят, что делать-то пока особенно и нечего…
— Найдём мы вам занятие, не беспокойтесь. Но, — Евгения Александровна выразительно взглянула на меня, — имейте в виду, что пока вы в статусе задержанной, мы не имеем права доверять вам то, что доверяем обычно. Будете помогать младшим научным сотрудникам.
— Ну… не вопрос, — пожала плечами я и даже сделала попытку улыбнуться. — Я не привередливая. Думаю, сработаемся.
— Я тоже так считаю, — кивнула она. — Тем более, думаю, вас примут с энтузиазмом — как-никак, вы автор словарей, по которым они работают… Однако, мой этаж.
— До свидания, — пробормотала я, пропуская её к раздвинувшимся дверям и тихонько выдохнула. Сердце бешено колотилось. Ну ведь, казалось бы, вполне невинный разговор, с чего так нервничать?.. Чтобы не думать ни о словах Евгении Александровны, ни о своей реакции, я подняла глаза на табло.
И обнаружила, что свой этаж я за разговором пропустила.
***
— Давай-давай, Ирка, я в тебя верю! — ободряюще орал Сашка прямо над моим ухом. — Шею не вытягивай, пресс напрягай, — куда более сдержанно советовал папа. — Да напрягаю я, — прокряхтела я. — Не помогает. Действительно, не помогало — вот уж прошло две минуты, а дальше лопаток оторвать спину от пола у меня так и не получилось. Выдохнув, я уронила голову на ковёр. — Не могу я. Всё. — Ни подтянуться, ни отжаться, ни пресс качать… Вы зачем такого задохлика родили? — проворчал Сашка. — Зато я за то, что задохлик, получаю пособие по инвалидности, а ты дурак за бесплатно! — Я с силой пихнула брата локтем. — Я дурак за идею! — встрепенувшись, изрёк он. — Цыц, оба! — рявкнул папа. И добавил уже спокойнее: — А чего ты от неё ожидал — человек за двенадцать лет жизни физкультуру только на картинках видел… — Неправда, — возразила я. — В садике я вместе со всеми делала зарядку. Папа фыркнул. — Ну да, зарядка в детском садике — это ж физподготовка уровня школы олимпийского резерва… — Нас заставляли доставать пальцами до пола и складываться пополам! — Для нормального человека это не подвиг, — заметил Сашка. — Ладно, — встрял папа. — Будем прокачивать пресс другим упражнением. — И, поймав мой недоверчивый взгляд, улыбнулся и добавил: — Нужно делать то, что ты у нас любишь больше всего, — кататься по полу. Смотри. Он обхватил руками колени и подался вперёд, а затем, оттолкнувшись ногами, повалился спиной на пол. Как неваляшка, вернулся в исходное положение и снова оттолкнулся. — О, прикольно, я тоже так хочу! — радостно воскликнул Сашка и, точно так же обхватив руками колени, принялся кататься по полу. — Ирка, присоединяйся! Я обняла руками ноги и, глядя на папу с братом, тоже начала раскачиваться взад-вперёд. Только вот качнуться настолько сильно, чтобы повалиться на пол, у меня не получалось. — Нет, Ира, это ты изображаешь не спортсменку, а психа в дурдоме, — беспощадно раскритиковал меня отец. — Возьми хорошую амплитуду и оттолкнись ногами. Амплитуду, которую я взяла, назвать хорошей можно было с очень большой натяжкой, но мне удалось добиться прогресса — теперь я зависла, опиралась о пол одной только пятой точкой. И осознание этого факта вкупе с пронзившей пресс болью и задрожавшими от напряжения ногами привело меня в такой ужас, что я инстинктивно разомкнула руки в попытке удержать равновесие и, неловко дёрнув конечностями, повалилась назад, на локти. — Ну, почти же! — со смесью ободрения и осуждения в голосе воскликнул папа. — Что не так? — Страшно… — пробормотала я. — Ниже пола не упадёшь, — уверенно заявил он. — Давай ещё раз. Я снова обняла руками колени и начала понемногу качаться взад-вперёд. — Р-раскачаем этот мир-р!.. — Санька, цыц! Несколько раз снова неловко рухнув, я наконец смогла, зависнув на одной пятой точке, сгруппироваться и позволить себе медленно крениться назад. — Копчик больно! — пропищала я, а затем с глухим «бух» приземлилась спиной на ковёр. — И позвоночник тоже… Лёжа на полу, я несколько раз лягнула воздух ногами в попытке обратным путём принять исходное положение. Получилось у меня только завалиться набок. — Камээ́с, — вынес вердикт Сашка. — Потому что амплитуду маленькую взяла, — наставительно отметил папа. — Раскачалась бы как следует — и тебя бы обратно вернуло безо всяких брыканий. Колебательное движение по физике не проходили ещё? — Да куда ей, в шестом классе, — пренебрежительно фыркнул Сашка, — им там пятёрки ставят уже за то, что они градусник термометром называют. — А ты завидуй молча. — Я показала ему язык. — Закончили пререкаться, второй подход, — прервал нас папа. — Возьми разгон как полагается, Ира. Разгон «как полагается» мне не помог, зато неожиданно помогло перехватить ноги под коленями. Я сумела прокатиться туда-сюда целых два раза. — Плохо, но сойдёт, — резюмировал отец. — Закрепляем успех. — А может, не надо? — жалобно взмолилась я. — У меня, кажется, уже синяк во всю спину. И на копчике тоже… Папа с Сашкой смерили меня взглядами. — Ну, не задохлик ли? — подытожил Сашка. — Бедося… — цокнкул языком папа. — Ну, а что я могу поделать, если кости наружу? — Нарастить на них мясо, — авторитетно заявил Сашка. — Качаться надо. — С удовольствием начну, как только ты мне найдёшь хоть одно упражнение на прокачку мышц копчика, — я воинственно скрестила руки на груди. — Тут дело ещё проще — надо коврик подстелить, — усмехнулся папа. Затем, поймав мой несчастный взгляд, вздохнул: — Ладно, продолжим завтра. — Не куксись, Ирка, — вставая с пола, Сашка хлопнул меня по плечу, — это оно на первых порах неприятно. В ходе интенсивной тренировки выделяются эндорфины, благодаря которым от спорта начинаешь кайфовать. Так что ещё пристрастишься. «Я-то? К спорту? — про себя хмыкнула я. — Чего ещё пошутишь?»***
— Давай, Ирище, ты смогёшь! — кричал Сашка, подбегая ко мне то с одной, то с другой стороны. Мне жутко хотелось рявкнуть на него, чтобы не отвлекал, но тогда я бы растеряла всю концентрацию окончательно, и пришлось бы начинать сначала. Я не хотела прерывать почти уже доведённую до конца работу и потому, стараясь его игнорировать, изо всех сил концентрировалась на тёплых потоках энергии в своих руках, и на закопанном в листве каштане, в который её устремляла. Наконец из-под слоя опавших листьев показался росток. — Моя сестра! — Сашка хлопнул меня по плечу с такой силой, что, может быть, даже оставил бы синяк, не будь я в тёплой куртке. — Я в тебе не сомневался. — И у меня получилось бы быстрее, если бы ты не орал, как резанный, — заметила я. — По-моему, все белки в этом лесу теперь в курсе, что ты в меня веришь. — Тут белки не водятся, — сообщил Сашка. Затем, подойдя к ростку, присел около него на корточки и дотронулся до листьев. — Это круто, особенно по сравнению с тем, что было поначалу. Я, правда, не совсем понимаю, как это поможет тебе при спасении мира. У зла аллергия на пыльцу? — Вообще говоря, энергия, к которой я имею доступ, теоретически может позволить мне создавать не только растения, — заметила я. — Просто раз уж именно в такой форме она у меня прорывается наружу, мы с куратором решили, что нужно начинать с этого. — В любом случае, я рад, что ты делаешь успехи. — Он поднялся. — А что там с твоим медосмотром? — Ещё не закончили, — ответила я, — но исходя из того, что уже есть, по другим пунктам изменений тоже быть не должно. Кровь идеальная, энцефалограмма и рентген вроде тоже, зрение не упало. После расшифровки ЭКГ, как обычно, встревожились из-за небольших отклонений в ритме, но потом выяснили, что я холерик, и успокоились. Короче говоря, всё прекрасно — даже глистов не нашли. А ещё в этот раз у меня на кардиограмме не проскакивала блокада. Конечно, её ещё наверняка засечёт холтер, и всё-таки… — Блокада? — переспросил Сашка. — Какая блокада? — Да всё та же, что тогда появилась… Лет десять уже с ней хожу. Я разве не рассказывала? — Я на секунду задумалась, копаясь в памяти. — Рассказывала! И ты потом ещё будешь удивляться, почему я с тобой почти ничем не делилась, когда ты уехал! О чём с тобой говорить, если ты даже такие серьёзные вещи не запоминаешь… — Да ты так рассказываешь, что хрен чего поймёшь! — И он фальцетом, передразнивая меня, затараторил: — «Сказали, что у меня что-то не так с аортой… или с миокардом… Я, в общем, не запомнила, как оно называется, но суть в том, что кровь куда-то там не туда идёт, и есть риск, что что-то там порвётся, и её пойдёт туда ещё больше, и тогда меня надо будет оперировать повторно… Ну, а чувствую я себя нормально!» — Рассказываю: это случилось ровно за полгода до появления коронавируса. — Я развернулась и побрела обратно в сторону здания Зоны. — Мама тогда сказала, что в пятнадцать лет пора уже приучаться к самостоятельности и впихнула меня в кабинет ЭКГ одну. И на этом ЭКГ у меня появилась атрио… вентрикулярная блокада первой степени. Это означает, что импульс, который заставляет сердце биться… —… иногда проходит медленней, и удар получается с задержкой, ага, — закончил за меня Сашка. — Ну, короче, ты понимаешь, почему кардиолог сказала, что поводов для паники она в ней не видит, — кивнула я. — Для перестраховки, конечно, меня направили на холтер, но там она не проявилась. Сошлись на том, что я просто переволновалась во время ЭКГ, и успокоились. Два года блокаду не засекали. А потом, как ты помнишь, перед совершеннолетием я прилегла на плановый осмотр в областную больницу, и там холтер опять её показал. И вот тут-то началось… — я хмыкнула. — Врачи решили, что в этом виноват коронавирус, а на моё замечание о том, что блокада-то появилась раньше, чем началась пандемия, сказали: «Много ты понимаешь в кардиологии!» — и отправили меня сдавать тест на антитела. — А, это помню, — кивнул он. — Антитела у тебя нашли, выписали зачем-то противовирусные, ты пожаловалась мне, я пацанам, и мы всем курсом решили, что если по профессии на всех рабочих мест не хватит, подадимся в твою больницу — хуже точно не сделаем. — Ага, — кивнула я. — Только это ведь не конец истории. На следующий день после вынесения вердикта врачей что-то куда-то клюнуло, и они вдруг осознали, что сценарий, в котором побочные эффекты коронавируса проявляются за полгода до появления самого коронавируса, какой-то нереалистичный. И они отправили меня на анализ на герпес — который, к слову, у меня никак не проявлялся. А когда анализ показал его наличие, радостно объявили, что именно он и является причиной всех моих бед… — Включая противный характер? — Этого не уточнили. — Я усмехнулась. — Просто сказали, что из-за герпеса у меня в сердце, скорее всего, начался воспалительный процесс, и блокаду вызвал именно он… Сашка смерил меня взглядом, а затем, положив руку мне на плечо и доверительно заглянув в глаза, спросил: — А как же ты, деточка, с воспалительным процессом в сердце по земле-то до сих пор ходишь? — А все врачи, к которым потом попадала в руки моя выписка, задавали мне этот вопрос! — хмыкнула я. — Тем более — учитывая, что единственным свидетельством этого процесса были сказанные уверенным тоном слова моего лечащего. Но этот крутой диагноз, между прочим, ещё не был дном. Знаешь, что мне кардиолог в студенческой заявила, когда узнала, что у меня порок сердца? «Ну, это пройдёт, когда родишь!» Сашка расхохотался, и я, не выдержав, тоже прыснула. Отсмеявшись наконец, он посмотрел на меня с улыбкой, но улыбка эта была грустной. — Не делай такое лицо, — скривилась я. — А какое делать? Ведь это же всё… — Он вздохнул. — Это не смешно нихрена. — И что теперь, плакать, что ли? — парировала я его любимой фразой. Сашка усмехнулся и промолчал. Я подняла глаза на тёмное небо, которое понемногу затягивали тучи. Действительно, всё это не было смешно — ни эти мои похождения по врачам, ни причина, по которой мне приходилось их совершать. Причина, по которой у меня на груди белел длинный тонкий шрам. Причина, по которой я была в долгу у богов — ведь иначе, чем вмешательством высших сил, мою историю объяснить было никак нельзя. Мне скоро полгода. Папа ещё на работе, а Сашка в садике, и ничто не мешает маме наблюдать, как я предпринимаю первые в своей жизни попытки самостоятельно сесть. Она уже представляет себе, как отреагирует мужская половина семейства, когда вечером она сообщит им эту радостную новость… И тут замечает, что что-то не так: я начинаю синеть и задыхаться. Первая мысль — подавилась… но чем? Звонок в скорую, отчаянные и бесплодные попытки избавиться от постороннего предмета в лёгких, мучительно долгие полчаса — и наконец врачи откачивают меня, но ответа на вопрос, что со мной произошло, дать не могут. Когда ситуация повторяется, становится ясно, что это не случайность. Два месяца хождений по больницам — и наконец диагноз: дефект двух сердечных клапанов и открытый атриовентрикулярный канал. Слова кажутся абсолютно непонятными, ясно только одно: если в ближайшее время не провести операцию, до года я не доживу. Операция стоит огромных денег. Неведомым образом (сейчас я уже понимала, что, вероятнее всего, не обошлось без помощи «Квазара») папа находит возможность оплатить необходимую сумму. Но тут больница отказывается проводить операцию: у меня слишком маленький вес, на таких малышей оборудование не рассчитано. Счёт идёт на недели, а массу я не только не набираю, но и теряю. Кардиолог предлагает радикальное решение: анаболики. Как только удаётся набрать нужный вес, мама вместе со мной едет в соседний город, надеясь, что к моменту приезда следов препаратов в моей крови уже не останется. Назначают дату операции. Предупреждают: шансы того, что я её переживу, не так уж и высоки. Несколько дней проходит в тревожном ожидании. В ночь перед операцией у меня поднимается температура. Большего ужаса мама не испытывала даже в тот день, когда впервые проявилась моя болезнь: врачи ни за что не рискнут положить меня на операционный стол в таком состоянии и предпочтут перенести операцию. Но у меня остались считанные дни, прежде чем мне уже перестанет быть нужным какое-либо лечение. Как она смогла сделать это втайне от врачей — она никогда не рассказывала, но в ту ночь она накачала меня ударной дозой антибиотиков, решив: если мне всё же суждено выжить, то я выживу, а если ей предначертано ехать домой с гробом, то какая разница, от чего я умру. Никто не узнал о том, что у меня поднималась температура, и о том, как её сбили. Я вошла в число немногих детей, переживших операцию на «сухом» сердце. Но это был ещё далеко не конец — дальше нас с мамой ждала реабилитация, моя морфиновая ломка и, наверное, ещё много такого, о чём она не хотела рассказывать нам с Сашкой. Спокойнее не стало даже когда нас выписали — я вовсю рвалась ползать, а мама боялась, что из-за какого-нибудь моего падения или неудачного движения разойдётся шов, и потому всячески мне мешала. Но если уж ребёнку что-то взбрело в голову, его так просто не остановишь — и я начала пытаться ходить. От этого, с одной стороны, всем было ещё страшнее, — с высоты своего роста падать-то повыше — но с другой стало спокойнее — уж наверное если бы у меня остались какие-то серьёзные проблемы, я бы так не активничала… Всё это не было смешно. Но и меня, и Сашку родители всё равно приучили относиться к этому с юмором — потому что со всеми трудностями в нашей семье было принято справляться с улыбкой на лице. Так было проще. — Тебе разве не туда? — кивнула я в сторону поворота к парковке, когда Сашка продолжил следом за мной путь ко входу в здание Зоны. — С тобой пройдусь, — покачал головой он. — Зачем? Он усмехнулся. — Ты ведь так и не объяснила мне, что вы с Костей от меня скрываете. Я неловко поджала губы — об этом я уже напрочь забыла. — Он не человек, я прав? — переступая следом за мной порог, допытывался Саша. — Давай поговорим об этом у меня, — ответила я. — Оборотень? — Я метнула в него испепеляющий взгляд, но он, кажется, неверно его истолковал: — Да, точно, ты же их терпеть не можешь… Тогда… русал? Не знаю… дракон? Что-нибудь вроде мелкого божества? Крупного божества? — Ради всего святого, Саша, ну что тебе не ясно во фразе «поговорим у меня»? — рыкнула я. — Гном! — уверенно объявил Сашка, и его возглас эхом разнёсся по коридору. У меня невольно вырвался смешок. — А тебя не смущает, что он метр восемьдесят два? — Переросток, — с дурацкой улыбкой отозвался он. — Мутации — дело такое… Я рассмеялась. Мы наконец подошли к двери моей камеры контроля. — Нет, он не гном. — Я приложила палец к биометрическому замку. Лампочка около него загорелась зелёным светом. Раздался щелчок, и дверь отодвинулась в сторону. — Ты помнишь сказки, которые рассказывала нам бабушка Маня? — И хотел бы — не забыл бы, — усмехнулся Сашка, входя вслед за мной. — Кое-кто ведь просил бабушку повторять их, пока не выучил наизусть. — Это были не просто сказки. Дивьи люди существуют, Саша. Я нашла их. Хотя если быть точнее, они нашли меня. Он, видимо, хотел, по своему обыкновению, отпустить весёлый комментарий, но увидев моё серьёзное выражение лица, ограничился тем, что заинтересованно поднял бровь. Скинув куртку и повесив её в шкаф, я села на кровать, и он устроился рядом, положив свою около себя. — Помнишь то лето, когда мы ездили с Аней на Таганай, а потом меня позвали участвовать в экспедиции, и я пол-лета не выходила на связь? Никакой экспедиции не было. Я находилась в одной из Зон «Квазара», потому что… — я запнулась. — Нет, пожалуй, начать следует не с этого. Взяв небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями, я приступила к рассказу: — Костя относится к расе, которая называет себя дивями. Диви появились на Земле гораздо раньше людей, но следы своего пребывания тщательно скрыли или выдали за наши. С биологической точки зрения от нас их отличает только наличие аномальных способностей — они называют их дарами. И именно дары — вернее, попытка от них избавиться — и были причиной, по которой диви создали людей. Дело в том, что некоторые способности имеют свойство развиваться и проявляться очень бурно, причём их развитие начинается ещё в очень раннем возрасте. Хорошо, когда способность относительно безобидная — скажем, быстрая регенерация. Но если речь идёт, скажем, о чём-нибудь вроде огненных шаров, то бесконтрольное проявление такого дара легко может обернуться несчастным случаем. Бывают также дары, которые по той или иной причине «съедают» носителя, влияя на его физическое и ментальное здоровье, — иногда это специфика самого дара, а иногда ребёнок настолько боится проявления своих способностей, что запирает их в себе. «Спокойные» дары — явление довольно редкое. И, думаю, тебе не стоит говорить о том, насколько высокой в связи с этим у дивей всегда была детская смертность. Диви развивались очень быстро. Тот факт, что до взрослого возраста доживал далеко не каждый, стимулировал их развивать науку в поисках ответа на вопрос, как можно снизить смертность. Но даже тогда, когда в каждом доме появился компьютер, когда уже стало возможным излечивать многие опасные болезни, никто так и не смог найти способ сделать развитие дара безопасным для носителя. Постепенно крепло мнение, продвигаемое самыми видными учёными: будущее за дивями без даров. Такие тоже были: ген, отвечающий за врождённое формирование искры, имел парный рецессивный, из-за которого иногда дети рождались неодарёнными. Когда учёные нашли способ заменять одни гены другими и смогли поставить это на поток, каждая семейная пара получила возможность сдать свой генетический материал и получить эмбрион, у которого этот доминантный ген заменён рецессивным. Поначалу планировалось, что одарённые просто постепенно выродятся, ведь все дети будут рождаться уже с модификацией. Но, естественно, далеко не все диви законопослушно позволяли государству лишать их детей даров. Уничтожать таких детей было признано негуманным, и потому когда первое поколение неодарённых выросло, среди их потенциальных партнёров оказалось довольно много одарённых. И такие смешанные пары тоже далеко не всегда заводили детей по установленной схеме. Естественно, высших это не устраивало, ведь цель была — уничтожить искру. Тут учёные предложили новый план: вместо того, чтобы изменять уже существующую цивилизацию, набрать от доноров побольше генетического материала и создать новую, изолированную от дивей. Так и появился проект «Люди». Конечно, поначалу очень хотелось, чтобы люди сразу оказались на том же уровне развития, что и диви, но без контакта между цивилизациями это было невозможно, поэтому первому выращенному поколению людей, как только они стали способны к самостоятельной жизни, стёрли память и выпустили на вольные хлеба. Было решено так: раз уж дивям суждено вымереть, то особо в природных ресурсах они не нуждаются, и можно уступить всю поверхность планеты людям. Дивей добровольно-принудительно переселили в подземные города. И вот представь себе ситуацию: проект «Люди» идёт полным ходом, новая цивилизация развивается, а старая более-менее уже смирилась с неизбежным концом... и тут кто-то разрабатывает методику «успокоения» дара, при которой он не представляет угрозы для носителя и его окружения! И успешно доказывает её эффективность. Сашка хмыкнул. — Естественно, встал вопрос о том, что теперь делать с людьми, — продолжала я. — Истребить — вроде как-то не совсем гуманно, да и переселять всех дивей обратно — тоже процесс не из простых и не из дешёвых. Тем более, что обратно переезжать мало кто захотел бы. Пропаганда, устроенная во время переселения, не соврала, и под землёй оказалось даже комфортнее, чем наверху. Здесь была создана система климат-контроля, круглый год поддерживавшая оптимальные условия, а территорию делили и занимали так, как это было удобно, создавая необходимый рельеф и почвы искусственно. Мне довелось побывать в одном из их подземных мегаполисов — точь-в-точь как на наших картинках, изображающих будущее: на каждом шагу передовые технологии, погода всегда прекрасная и, Саша, насколько же там чисто, в самый пик сезона аллергии я была как огурчик… — Я кашлянула. — В общем, решили оставить всё, как есть, и просто не заикаться, что есть вариант сделать как-то по-другому. Для наблюдения за людьми и взаимодействия с ними на поверхности диви создавали специальные секретные наблюдательные пункты, а для управления этими пунктами был учреждён целый орган — Совет Смотрителей. Сашка нахмурился. — Совет Смотрителей? — А-га, — кивнула я. — И нет, это не совпадение, что орган, управляющий «Квазаром», называется точно так же. В обязанности Совета Смотрителей входит наблюдать за развитием человеческой цивилизации и следить, чтобы другие расы, воспользовавшись своим преимуществом в виде дара, не попытались подмять людей под себя… — И это удобно делать, развернув на поверхности организацию, подобную «Квазару», — продолжил за меня он. — И не только это. В какой-то момент кто-то стал популяризировать мнение, что люди — плоть и кровь дивей, поэтому надо бы интегрировать их в общество аномальных существ. Именно для этого и был создан «Квазар» — набирая в свои ряды всё больше людей и давая им понять, что так называемые аномалии не так уж опасны и страшны, он должен подготовить их к объединению с другими расами. Именно поэтому структура «Квазара» так похожа на структуру государства — в итоге он и должен стать одним большим государством, сменив существующие. — И как продвигается, успешно? — Думаешь, если бы всё шло успешно, спустя почти двести лет с момента основания «Квазара» ты бы узнал об истинной причине его появления от меня и при таких обстоятельствах? — хмыкнула я. — Ту фазу, в которой «Квазар» находится сейчас, он должен был пройти ещё по крайней мере семьдесят лет назад, а по плану — намного раньше. Но, как видишь, прошла уже куча времени, а дальше ничего не движется. — Стабильность — признак мастерства, — философски отметил Сашка. — Сомнительного, конечно, мастерства, но всё же… — Я не знаю, почему дальнейшая интеграция не идёт, — призналась я. — Очень многие расы — те же русалки, к примеру — давно привыкли жить в симбиозе с людьми, да и диви вроде бы с превеликим удовольствием вливаются в наше общество. Кто-то действительно настолько любит людей, что селится рядом с ними, кто-то хочет быть поближе к природе, — всё же, между солнечным светом и светом подземных ламп есть разница — а Костя, например, переехал просто потому, что ему захотелось смены обстановки. Да и желание приобщить людей к своему миру у них в последние десятилетия было очень сильно. Настолько сильно, что одно время энтузиасты из дивей даже практиковали превращение людей в себе подобных. Они создавали так называемые места силы. Для таких мест выбиралась какая-нибудь пещера поуединённее и позатеряннее, и в ней прикапывалось специальное устройство. Выбрав достойного стать одним из дивей, его торжественно приводили на место силы, ставили туда, где было закопано это устройство, и оно каким-то образом вселяло в человека искру. Создатели этого инновационного метода писали, что единственными, для кого эта процедура представляла опасность, были сами диви, поскольку устройство, не будучи по природе своей жадным, одаривало искрой и тех, у кого она и так была, а это могло и убить; люди же, согласно их утверждениям, страдали только в исключительных случаях. Я наткнулась на одно из мест силы на Таганае. Именно так я с дивями и познакомилась. Ты, наверное, даже не удивишься, когда я скажу, что место для ночёвки в ту роковую ночь выбирала я. Я исходила из самых лучших побуждений: за Откликным гребнем ветер дул не так сильно. Посреди ночи нас с Анькой разбудил какой-то голос: слов было не разобрать, но речь казалась русской. Я не была бы Бялоленьской, если бы не вылезла из палатки и не пошла бы искать его источник; под гребнем я обнаружила вход в пещеру, которого днём там точно не было. Аня пыталась отговорить меня идти туда, но, разумеется, у неё ничего не вышло: оттуда же звучал этот таинственный голос! Я поздновато сообразила, что как бы глубоко не заходила, голос не приближался, но тут же об этом забыла, потому что вышла в огромный каменный зал… Я повидала много древних шедевров, Саша, и лишь единицы могли сравниться с тем местом по своей грандиозности. — Я невесело усмехнулась нахлынувшему чувству ностальгии. — Разумеется, мне мгновенно стало не до голоса, и я даже не сразу поняла, что он смолк. — Чёт я не догоняю, — прервал меня Сашка. — Согласно твоему рассказу, человек, которого посвящали в диви, должен был как-то себя проявить. Но вы, как я понимаю, успели отличиться только тем, что хорошо выбрали место для ночёвки. Я, конечно, не берусь судить, но, по-моему, для принятия в ряды расы, на порядок более развитой, этого маловато будет. — Нет-нет, тот, кто меня заманил, не был дивом, — покачала головой я. — На тот момент власти дивей, узнав об этих «инициациях», уже позаботились о том, чтобы больше некому было их проводить, и места силы забросили. Но никто не знал о том, что просто убрать всех, кто знал туда дорогу, недостаточно. В местах силы остались те, кто их охранял. — Огарки, — вспомнив бабушкины сказки, сказал Сашка. — Они, родимые, — кивнула я и вздрогнула, вспомнив отвратительную рожу с обвисшими кусками оторвавшейся от костей плоти. — Главной функцией огарков было поддерживать чистоту в местах силы и избавляться от тех особо одарённых, которые всё-таки случайно их находили. Кормили их людишками, предавшими доверие тех, кто хотел удостоить их высшей чести стать дивом… и, возможно, теми, кто не пережил посвящение. Но когда от тех, кто их кормил, избавились, огарки начали искать себе пропитание сами. Тот голос принадлежал огарку, который рассчитывал заманить меня в пещеру. — И у него это даже получилось. — Увы, — усмехнулась я. — Когда я опомнилась, он уже отрезал мне единственный путь к отступлению. Я заметила его слишком поздно: он уже готовился напасть. Я начала пятиться, но тут споткнулась, — скорее всего, о камушки, выделявшие границу места силы — и отгадай с трёх раз, куда прилетела моя жопа. Сашка прыснул. — Мне в тот момент вообще не до смеха было! — сдерживая собственный хохот от вида его гримасы, заметила я. — Так паршиво я себя не чувствовала уже много лет. А огарок, видимо, оголодал настолько, что готов был напасть на меня даже после этого, хотя атаковать одарённых они обычно опасались… Не знаю, какой бог меня оборонил и почему он не посчитал это неблагодарным делом. Как раз в то время, когда я шарахалась по пещере, на Таганай приехала опергруппа «Квазара», занимавшаяся уничтожением мест силы. Аня рассказала им, куда и почему я ушла, и меня спасли. А поскольку я обзавелась искрой, меня не смогли отправить домой и доставили в Зону, к которой эта группа была прикреплена. Там мне рассказали о дивях и научили управляться с даром… Вот такая вот у меня тем летом была экспедиция. — Я улыбнулась. — Костя работал в той Зоне, стажировался. Так и познакомились. — Помнишь, Ирка, я говорил тебе, что тот сатанист, которого ты в общаге подцепила, мне не по душе? — хмыкнул Сашка. — Если бы я знал, куда ты отправишься в поисках нового хахаля, я бы помалкивал… — По-твоему, мы с Олегом из-за тебя разбежались? — фыркнула я. — У нас ничего не вышло, потому что он мне нравился, а я ему — нет. И, между прочим, Шутов стоил того, чтобы рискнуть ради него жизнью. — «Я? На подвиги? Да обойдётся, пускай сам меня добивается!» — передразнил шестнадцатилетнюю меня Сашка, а потом добавил: — Ладно, это мне ясно. Но я всё равно не могу взять в толк, почему вы с Костей создаёте такую тайну вокруг того, что он… из этих. — Довольный тем, что удалось вставить двусмысленную шуточку, он расплылся в ухмылке, но тут же посерьёзнел. — Как бы тебе сказать… — я вздохнула. — Об этом не принято распространяться. Диви, конечно, сделали немало хорошего, и в некоторых аспектах людям есть чему у них поучиться, но и мерзостей они натворили ничуть не меньше. Их отношение ко многим расам немногим отличалось от того, что свойственно современным людям: вредят — надо истребить или, по крайней мере, отвадить; занимают территории, которые нужны нам, — надо выгнать. Не добавил им хорошей репутации и тот факт, что «Квазар», который основали диви, ограничивает деятельность всех аномальных существ, кроме самих дивей. Поэтому недоброжелателей у них предостаточно, и никогда не знаешь, где можно наткнуться на одного из них. Я расскажу тебе, что Костя — див, ты невзначай сболтнёшь об этом Владе, она ляпнет кому-то из коллег, а дальше — тебе ли не знать, как быстро по Зоне разносятся сплетни. Среди задержанных — да и среди сотрудников, вполне вероятно, тоже — может обнаружиться такой недоброжелатель. И кто знает, чем это может обернуться для Кости. О своём даре я молчу по той же причине — ведь человек с даром, по сути, уже считается дивом. Сашка хмыкнул. — Но, несмотря на всё это, Настьке ты этот секрет всё же поведала. Я видел её реакцию, когда Костя ляпнул про «нашу религию» — она и бровью не повела. — Настя узнала об этом не от меня, — покачала головой я. — Ей сболтнул кто-то из разумных артефактов — откуда он знал, могу только предполагать. К Косте — а потом и ко мне — она пришла, уже зная, кто он такой. Я не говорила никому, даже маме с папой. Некоторое время Сашка молчал. — Так, выходит, у тебя есть ещё какие-то суперспособности помимо тех, что дала тебе Нэйка? И ты даже умеешь нормально ими пользоваться? — Ага. — И почему же, в таком случае, я всё ещё их не наблюдаю? Я повернулась к нему и с максимально пафосным видом выкинула перед своим лицом ладонь с растопыренными пальцами. — Наблюдай. Сашка провёл рукой по поверхности разделившей нас тонкой полупрозрачной стены синего цвета, постучал по ней костяшками пальцев. Услышав глухой звук, который обычно получается от стука по стеклу, он с видом задумчивого орангутанга произнёс: — Прикольно. Но я не вижу в этом смысла. — А смысл дара и не в том, чтобы в нём был смысл, — философски изрекла я. — Хотя мой, вообще-то, служит мне немалую службу — в тот момент, когда я его получила, он мне жизнь спас. Да и в хозяйстве пригождается — прежде чем, скажем, жарить котлеты, я создаю над плитой барьер. Он прекрасно пропускает тепло, а мыть его в разы проще, чем печку. Нет, конечно, гораздо лучше было бы, если бы грязь исчезала вместе с ним… Но хоть так. Сашка усмехнулся, а я не удержалась от соблазна убрать стену, о которую он расслабленно облокотился.
