На бога надейся...

      — Мне тут сегодня не спалось, — сообщила Настя, — и у меня созрел вопрос: а не может ли Змей Горыныч быть феноменом сиамских близнецов в мире драконов? Вы вот как считаете?       — Учитывая, что даже два сросшихся плода — огромная редкость, три — это вообще нечто, граничащее с невозможным, — скептически отозвался Сашка.       — Граничащее, — заметила Настя, — но всё же таковым не являющееся. Горыныч, насколько мне известно, считается единственным в своём роде.       — Я скорее склонялся бы к варианту, что многоголовость — адаптация к активному образу жизни, — сказал Сашка. — Такая махина, по идее, чтобы летать, должна жрать, как не в себя. Три пищевода, ведущих в один желудок, да ещё и относящиеся к трём разным мозгам, должны значительно способствовать быстрому восполнению энергии.       — Но если так, — возразила Настя, — то мы просто не могли бы не заметить его существования. Он ведь должен поглощать пищу тоннами, это… — Она на секунду задумалась. — Это вообще должно приводить к массовому вымиранию животных. Что-то не вяжется.       — Вообще-то, насколько мне известно, Горыныч — рептилия, — заметила я, — а рептилии питаются помногу, но нечасто. Допустим, вот он выел некоторое поголовье живности и утолил на некоторое время голод. Он увидит, что больше корма в этом месте для него нет, и переберётся на новое. Но он ведь не мог уничтожить всех животных в округе подчистую — кто-то да должен был спрятаться. Поэтому в отсутствие угрозы популяция восстановится.       — Это справедливо конкретно для рептилий, — покачал головой Сашка. — Но он не просто рептилия, а летающая рептилия. Полёт требует больших энергозатрат.       — Мыслительная деятельность тоже, — возразила я. — Если у него три головы с тремя автономными мозгами, то это, может, и позволит ему потреблять больше энергии, но при этом увеличит её расход, так что польза от такой адаптации весьма сомнительная.       — И то верно, — задумчиво кивнул Сашка.       — А может, бо́льшую часть энергии он черпает из искры? — предположила Настя. — Это могло бы объяснить, почему мы не можем найти никаких следов его жизнедеятельности — мы ищем что-то крупное, а на самом деле он потребляет мало… Ведь это же возможно?       — Возможно, — кивнула я, — но тогда по-прежнему непонятно, на кой чёрт ему три головы.       — Выходит, всё-таки сиамские близнецы? — подытожила Настя.       — Тогда где такие же особи, но с одной головой? — скептически спросил Сашка.       — В Европе. Насколько мне известно, там легенд о драконах куда больше, чем у нас, и все эти драконы одноголовые.       — Допустим. Но срастание плодов обычно сопровождается проблемами со здоровьем. В дикой природе он просто не смог бы дожить до такого возраста.       — До какого — такого? В сказках возраст Горыныча никогда не упоминается. Мы можем только предполагать, что он является уже взрослой особью. Как знать — может, Иван-царевич в схватке с ним потому и победил, что дрался с несчастным инвалидом…       — Вообще-то, на вопрос, почему у Змея Горыныча три головы, ещё в «КВН» ответили, — вклинился в разговор до сих пор молчавший Кирилл. — Ну, помните? «Слушай, Горыныч, а почему у тебя сегодня только одна голова?» — «А потому, что вы меня в первый раз трезвыми видите!»       Настя усмехнулась. А вот Сашка, неожиданно изменив своей любви к дурацким шуткам, даже не улыбнулся.       — А кто тебе, Гришина, спать сегодня мешал? — спросил он, проигнорировав Кирилла.       — Богатое воображение, — усмехнулась Настя. — Решила я посмотреть этот сериал, из которого якобы взялся наш Тёма, — интересно же…       — На ночь глядя? — подняла бровь я.       — Когда освободилась, тогда и смотрела, — фыркнула Настя. — А это, как выяснилось, VHS…       — Кто? — переспросили мы в один голос.       — Сериал в жанре «мы тут нашли кучу старых странных кассет и теперь показываем их вам, а смысл и сюжет ищите сами», — пояснила она. — Одна из серий была выполнена в форме инструкции по выживанию, и среди советов был такой: «Если вам кажется, что из угла на вас кто-то смотрит, — не открывайте глаза, потому что на самом деле он прямо перед вашим лицом». Ну, и угадайте, кто всю ночь пролежал, ощущая, что за ним наблюдают, и боясь открыть глаза?       Мы невольно рассмеялись.       — Я, правда, в итоге не выдержала и всё-таки открыла. И что вы думаете — стоит прямо вплотную к кровати, склонившись надо мной!       — Этот, из сериала?! — ужаснулся Кирилл.       — Да нет! — махнула рукой Настя, смеясь. — Привидение. Меня поначалу чуть удар не хватил, а потом как лицо узнала…       — У тебя дома живёт привидение?! — переспросил Кирилл.       — Не привидение, — поправила Настя, — а привидения. Их двое.       — И ты так спокойно об этом говоришь?!       — Я, честно говоря, тоже удивлён, — хмыкнул Сашка. — Ещё пару месяцев назад ты была просто в ужасе от этого факта. Что изменилось?       — Посмотрела цены на жильё в Ежовске и многое переосмыслила, — усмехнулась она.       — Привидение, — ошеломлённо повторил Кирилл. — Я даже представить себе этого не могу…       — Я тоже поначалу не могла, — заметила Настя, — но на самом деле это оказалось гораздо скучнее, чем в кино показывают. Ты просто занимаешься своими делами и вдруг замечаешь позади себя или где-нибудь за дверью одного из них. Они не пытаются как-то взаимодействовать, ничего не говорят, не причиняют никакого физического вреда… До сегодняшней ночи я даже сомневалась в том, что они вообще разумны. Но прежде таких штук они не выкидывали, а я не склонна верить в совпадения. И, что ещё интереснее, сериал я смотрела в оригинале. Получается, призрак, ко всему прочему, ещё и понимает английский язык!       — Нет, я просто не могу уложить этого в голове! — продолжал гнуть своё Кирилл. — Вы говорите о привидениях и драконах так, будто это что-то нормальное, будто… будто вы с таким каждый день сталкиваетесь!       — Потому что для нас это действительно нормально, и мы с таким каждый день сталкиваемся, — хмыкнул Сашка. — «Квазар», если ты пока ещё не заметил, занимается как раз изучением всяких волшебных штук.       — И… вас это совсем не пугает?       — Поначалу пугало, — призналась Настя. — Но невозможно же всю жизнь прожить в страхе. Со временем привыкаешь. Особенно — если то, что ты изучаешь, с тобой живёт…       — Кстати, — включилась в разговор и я, — как там продвигается твоя война с домовым?       — Вроде вышли на мировую, — улыбнулась она. — И мне даже, кажется, удалось донести до него, что в наше время тараканы в доме — это признак не богатства, а крайней неряшливости…       В этот раз Кирилл даже не нашёл, что сказать, — просто воззрился на нас круглыми глазами.       В коллектив «Квазара» и, соответственно, в нашу компанию Кирилл вливался плохо — он оказался ну очень далёк от всего, что было близко нам. Мы были людьми науки, стремившимися к новым знаниям. Он с горем пополам окончил колледж, получив профессию бухгалтера, и учиться дальше не видел никакой необходимости. Мы всю жизнь ставили себе какие-то высокие цели, добивались их и ставили новые. Для него пределом мечтаний было устроиться в какой-нибудь хороший ресторан официантом и постепенно дойти по карьерной лестнице до повара. И, наконец, если мы к аномалиям относились спокойно и даже доброжелательно, то Кирилл их боялся, как огня.       Конечно, с такими способностями оно и немудрено — как я и ожидала, Вадим Анатольевич, натренировавшись на мне, смог научить Кирилла более-менее контролировать свои силы довольно быстро, однако это умение ещё требовало шлифовки, и нет-нет, а случайно он порой что-нибудь разрушал. Однако понимание этого факта облегчало наше общение весьма незначительно.       Я честно пыталась заставить себя подружиться с Кириллом — всё-таки, мы ведь с ним теперь были партнёрами. Но получалось у меня плохо: он совсем мне не нравился, и оттого у меня не было никакого желания преодолевать все те препоны, что стояли между нами. В общем, Настя оказалась права — хотя его появление и было, несомненно, прогрессом, проблем оно принесло нам немало.       — Между прочим, — заметила я, чтобы поддержать разговор, — дружба с аномальными существами — это весьма выгодно. Тем более, что среди них куча отличных ребят.       — Если с ними можно подружиться, то почему вы предпочитаете их отлавливать и контролировать? — удивился Кирилл.       Вопрос этот на несколько секунд вогнал нас в ступор.       — Из-за таких, как ты, — бесцеремонно сообщил Сашка.       — Это факт, люди боятся того, чего не понимают… — одновременно попытались смягчить его слова мы с Настей.       — Пугаясь, они часто начинают проявлять в отношении аномалий агрессию, — продолжила я уже одна, — а те, естественно, начинают проявлять её в ответ. И ничего хорошего из этого никогда не выходит. А как бы отнеслись к кому-то вроде тебя, кто просто не может себя контролировать, ты и сам прекрасно понимаешь. И в то же время, продвинуть идею, что с аномальными нужно просто вступить в переговоры, и всем будет счастье, тоже нельзя, потому что проводить эти переговоры зачастую даже квазаровцам не так-то просто. Среди аномальных довольно много таких, кто не только совершенно не умеет говорить, но и обладает весьма странными понятиями и убеждениями, от которых их невозможно заставить отказаться. Причём у каждого вида свои заморочки. С более цивилизованными попроще, но и у них порой поведение очень… своеобразное.       — Для примера: мой домовой несколько недель подряд по несколько раз на дню наводил в квартире бардак, — поддержала меня Настя. — Я всё перерыла в поисках возможной причины: чем-то же я вызываю его недовольство? А оказалось, что он просто ещё мелкий и так развлекается!       Кирилл задумчиво кивнул.       — И, что же, из этой ситуации нет никакого выхода?       — Во всяком случае, «Квазар» его пока не нашёл, — развела руками я.       — Но я слышал, в ваших рядах уже давно наравне с людьми спокойно работают и… нелюди. Разве это не часть какого-то грандиозного плана?       Я вдруг поняла, что чувствовала моя мама, когда я в детстве допытывалась у неё, зачем нужны презервативы. Кирилл задал этот вопрос с невинным детским любопытством, совершенно не осознавая, насколько серьёзную и сложную тему затронул. И глядя ему в глаза, я просто не могла заставить себя объяснить ему это и разрушить его искреннюю веру в «Квазар».       — И да, и нет, — наконец нашлась я. — Видишь ли, чтобы понять, что и как нам делать, мы интегрируем в модель человеческого общества, которую являют собой сотрудники «Квазара», некоторые виды аномальных существ и смотрим, что из этого выходит. Это ещё не сам грандиозный план, а только путь к нему.       — Ясно… — протянул Кирилл.       — А где это, просвети меня, — вдруг с подозрением поинтересовался Сашка, — ты слышал, что среди сотрудников есть не только люди?       — Где-то в коридоре, — пожал плечами Кирилл.       — Это, вообще-то, строго секретная информация, — заметил Сашка. — Далеко не все сотрудники вообще об этом знают, не говоря уж о том, чтобы открыто обсуждать.       — Да? — Кирилл виновато улыбнулся. — Выходит, я сейчас выдал серьёзный секрет? Извините…       — Ничего страшного, — махнула рукой я. — Просто не трепи об этом на каждом углу, и всё. — И, чтобы не дать брату что-либо добавить, быстро переменила тему: — Ты говорил, что работаешь бариста. Продемонстрируешь свои навыки?

***

      Звук отодвигающейся двери заставил меня оторваться от созерцания потолка.       — Как ты тут? — спросил Костя, входя. — Василиса сказала, что ей пришлось отменить сегодня ваши занятия…       — Ничего особенного, у меня всю жизнь так, — махнула рукой я, приподнимаясь на кровати. — Насморк, давление, перегрев, переохлаждение, обезвоживание — всегда кровь носом… Мой организм, видимо, считает кровопускание лекарством от всех недугов…       — Но это же ненормально! — воскликнул он. — Тебе бы, может, сходить к врачам, провериться...       — А чего проверяться, я и так знаю, что у меня сосуды слабые, — хмыкнула я. — Ты видел, как часто и резко в последнее время может меняться погода? Вот у меня давление и шалит. И, соответственно, открываются кровотечения.       Костя присел на стул напротив моей кровати.       — Я бы на твоём месте не был так уверен в том, что дело в этом. Дары могут оказывать влияние на физическое здоровье своих носителей…       У меня невольно вырвался смешок.       — Мне приятно, что ты обо мне так беспокоишься, но поверь, мой дар не смог бы причинить мне вреда даже если бы захотел. Здесь, — я похлопала себя по груди, — его причинять уже просто нечему.       — От того, что ты считаешь себя мёртвой внутри, принцип «мёртвые не болеют» на тебе работать не начнёт, — покачал головой Костя.       Мне очень захотелось обидеться на эти слова, но затем я вспомнила, что он не знает, какой список диагнозов я имею за плечами, и нежелание пускаться в объяснения перевесило моё желание надуться. Поэтому я просто пожала плечами.       — Ну, насколько я понимаю, благодаря тому, что я сегодня не в форме, Василиса гоняла тебя?       — Ага, — мрачно кивнул он. — Весь день пытался разобраться, какая кнопка в этой адской машине за что отвечает. Ну в чём проблема подписать? Неудивительно, что при создании артефактов так часто случаются ошибки…       — Что за машина? — полюбопытствовала я.       — Для обработки душ. Василиса сказала, что с завтрашнего дня мы будем заниматься созданием артефактов.       — Так скоро? — удивилась я.       Костя усмехнулся.       — Не забывай, что это ты тут всего неделю. А я — уже три.       — Точно… — я неловко хихикнула. — Ну, и как оцениваешь свои шансы на успех?       — Шансы есть, — Костя рассмеялся. — Вопреки всему, я выучил теорию, так что, по крайней мере, знаю, что у меня должно получиться на выходе.       — Как это — вопреки всему? — удивилась я. — Мне казалось, Василиса старается помочь тебе быстрее всё усвоить.       — Она-то старается. Но это не значит, что мне нужно усваивать меньше. Конечно, оно всё логично, но сколько пунктов! — Тут он, кажется, оседлал своего любимого конька. — Идеальный артефакт не должен иметь склонности к причинению кому-либо вреда. Причём это касается абсолютно любого артефакта — даже оружие обязано быть миролюбивым! И при всех манипуляциях, приводящих артефакт в нужное состояние, ты ещё должен быть предельно аккуратным, чтобы не повредить ничего лишнего, потому что от того, что ты куда-то там не туда ткнул, он может потерять способность говорить, слышать, двигаться, ориентироваться в пространстве или вообще мыслить! Или, напротив, он начнёт чувствовать боль или слишком сильно ощущать чужие эмоции. Всё это — уже брак, который далеко не все родственники готовы стерпеть. Сложнее, чем избежать подобного, только специально попасть манипулятором так, чтобы чего-нибудь его лишить по просьбе заказчика. Но самое интересное — ты узнаешь, получилось ли у тебя всё сделать правильно, только когда уже синтезируешь искру, вместе с душой вселишь её в артефакт и пробудишь его! — Он перевёл дыхание. — Синтез искры — это вообще отдельная драма. Конечно, тут всё попроще, потому что существует строго регламентированный список видов артефактов, и у каждого вида свои определённые способности, которые уже занесены в соответствующее устройство — просто жмёшь определённую комбинацию — и готово. Но этих способностей и, соответственно, комбинаций не так уж мало, и некоторые при кардинальном различии результата отличаются всего одной кнопкой! И я обязан знать их все наизусть!       — Я вообще не понимаю, почему создание таких штук до сих пор практикуется, — заметила я. — На нынешнем этапе вашего развития робота-помощника создать, по-моему, гораздо проще. И кем нужно быть, чтобы превратить кого-то в предмет обихода и спокойно им пользоваться? Не знаю, я бы не смогла проделать нечто подобное, не испытывая при этом угрызений совести. Да и сама вряд ли была бы в восторге от такой реинкарнации. Это ведь уже не жизнь…       — Ну, до сих пор ни один разумный артефакт не проявил ни осведомлённости о том, кем был при жизни, ни интереса к своему прошлому, так что их собственное мнение в расчёт можно не брать, — сказал Костя. — А что до гуманности — у дивей к этому совсем другое отношение. Мы ведь долгое время не могли контролировать развитие даров, и в результате наши дети очень часто гибли либо вследствие несчастных случаев, вызванных неожиданным проявлением их способностей, либо от смертельных болезней, провоцируемых бурным формированием дара. Сюжет о возвращении погибшего чада к жизни у нас даже в фольклоре прочно закрепился — это о чём-то говорит. Изначально, когда энергетическое конструирование только зародилось, от потребителей скрывалось, за счёт чего артефакты на самом деле становятся разумными — предприниматели тоже считали, что их могут обвинить в негуманности. Но когда правда случайно вскрылась, спрос вырос в разы, даже появились заказы на вселение в артефакт определённой души. Постепенно превращать умерших близких в разумные артефакты стало традицией. И так как возвращали к жизни, понятное дело, тех, кого любили, то душу старались вселить не куда попало, а в красивый сосуд, часто так или иначе отражавший вкусы покойного. Поэтому разумные артефакты быстро превратились в весьма дорогое удовольствие — мало того, что сам процесс переселения души влетает в копеечку, так прежде ещё нужно отдельно заказать сосуд, да ещё и с индивидуальным дизайном…       — То есть, традицию превращать похороны в бизнес люди унаследовали от вас?       — Возможно! — усмехнулся Костя. — И традицию стараться выглядеть модными и престижными, чего бы это не стоило, — думаю, тоже. Есть такие ребята, которые, пользуясь тем, что артефакты всё равно не помнят своей прежней жизни, покупают себе уже готовый — это дешевле — и убеждают затем его и всех окружающих, что это, на самом деле, их умерший родственник.       — М-да… — протянула я. — А у тебя самого когда-нибудь был такой артефакт?       — Нет, — покачал головой он. — Видел у друзей, но мне самому родители вместо Свет-черепа на день рождения подарили котёнка.       — Свет-черепа?       — Я всё детство ненавидел — да что уж там, и сейчас ненавижу — две вещи: километровые конспекты, которые меня заставляли писать, и настольные лампы. Если с первым я справиться ещё мог, то второе было просто выше моих сил. Как ты его ни отстраивай, свет будет бить прямо в глаза и освещать всю комнату, как белым днём, но ни за что не будет в достаточной мере попадать туда, куда надо… А Свет-череп может находиться, например, за твоим плечом и направлять луч чётко на листок. — Он вздохнул. — Родители, как я потом выяснил, специально внушали мне, что света при работе всегда должно быть достаточно, но оснастили меня при этом такой ужасной лампой — они таким образом стимулировали меня развивать изобретательность и навыки владения даром. Что ж, к их чести — весьма успешно.       — Слушай, — тут же уцепилась за его слова я, — мы с тобой уже кучу времени обсуждаем дары, а ты ведь так и не рассказал мне, в чём заключается твой.       — Да не к месту как-то было, — пожал плечами Костя. — Но если тебе интересно…       Он небрежным жестом выбросил вперёд руку, и призрачная копия его кисти, отделившись от оригинала, устремилась в сторону моей тумбочки. Пройдя сквозь её стенку, она вынырнула из крышки.       — Я амбидекстр, и природа, видимо, решила, что две хорошо контролируемые руки — слишком мало для меня, — сообщил Костя.       Кисть взяла мой телефон, лежавший на тумбочке и, подлетев, положила его рядом со мной на кровать.       — Кру-уто, — я наклонилась вперёд и протянула навстречу призрачной руке свою собственную. Пальцы прошли сквозь неё, и я почувствовала лёгкое, по-своему приятное покалывание. — И ты чувствуешь ею? Как обычной рукой?       — Ну... не совсем. — Костя задумался. — У тебя бывало такое, что ты представляешь, как прикасаешься к какому-то предмету и как будто действительно начинаешь ощущать его под пальцами? Вот нечто подобное я ощущаю на своих руках, когда фантом прикасается к чему-то. Только это более яркие ощущения, чем от воображаемого прикосновения.       Его рука выскользнула из моей, а в следующую секунду я ощутила прикосновение. Пальцы были тёплые, мягкие, как живые. Они слегка сжали мои — и рука растворилась в воздухе.       — Ты можешь создать только одну или…       — Сколько душе угодно. Главное — не ослаблять контроль, иначе они исчезают. И, предвосхищая твой вопрос, — несмотря на то, что ощущения наслаиваются друг на друга, я могу достаточно чётко определять, от какого фантома поступают те или иные сигналы.       — Потрясающе! — выдохнула я.       — Да, очень удобно, — согласился Костя. — Правда, я так и не научился хорошо контролировать их действия, когда не наблюдаю за ними. Ведь всю жизнь мечтал: сижу, работаю, захотел пить — отослал на кухню фантом, и он мне принёс стакан воды… А приходится вставать и самому ходить.       — Трагедия-то какая, а, — без тени сочувствия хмыкнула я.       — Тебе смешно… — Костя обиженно надулся и открыл было рот, чтобы что-то добавить, но не успел — у него зазвонил телефон.

***

      — Как они отреагировали, когда вы назвали им тему предстоящего разговора? — поинтересовалась Настя у стоявшего около нужной нам двери безопасника.       — Скатерть сразу обозначила, что на многое вам надеяться не следует, — ответил он. — Вас сопровождать?       — А от чего вы собираетесь нас защищать? — хмыкнула я. — От меча, что ли? Чтоб не порезались?       — Сапог так-то при захвате одному из наших чуть нос не сломал, вырываясь, — заметил он. — Мало ли чего ещё выкинет…       — Это было при захвате. Сейчас Правый уже смирился с тем, что снова попал в неволю. — Настя расплылась в милой улыбке, на фоне сказанного выглядевшей как-то жутковато. — А если ему всё же взбредёт в голову напасть, за нас будет кому вступиться, не беспокойтесь. — С этими словами она открыла дверь.       Оттуда сразу же раздался пронзительный женский голос:       — Я тебя, падлу, щас…       — Что «щас»? — насмешливо ответил ей чей-то басок. — Заматеришь до смерти? Или помидорами закидаешь?       — Правый, ну, н-не заводись… — тихо, заикаясь, пропищал кто-то третий.       — Вы опять за своё? — рявкнула Настя.       В комнате нас ожидала картина, впечатлившая своей абсурдностью даже меня, привычную уже ко многому: на столе, воинственно вздыбившись, лежала сложенная в несколько раз вышитая скатерть, а рядом с ней стоял красный сапог, расшитый фигурами, похожими не то на звёзды, не то на снежинки. Позади сапога стоял второй такой же, обращённый носком к первому, а позади скатерти находились свёрнутый в рулон коврик и меч, на котором моё внимание задержалось дольше, чем на других артефактах, — он, в отличие от других, не лежал на столе, а парил над ним. Установившуюся после Настиного окрика тишину нарушало лишь тихое бренчание расписанных голубыми узорами гуслей, лежавших, не примыкая ни к одному из «враждующих лагерей», как-то между ними.       Меч подал голос первым, подлетая к нам:       — Прошу прощения за поведение моих собратьев…       — Да, простите нас, пожалуйста, за то, что Правый му…       — А кто наша очаровательная гостья? — прервал скатерть меч, закружив вокруг меня. Я сумела разглядеть на его лезвии очень красивую гравировку, изображавшую какие-то пышные цветы, похожие на пионы, но поневоле опасливо сжалась — шутки шутками, а порезаться Мечом-кладенцом в мои планы на сегодня всё же не входило. — Можете не беспокоиться, я прекрасно контролирую себя, чтобы не причинить вам вреда. Насколько я могу судить, вы — та самая посланница богов, о которой ходят сплетни по Зоне?       — Именно, — кивнула Настя. — Друзья мои, позвольте представить вам научного сотрудника Ирину Степановну Бялоленьскую, с недавних пор — Изъявительницу Воли Матери-Всезоздательницы Нэйки. Ирина Степановна — Скатерть-самобранка, Гусли-самогуды, Ковёр-самолёт, Сапоги-скороходы — Правый и Левый — и Меч-кладенец.       — Приятно познакомиться, — улыбнулась я.       — Взаимно! — Меч описал вокруг меня ещё один круг. — Что ж, могу с уверенностью заявить, что ничуть не удивлён тем, что богиня избрала именно вас — лучшей кандидатки она создать просто не смогла бы…       — И как ты только можешь оставаться бесстрастной в компании такого обаяшки? — хмыкнула я, обращаясь к Насте.       — А очень просто — он всем всегда одно и то же врёт! — фыркнул сапог.       — Я не вру, — обиженно возразил Кладенец. — В каждом человеке есть что-то уникальное, и я акцентирую на этом внимание, что сразу исключает возможность повторения в моих комплиментах одного и того же и тем более — лжи…       — В данном случае, опираясь на сказанные тобою же слова, в Ирине Степановне ты нашёл уникальным лишь то, что она…       — Итак, — громко произнесла Настя, занимая один из стоявших около стола стульев, — насколько я понимаю, время, которое, как я рассчитывала, вы потратите на совместный мозговой штурм, ушло на препирательства?       Гусли проиграли какой-то коротенький мотивчик.       — В смысле «было бы что штурмовать»?! — в один голос возмутились все остальные.       Гусли бренькнули.       — Ну, это да, — уже миролюбивее согласился с ними ковёр. — О Байко и Нэйке мы знаем разве что самые основы. С этим, знаете ли, не рождаются, и это не те темы, которые настолько важны в повседневной жизни, что стыдно ими не интересоваться…       — Да что не так с этой религией? — буркнула я, садясь. — Вроде все о ней знают, но никто не может рассказать ничего конкретного о её богах и их деяниях…       — Справедливости ради, и вы очень вряд ли сможете сейчас пересказать Библию, — заметил Правый.       — Ладно, — вздохнула Настя. — Вы знаете мало. Но что-то ведь знаете?       Гусли снова проиграли какой-то мотивчик — более длинный, чем предыдущий.       — Нифигассе вы завернули, — после небольшой паузы хмыкнула скатерть с уважением в голосе.       — Ну, собственно, добавить к этому можно мало, — сказал ковёр. — Среди своих детей Байко и Нэйка…       — Ребята, — мягко перебила его Настя, — мы с Ириной Степановной не понимаем сигналы Самогудов.       — О, точно, простите нам нашу забывчивость! — воскликнул меч. — Они сказали, что в основе данного религиозного учения лежит идея, что наш мир — замкнутая система, в которой ограниченное количество материи и энергии всегда так или иначе задействовано в каких-то процессах. Из этого следует, что каждый акт созидания на самом деле является лишь перераспределением существующих ресурсов. Добавлять в эту систему нечто новое, чего в ней раньше не было, или, напротив, навсегда что-то из неё изымать, могут только Мать-Всесоздательница Нэйка и Отец-Всеуравнитель Байко. Делают они это руками Изъявителей их Воли — простых смертных, избранных за те или иные заслуги быть представителями богов на земле.       — Очень любопытно, — Настя улыбнулась, бросив взгляд в сторону гуслей, — но нас всё же интересует не терминология, а конкретные факты. Что именно должно произойти, чтобы боги решили, что требуется их вмешательство?       — Что-то очень с-серьёзное, — заикаясь, сообщил очевидное Левый. — В-вы ведь п-понимаете, что нельзя просто так взять и добавить в уже устоявшуюся с-систему новый элемент или, н-напротив, что-то из н-неё убрать. На то должна быть веская п-причина.       — Это-то ясно! — энергично закивала я. — Но что именно они считают чем-то очень серьёзным? Хотя бы примерно! Пожар? Потоп? Ядерную войну?       Брям.       — Да, ядерная война будет ближе всего, — перевёл меч. — Самогуды утверждают, что Изъявители Воли сорвали по меньшей мере одну ядерную программу.       — Две! — уверенно заявила скатерть и на последовавший удивлённый «трунь» пояснила: — В фашистской Германии её сорвали, а в Северной Корее — просто задержали.       — И откуда у вас такие познания? — искренне изумился Правый.       — Книжки читать надо! — фыркнула Самобранка. — Или, по крайней мере, внимательно слушать тех, кто читает.       Я задумалась.       — Выходит, Изъявителям для спасения мира вовсе необязательно с кем-то драться?       — Даже наоборот — их призывают именно для того, чтобы избежать проблем, которые придётся решать с помощью насилия, — заметил Кладенец.       — Обнадёживает… — протянула я. — Но просить вас рассказать об их миссиях подробнее, как я понимаю, бессмысленно?       — Ну… — протянула скатерть. — Я слышала о том, что Изъявители порой по воле богов продвигают различные законы, устраивают всяческие переделы территорий и революции, само собой — героически пинают всяких грозных чудищ… Но ничего более конкретного, пожалуй, не вспомню.       — Как я уже говорил, это не та тема, знание которой шибко пригождается нам в жизни, — добавил ковёр. — Наши хозяева этим не интересовались — соответственно, не интересовались и мы.       — Ну, что ж, и то хлеб, — резюмировала я. — Осознать масштаб трагедии — уже какой-никакой прогресс.       — А почему вы не хотите с-связаться с церковью? — спросил Левый. — Там-то т-точно должны знать если не всё, что вам н-нужно, то, по крайней мере, м-многое.       — Мы попытались, — мрачно ответила Настя. — Уже третью неделю ждём ответа.       Неожиданное сочувствие к ней и к самой себе накрыло меня так резко, что даже дезориентировало. Я усиленно заморгала, пытаясь вернуть себя в реальность и понять, с чего вдруг у меня могла возникнуть такая эмоция — пожалеть себя я порой, конечно, любила, но не столь же спонтанно! Спустя пару секунд пришло осознание: это сочувствие было чужим, просто переданным прямо в мою голову — вот я и приняла его за собственное. Заметив, что Настя смотрит в сторону гуслей, я сделала логичный вывод, что это постарались именно они.       — Спасибо, — подтвердив мою догадку, сказала она им, а затем поднялась. — Ну, если на этом всё, то давайте расходиться.       Гусли снова тренькнули.       — Самогуды говорят, что если у вас возникнут вопросы по другим аспектам этой религии, они с удовольствием вас проконсультируют, — перевёл меч. — От себя добавлю, что хотя мои знания по этой части не столь обширны, чтобы я мог предлагать подобную помощь, я неплохо разбираюсь во многих других темах, так что если у вас вдруг возникнут иные проблемы — можете смело обращаться…       — Как филигранно ты, однако, пожелал им новых трудностей в жизни, — съязвил Правый.       — Он, в отличие от тебя, хоть чем-то помочь пытается, — заметил ковёр.       — Что значит «в отличие от меня»? — рыкнул сапог.       — Что из всех нас только ты за сегодня не сказал по делу ни слова, — ответила Самобранка.       — Будем, значит, меряться, кто больше помог?       — Так, стихли! — Настя хлопнула рукой по столу. — Вы же сами сказали, что никто из вас большими познаниями по этой теме не отличается. А теперь собираетесь из-за этого ссориться?       Я хотела было заметить, что, вообще-то, ссориться они собрались не совсем из-за этого, но, взглянув на Настино пугающе мрачное лицо, передумала как-либо привлекать её внимание.       — Сколько ещё вы будете пререкаться на ровном месте, прежде чем начнёте пытаться разрешить свой конфликт? — продолжала она.       Трунь.       — Ну, «вечно» — это вы, пожалуй, всё же загнули, — возразил гуслям меч. — Я полагаю, что примерно около года, плюс-минус…       — Вопрос был риторический, — оборвала его рассуждения Настя. — Я уже неоднократно повторила: нравится вам это или нет, вы все в одной тарелке, и от того, что вы будете отказываться это признать, ничего не изменится. Я не требую, чтобы вы дружили, но требую, чтобы вы наконец смирились с этим фактом и начали сосуществовать мирно. Если у вас не получается — обратитесь за помощью, у нас есть прекрасные высококвалифицированные специалисты, которые помогут вам проработать ваши проблемы. Но чтобы я больше не слышала ваших дрязг!       — Анастасия Денисовна, но ведь… — начала было скатерть.       — Вы меня поняли? — холодно спросила она.       — Да, — хором безо всякого энтузиазма отозвались артефакты.       — Прекрасно. — Настя встала, и я последовала её примеру. — Вашим предложением мы непременно воспользуемся, как только у нас появится возможность общаться напрямую, — сказала она гуслям, смягчаясь. — Если кто-то вспомнит что-либо ещё — дайте знать. А пока — на этом всё.       — Спасибо за помощь, — улыбнулась я.       — О, совершенно не за что! — меч сорвался со своего места и полетел рядом с нами в направлении дверей. — Заходите к нам в любое время, Ирина Степановна, мы будем очень рады поболтать!       — Как только — так сразу, — уклончиво пообещала я. — Ну, до свидания!       — До новой встречи! — Он описал вокруг нас круг и едва не вылетел следом за нами в дверь.       — Кажется, я ему понравилась, — улыбнулась я, когда мы уже отошли на некоторое расстояние.       — Ему все нравятся, — ответила Настя. — Кладенец очень любит внимание. Даже больше, наверное, чем остальные.       — Я всё равно предпочту думать, что я особенная, — шутливо хмыкнула я.       Настя промолчала.       — Я ужасный психолог, да? — наконец подала голос она спустя некоторое время.       Я удивлённо посмотрела на неё.       — «Вы должны дружить, хотите вы этого или нет», — продолжала она. — Худшего способа помирить врагов не придумаешь!       — Ну, вообще говоря, если поднапрячься, то можно, — заметила я. — Например…       — Но я просто не представляю себе, что мне с ними делать! — Настя, кажется, меня не слушала.       — Дедовский метод — придумать им какое-нибудь совместное времяпрепровождение.       — Какое, например? Отправить их металлолом собирать? Или в поход? — Она невесело хмыкнула. — Я уже об этом думала — на них это не сработает. Сплачивает ведь не просто совместная деятельность, а совместное преодоление трудностей. А для них большинство вещей, которые у людей считаются трудностями, даже смысла не имеют. У меня вариант только один — просто отослать Правого подальше, чтобы они и не общались вовсе.       — И почему ты так не сделаешь?       — Потому что это, видите ли, негуманно — полностью лишать Правого общения с сородичами! — всплеснула руками Настя. — А сбрасывать на мои плечи проблему и отрезать наиболее простой путь её решения — это, значит, гуманно!       Помолчав, она добавила:       — И эти не лучше — уже на какой только козе к Самобранке не подъезжала: ну, помиритесь наконец! Не хочешь мириться — хотя бы не заводись, когда он тебя на эмоции выводит! Нет, у нас какие-то бессмысленные и беспощадные принципы, которые не позволяют нам промолчать, когда кто-то что-то ляпает! А как она начинает ссору — тут же подключается Самолёт, а где эти двое — там же непременно и Кладенец… Самогуды поменьше подвержены этой дурной привычке, но тоже не без греха, — Настя раздражённо дёрнула головой. — А Левый — это вообще отдельная песня…       — Левый тоже чудит? — искренне удивилась я: уж кто-кто, а он совсем не показался мне похожим на злостного возмутителя спокойствия.       — Без гармошки, — вздохнула Настя. — Он очень сильно привязан к Правому, прямо-таки патологически. Притом, что Правый, напротив, вытирает об него ноги… ногу… короче, ты поняла. Левого бы подальше от братца да поближе к психологу, но нет — упёрся рогом и требует, чтобы их не разделяли. И директор, зараза такая, принял его сторону — видите ли, у нас в приоритете психологический комфорт субъектов, поэтому если они чего-то не хотят, мы не должны их заставлять…       — В смысле? — удивлённо подняла брови я. — А если их хотелки приносят им вред?       — В коромысле! — всплеснула руками Настя. — Заставлять нельзя — и всё, точка. Если субъект не хочет, но надо — сотрудники должны придумать способ изменить его мнение, чтобы он добровольно согласился… Как будто обратно в музыкалку вернулась, честное слово!       Мне никогда не доводилось работать с разумными аномалиями, и сейчас я поняла, насколько же мне повезло.       — И в способах ты, я так понимаю, тоже ограничена? — сочувственно вздохнула я.       — Да нет… — покачала головой Настя и вдруг замерла. — Нет, — повторила она, и на лице её отразилось понимание… сменившееся жутковатой улыбкой. — Ира, что бы я без тебя делала!       У меня возникло неприятное чувство, что я только что подала ей какую-то очень и очень противоречащую нормам морали идею.