И вот мы здесь

Аарон просыпается в тот момент, когда они подъезжают к дому. Он чувствует себя вполне трезвым, однако тошнота все еще сильна, к тому же к ней добавилась головная боль, не говоря уже о боли в разбитых коленях. И он не вполне уверен, что сможет самостоятельно выбраться из машины, не нанеся своему телу очередной ущерб. Он слышит, как Кевин и Ники тихо переговариваются, обсуждая прошедшую игру, и ощущает иррациональную неловкость и стыд от того, что его голова по-прежнему лежит на плече у Дэя, к тому же во сне он словно плюшевую игрушку обхватил его руку своими двумя, повернувшись на сиденье и прижавшись к Кевину всем корпусом. Аарон чувствует тепло, идущее от его руки, древесный запах его одеколона с нотками ванили и табака, который смешивается с запахом кожи, и с некоторым усилием признается сам себе, что ему нравится в этом мгновении абсолютно все. Аарон не хочет открывать глаза, не хочет выходить из машины на прохладный воздух, не хочет отпускать руку Дэя, потому что Кевин, сам того не понимая, дарит ему чувство умиротворения и уюта, которое он давно уже не испытывал. Однако поездка подходит к концу, и Кевин слегка сжимает его плечо, подавая сигнал о том, что пора выходить. Он помогает Аарону выбраться из машины, что получается довольно неуклюже, и, поддерживая под руку, доводит до самой двери в спальню, после чего разворачивается и уходит, оставляя Аарона одного разбираться со своими мыслями и опасениями. Их оказывается довольно много, а темная спальня кажется чужой и неприветливой, как в фильмах ужасов, настолько велик контраст с обстановкой, которая была в машине. Аарон только успевает добрести до своей постели, щелкнув выключателем настольной лампы, и тяжко вздохнуть, присаживаясь на край кровати, как дверь его комнаты вновь открывается — это возвращается Кевин. Он критично осматривает удивленного Аарона и командует: — Раздевайся. Пытаясь поймать свою челюсть, Аарон судорожно размышляет, в каком измерении он на данный момент находится: это все кошмар, подсунутый ему его воображением, или же очередная влажная фантазия, главная роль в которой, как обычно, отведена Дэю? Единственное, что он может выдавить из себя, — жалкое «Ч-что?». Кевин вздыхает и машет перед его глазами походной аптечкой. Выражение лица у него такое, как будто разговаривает он с маленьким ребенком: — Либо ты сам с себя сдираешь свои суперкрутые и узкие джинсы, либо это сделаю я, но будет в два раза неприятнее. В итоге джинсы они снимают благодаря совместным усилиям, и Аарон остается сидеть в одних футболке и трусах. Кевину как будто бы мало того смущения, которое красными пятнами расползается по щекам и затылку Миньярда: он усаживается на пол, прямо между ног Аарона, неторопливо открывает аптечку, вытаскивая из нее поочередно вату, йод и упаковку пластырей. Аарону становится максимально неловко в тот момент, когда Кевин устраивает его левую стопу на своей ноге и бережно проводит по ней снизу-вверх, рассматривая место ушиба, а затем начинает аккуратно его обрабатывать. Ему хочется разорвать неловкую тишину, установившуюся между ними в этот момент, но Дэй успевает раньше. — Я хотел попросить у тебя прощения, — говорит он совершенно невозмутимым голосом и с совершенно непроницаемым лицом. Как будто нет ничего странного в том, что он сидит в таком положении, периодически наклоняясь ближе, чтобы подуть на то место, куда только что капнул йодом. — Я не должен был так говорить про тебя и твоих братьев. Я не имел никакого права вас сравнивать, это и так делают все кому не лень. Ты этого не заслужил. И то, что между вами кровное родство, не делает вас одинаковыми, тем более в этом плане… Я даже так не думал на самом деле, просто ляпнул из-за того, что был зол. Он приклеивает пластырь на левую ногу и берет теперь правую, устраивая ее точно так же, склоняется над ней, проводя большим пальцем по чувствительной коже рядом с поврежденным местом. — И набрасываться на тебя тогда я тоже не должен был. Мне показалось, что ты этого сам хочешь, и я не сразу понял, что ошибся с выводами. Это моя вина. Надеюсь, ты меня простишь. Аарон жмурится и быстро моргает несколько раз, радуясь, что Кевин не смотрит на него, пытаясь ровно примостить пластырь на правом колене. Он не видит, как на глаза Аарона наворачиваются слезы, главную причину которых даже он сам уже не может выявить. Ему жалко себя, ему больно от ушибов, больно от йода и больно от слов, которые говорит Кевин, а еще больше от тех, которые хотел бы, но не станет говорить он сам. Кевин как будто бы подслушал тот идеальный разговор, который Миньярд составил в своем воображении и озвучил его в реальном времени. Именно так он должен был извиняться, именно в таком положении, сидя у Аарона в ногах и глубоко раскаиваясь. Только в этом сценарии Аарон послал бы его к черту, а то и куда подальше и вытурил за дверь, усмехаясь всю дорогу. Но, к сожалению, по своему сценарию Аарон двигаться уже не может. За это время в нем что-то изменилось, а в их отношениях — и подавно, и он не знает, возможна ли между ними такая же дружба как раньше или они разрушат ее, как карточный домик, очередным неосторожным словом или действием. Тем временем Кевин заканчивает весьма мучительную, но необходимую пытку с его ногами и аккуратно ставит правую ступню Аарона на мягкий ковер. Именно этот момент Миньярд выбирает для того, чтобы запустить левую ладонь ему в волосы, слегка отклоняясь на кровати и опираясь на правую руку. И, когда Кевин поднимает на него вопросительный взгляд, он произносит буквально на одном дыхании: — Это не только твоя вина, прости и ты меня тоже. Мне жаль, что эта история так сильно затянулась и сделала больно нам обоим. Я больше не хочу с тобой ссориться, я тебе уже говорил. Мне нравится общаться с тобой и проводить время вместе. Будет обидно, если мы расплюемся вот так, когда можем решить все недопонимания простым разговором. Жаль, что мы не смогли сделать этого раньше. — Жаль, — соглашается Кевин, а затем аккуратно встает, помогая Аарону расположиться на постели, и укрывает его одеялом, подтыкая его по краям. — Я рад, что мы пришли к взаимопониманию. Тебе нужно хорошенько выспаться, чтобы все быстрее зажило, спокойной ночи. Вся усталость от бурно прошедшего вечера и от этого разговора разом накатывает на Аарона, и он даже не сопротивляется, поудобнее укладываясь на подушке. Комната больше не кажется чужой и угрюмой, даже когда Кевин, уходя, выключает лампу. — Спокойной ночи, — бормочет Аарон в подушку. И еще тише: — Я тоже очень рад.