И на нашей улице будет праздник

– Ты прав, это никак не повлияет на агентство. Ким Сокджин расхаживает в излюбленном сером костюме, цвет которого, кажется, подходит лишь ему, не выставляя обладателя тусклой мышкой, но подчеркивая бледный тон кожи. Мужчина в самом расцвете сил уже не выглядит таковым. Кажется, виной всему продолжительная работа за электронными приборами и бумагами, которые босс предпочитает иногда проверять лично. Неровные пальцы потеряли жизненный вид: неопрятные ногти и сухие ладони давно стали чем-то обыденным. Лицо всемирного красавчика – так мы его прозвали – тоже потерпело фиаско. Отеки и опухшие глаза так и кричат о недосыпе. Взгляд потерял былую искру, но ненадолго. По окончании этой городской суеты все обязательно вернется в норму. Джин просто устал. Не уверен, что в ком-то еще осталась энергия. – Тогда в чем проблема? – я сдержанно огрызаюсь, не повышая голос и на децибел, – Мы можем перестать мусолить это? Я дал согласие и, как мы выяснили, это не препятствует работе остальных. – Ты берешь на себя слишком много, – четко проговаривает старший, потирая лоб и покручиваясь из стороны в сторону на директорском кресле. Даже не смотрит на меня. Но это к лучшему. Мой взгляд сейчас подобен лазерному лучу. За окном по-прежнему воскресенье, полшестого вечера. Утром я пошел на сделку с Намджуном, а сейчас я пошел нахер, если обобщить все сказанное Джином. Недолгие пятнадцать минут мы только и делаем, что говорим, говорим, говорим, однако все бес толку: ни к какому выводу мы не пришли. Я привел уйму доказательств, что ущерб «SYD» не принесу, а значит все в порядке. Спонтанное решение не выльется в катастрофу, ведь непыльная работа, вроде уборки посетительской части, назначена на позднее время, когда заказы вряд ли будут поступать с бешенной частотой. Ничто не мешает мне заключить договор на неделю-две. Кроме босса. – С чего ты взял? – спрашиваю на выдохе, всем видом показывая глупость выдвинутого факта и мое несогласие заодно. На старшего смотреть тоже не хочется. Я боюсь вот-вот замахнуться и ударить по измученному лицу, чтобы если не словами, то действиями показать, насколько меня раздражает ситуация. Однако эти мысли быстро растворяются. Вернее, я быстро выпихиваю их из головы, осознавая аморальность раздумий. Как бы я не был разгорячен, тронуть человека – непозволительно. И непростительно. Тем более выброс всей отрицательной энергии на Сокджина зеркально отразится на меня. Оскорбить близкого – оскорбиться самому. Я не позволю себе сойти с дороги, которую беспрерывно строил многие годы. Кабинет теперь выглядит еще меньше. Комната словно пытается сжать меня, расплющить, сровнять с землей. Возможно, это результат подавленности, которая напоминает о себе в неподходящее время, но никогда не длится долго и не переходит в известную каждому депрессию. Предметы интерьера, мебель: все выглядит больше, а вот площадь пространства устрашающе мала. На деле все, конечно, не так. – Я вижу, Чимин, – начальник поднимается и обходит рабочее место, короткими шажками ступая на темное покрытие пола. – Просто скажи наконец, ты «за» или «против»? – надменный взгляд устремляется на мужчину. Тот подмечает это и, в отличии ото всех, принимает игру в гляделки. Мне не нравится то, что происходит. Распространенная на всех истощенность приводит к странным и неосознанным действиям. И вроде бы все под контролем, привыкли ведь, но нет. Организм действует по своей воле, и никто не в силах противостоять ему. Управлять мимикой, движениями тела стало почти невозможно. Зарытые на замок качества, чувства, мысли, эмоции вырываются в момент, когда мы особо уязвимы. А ведь заперты они не по чистой случайности. Это все то, что превращает нас в монстров. Открыть проклятый сундук – обрести себя на верную смерть. Не физическую, а душевную. Я не могу потерять себя из-за приступа слабости перед активно происходящими событиями. И не с таким справлялся. – Вопрос не в том, согласен ли я, а в том, насколько ты готов. – Хватит, Джин-хен. Ты же знаешь меня, – я возмущенно взмахиваю рукой, и та громко плюхается обратно на локотник. Я замечаю, как вздымается моя грудь. Сбивчивое дыхание как первый признак подступающей агрессии, а непроизвольная жестикуляция – второй. – В этом и дело, – на выдохе говорит Сокджин, присаживаясь на край стола. Руки, как и длинные ноги, скрещиваются, а корпус подается вперед и останавливается в удобном положении, позволяющем мужчине смотреть мне прямо в глаза. Я пододвигаюсь ближе и упираюсь руками в кресло, чтобы обозначить конец сиденья и не упасть, когда дернусь вперед. А я уверен, что дернусь. Расстояние между нашими лбами составляет не больше десяти сантиметров. Я не отвожу хищного взгляда, буквально впиваясь в душу напротив сидящего, – Втискиваешься в любую резню, как если бы всегда выходил невредимым. Вот только сам не замечаешь, как сильно ты уже пострадал, – указательный палец тычет мне в грудь, оставляя после себя неприятное чувство. Я с трудом противостою силе старшего, который так и пытается вжать меня в мебель. Я хмурюсь. – Значит я герой. – Значит ты глупец, – Ким раздраженно прикрывает веки, и, оскалив зубы, неестественно выдыхает. Снова кофе пил. Интересно, который по счету за сегодня? Шестой? – Не видишь, когда нужно остановиться. – А что насчет тебя? – я подрываюсь, вскакивая на ноги, и смотрю на Джина сверху-вниз, – Сам-то давно спал все положенные восемь часов? – Тему не меняй, – он становится на одном уровне со мной, безжалостно отбирая главенство в ситуации, ведь он выше. – Я вижу твою заботу, Сокджин-ним, но мне сейчас не до нее, – приходится шипеть и сжимать руки в кулаках, чтобы не сорваться на пустом месте. Еще в начале дня я был уравновешенной версией себя, а сейчас вздорю с боссом из-за ерунды, подавляя желание рвать и метать, – Я готов, ясно? – Почему тебе так необходимо быть там? – Джин игнорирует вопрос, тяжело дышит и не перестает смотреть на меня. Старший не хочет, чтобы я работал до кровавого пота, но и я не хочу для него того же. Дело действительно не в том, сможет ли и так несуществующий режим организации принять предлагаемый исход, а в том, выдержу ли я круглосуточную нагрузку. Но разве час-полтора индивидуальной работы может навредить мне? К чему эти бессмысленные волнения? Они того стоят? Крайне сомневаюсь. – Хватит, – тон моего голоса вымученный, молящий, отчаянный. Босс не входит в категорию людей, сующих нос куда ни попадя, а потому произнесенная им фраза выводит из себя, словно тот на миг решил побыть, как все. Я уважаю Сокджина за ненавязчивость, и слышать личный вопрос, ответа на который явно не последует, мне особенно неприятно. Почему начальник сделал это? Причина не должна волновать его; он мой работодатель, а не опекун, в конце-то концов. Я не расскажу всех подробностей, ведь хоть мы и близки, но не настолько, – как и со всеми в агентстве. Так скажем, все в рамках «коллег». Мы лишь давние знакомые, которые, несмотря на разницу в статусе, ведут себя непринужденно и открыто друг с другом. Такова личность Джина. Он потрясающий человек: многого достиг, многое свершил. Я восхищаюсь им, но не в те моменты, когда он лезет в мою жизнь. Он не должен. Он ведь отличается от массы. Он имеет черту, которая не всем дана. Он… – Я не хочу пускать тебя. Ты совсем из сил выбьешься, – Сокджин хватает меня за плечо, пытается заглянуть в глаза, что я благополучно запрятал под свалившимся на лицо прядями, понурив голову. Тот, потерпев поражение, легким движением сводит наши лбы. Мужская ладонь перемещается на затылок, не позволяя мне отступиться. Оба тяжело выдыхаем. Говорить уже тоже не хочется. Не думаю, что меня взбесила только ситуация с боссом. В последнее время так много всего навалилось, что даже несостыковка в поведении начальника выбила из колеи. Да и проблема, наверно, не в самом поведении, сколько в сказанных словах. Я слышу в них только жалость. Неужели люди не понимают, что раз я сам выбрал этот путь, то сам сквозь дебри пробираться и буду? На черта бесполезная досада в голосе и пустые попытки переубеждения? И вот снова я думаю об этом, а внутри все кипит. Лоб нагревается от тепла чужого. Мы молчим, и я подбираю момент, чтобы отстраниться. Мне не противно, я просто не хочу подтверждать озвученные мысли Кима. Я могу сражаться, однако если еще на какое-то время позволю старшему проявить заботу, свойственную не только ему как начальнику, но всем коллегам организации, то безмолвно соглашусь с проигрышем. Я так не играю. Босс расслабляет хватку, и я не торопясь шагаю назад. Даже почти падаю, когда натыкаюсь на кресло, но вовремя перемещаю ногу влево, создавая устойчивое положение. Раскрыв глаза, я вижу абсолютно расслабленное лицо Сокджина. Веки наполовину закрыты, губы сомкнуты, голова слегка падает в сторону. Все погрешности некогда ровной кожи выделяются, указывая и на переутомление, и на выгорание. Мужчина выпрямляется, но не слезает со стола. Руки прячет в карманы – деловая привычка – и отводит взгляд куда-то в пол. Хочу домой. – Хен, мы оба не склонны к ругани, – резко, но мягко начинаю я, становясь за креслом, удобно расположив на спинке скрещенные руки, – Просто пойди мне навстречу. Мне нужно работать там. – Почему ты не говоришь причину? – крайне тихо доносится спереди. Я набираю побольше воздуха. Пассивная агрессия все еще здесь. – Почему я должен? – Потому что участь «Humane» может постигнуть и нас. И не только пассивная. Не могу уверить, с каким видом или интонацией это сказал Джин, но одно гарантирую точно: смешавшиеся в смертельный коктейль эмоции были далеки от положительных. Я замер, подумав, что ослышался. Все тело будто парализовало, а единственное, что могло двигаться – пара белых шариков с точками посередине. По-другому и не скажешь. Если глаза – отражение души, то я описал все правильно. Сейчас они пусты и стеклянны. Их будто покрывает неизвестного происхождения пелена, такая темная, отвергающая. Я ничего не вижу, просто смещаю взгляд на впереди стоящего. – Что ты сказал? Сокджин, усмиривший мой порыв разнести все к чертовой матери, произвел обратный эффект. Не прошло и пяти минут. Какого черта?! Тот лишь прикрыл веки, разинув рот: осознал оплошность. – Не думай лишнего, – вылетает с его уст, пока тело поднимается и направляется ко мне. Я машинально хватаю рюкзак, покоившиеся на кресле. Мне успело показаться, что я оторвал лямку – настолько быстро все произошло. – Даже думать не буду, – я неосознанно повышаю голос, отступая назад. Кожаная вещица служит щитом, прикрывая грудь, – Было бы о чем. – Чимин, – имя звучит неправильно, как будто не мое вовсе. Старший уверенно наступает, а я пячусь к двери. Хочу домой. – Ты буквально назвал меня шлюхой, Сокджин-н… – я не заканчиваю, решив, что такое обращение ему уже не подходит, и поджимаю губы. Щеки горят, тело потряхивает. – Не называл, боже, – начальник утыкается лицом в раскрытую ладонь, а вторую сжимает в кулак. Это заставляет его остановиться. Я тоже не спешу уйти с чувством незавершенности. Хочется верить, что я ошибся, – Сказал же… – Не думать лишнего, да, – я торможу у двери, прислоняясь к ней спиной. Джин мелькает где-то по середине кабинета, – Не помнишь, что я сказал несколько месяцев назад? – я вскидываю бровью, и ничего, кроме пылающего гнева, не чувствую. Нижняя челюсть мечется туда-сюда, зубы произвольно сжимаются, выстраиваясь в прочный забор, мышцы шеи то и дело напрягаются при каждом нервном сглатывании слюны. Когда все успело ухудшится на столько? Это карма? – Что? – «Не спрашивай, если сам не заговорю». Это единственное, что я потребовал от всех коллег. Действительно потребовал. Первым под раздачей оказался, конечно, босс. Я злюсь вовсе не из-за нарушения установленных границ. Если бы все было так просто… Недоверие. Я и забыть успел, что существует такое определение. Но именно сегодня оно должно было всплыть вновь. В глупой взбучке с Сокджином. До чего же нелепо. Я мог ожидать такой подставы от кого угодно, но не от него. Почему я должен разбираться с этим? Моя жизнь только подала надежду на реабилитацию, и вот снова ее пятнают. Я не заслужил этого дерьма. Ничем, мать его, не заслужил. Хочу домой. – Я с уважением относился к твоей просьбе и до этого момента даже не заикнулся. – К черту твое «до этого момента»! – я не находил себе места. Не двинутся ни вправо, ни влево. Стою на мертвой точке без всяких мыслей. Выдаю первое, что в голову взбредет. Не могу сосредоточиться на чем-то одном. Чувства перемешались. Взгляд бегает по длинноногому, широкоплечему мужчине, которого я до этого считал хорошим приятелем, сообразительным человеком, но теперь это просто начальник, – Где твое уважение сейчас? – Там же, где и твое! Оба перешли на крик, сами того не заметив. Я нервничаю, потому что в конфликтах не участвовал с подросткового возраста, и заканчивать это без выяснений обеих точек зрений не в моей компетенции. Но я даже находиться здесь не хочу. Всеми возможными способами я ощущаю эту гадкую атмосферу, витающую вокруг. Я унижен, оскорблен, растоптан. Одна фраза убила в Джине все, что в нем было до этого. Одна. Босс даже не пытался оправдаться, не извинился, не признался в глупости собственных слов. Это не Сокджин. Что-то не так. – Так ты мне не веришь? Как давно? – это последнее, что я хочу узнать перед тем, как сорваться и распахнуть дверь до слета с катушек, выбраться в коридор и подорваться к выходу, наплевав на волнующихся Джен и Джису, которые обязательно будут думать о произошедшем все оставшееся рабочее время, но ни за что не спросят, потому что я так сказал. Хочу домой. – Я верю тебе, Чимин, – мужчина делает первое телодвижение за долгое время, а именно шаг ко мне навстречу. На лице нечитаемая эмоция. Похоже на потерянность. Что происходит с тобой, хен? – Ну уж нет, стой на месте. Старший приближается, но оставляет приличное расстояние, в какой-то степени повинуясь моим словам. Он взмывает руками вверх, словно все последующее будет разъяснять языком жестов. – Я не могу не верить тебе. Мне просто нужно знать, почему ты взялся за долгосрочный заказ. Это напрямую связано с работой, и я имею право спросить. Ситуация в городе не становится лучше, и я обязан удостовериться, что все в порядке, – на одном дыхании тараторит Сокджин, жестикулируя только так. Он ведет себя как подобает боссу, но отличается от версии самого себя. Мне нечем противостоять, потому что я выдвинул первую пришедшую ассоциацию при упоминании «Humane», но не было никаких гарантий, что начальник подумал о том же, о чем и я. Я поспешил? Наклеветал почем зря? Разочаровался еще до момента истины? Не только Джин ведет себя странно. Я ничем не лучше. По крайне мере я узнал его позицию, и теперь могу идти. Я не из обидчивых и привык смотреть на ситуацию с двух сторон, но все сводит к тому, что какое-то время я буду держать дистанцию в нашем общении. В худшем случае я сойду с ума. Хочу домой. – Все в порядке, – медленно тяну я, покачивая головой, мол, а могло быть иначе? – Посмотри мне в глаза и убедись. Я перестаю моргать, уставляясь на старшего. Тот делает аналогичное. И мы стоим как статуи. Его руки обхватили нетонкую талию, словно соорудили примитивную защиту. Он закрывается, прячется. Ему тоже неприятно. Тоже больно. Хочется думать, что не я один страдаю. Я боюсь поверить, что всемирный красавчик, прославившийся своим упорством и созданием отличного коллектива, может допустить мысль о свершаемых мной черных делах от лица агентства, как поступили те бессовестные люди – да даже не люди, так, обычный скот. Я никогда не давал повода усомниться, но сейчас передо мной напуганный Ким, который души не чает в своем детище, а потому так обеспокоен его будущим. И пусть я уверен, что наш Джин никогда бы не усомнился в сотрудниках, я могу предполагать, что воздействие идет с неизвестной мне стороны, и босс потерялся, разделяясь на два фланга. Он чертовски устал. Он измучен. – Перестань убеждать меня всем своим поведением, что я не достоин доверия. – Ты досто… – Я сопоставляю факты быстрее, чем ты успеваешь дышать, – перебиваю на полуслове, дабы утвердить позицию. Немного трясущимися пальцами нащупываю ручку в районе поясницы, – Ты знаешь, – я приподнимаю одну бровь, продолжая сверлить надменным взглядом. Я переполнен, но выпустить пар не могу. Не на Сокджине, – Потом ведь не переубедить. – Я знаю, ты не промышляешь таким, – акцент идет на последнее слово. Ему даже выделили короткую паузу, будто боясь вслух произнести поганую правду. Ким подходит ближе, и вот снова я не разберу его эмоций. И не хочу, в общем-то. – Тогда на кой хер упомянул «Humane»? – я дергаюсь вперед, но крепко держащая ручку ладонь отдергивает меня назад. Я не больно ударяюсь плечом об деревянную дверь и морщусь. Неприятно все равно, – Я вижу тебя, Джин-хен. Ты не силен в скрытии истинных мыслей. Объясняй как хочешь, но я уже понял, – я закидываю лямку рюкзака на «здоровое» плечо, салютирую от виска и, выдавливая улыбку, кидаю: – Завтра на одиннадцать. Если Намджуна не будет, я приглашу лично, – и растворяюсь в свете коридора, бесшумно закрывая дверь. Хочу домой. Таким разбитым я ощущал себя постоянно на протяжении целых недель, но получить очередное ранение от босса, начальника гребаной работы, не входило в планы. Как мне все это разложить по полочкам? Правда ли Сокджин проявлял излишнюю заботу или пытался переубедить не идти на уже согласованную сделку? Правда ли он подумал, что, раз я не называю причину моего спонтанного решения, то пополняю ту группу преступников, или просто обозначил волнения самой распространенной новостью о крахе другого агентства? Правда ли передо мной стоял Ким Сокджин или это был кто-то, потерявшийся в громадной ответственности, что возлагается на молодые плечи? Нельзя думать, Чимин. Ты знаешь, к чему это приведет. Просто дыши. Тебе есть, о чем волноваться, не позволяй дополнить список еще одним пунктом. В горле сухо, а глаза жжет. Я слишком долго не сводил пустого взгляда с Сокджина, и теперь больно моргать. Душа плачет, но я знаю, что, если пущу слезу – она будет не столько искренней, сколько показушной, мол, посмотрите, я что-то чувствую и вовсе не холоден к происходящему. В основном я пытаюсь доказать это самому себе, чтобы не быть камнем хотя бы в собственном представлении. Но, если меня сложно вывести на рыдания, значит я стоек и несокрушим. Хотя это оспоримый факт. Я могу зареветь над просмотром любой трогающей мелодрамы, даже если это не продлится более часа. Но это другое, верно? Так я переживаю за жизнь посторонних, а не свою. И это странно. Пугающе странно. Следующий заказ назначен через час. Раньше я бы с удовольствием распластался на полу в зоне отдыха, на больших бесформенных подушках, и свободно подпевал телевизору, но сейчас убраться бы отсюда подальше. Одно лишь осознание, что за стенкой наверняка расхаживает босс, теребя заусенцы и кусая губы, толкает меня ближе к порогу организации. Надо же было так сказать… Их участь может достигнуть нас. Каким образом? Ким Сокджин собственноручно создал дружный состав, ничем не уступающим в продуктивности многим крупным компаниям, а теперь ставит под сомнения весь проделанный труд. И, самое главное: он, как ни крути, таки подумал обо мне в плохом ключе, не напрямую высказывая потаенные мысли. Понятное дело, я ведь даже выгляжу неординарно. Эти цветастые вещи и волосы хоть у одного проходящего мужлана вызовет каплю отвращения; по большей части из-за своих диких фантазий, а не из-за моего внешнего вида. Но, хоть убейте, я не верю, что старший мог подумать так. Кто мог стать рычагом давления? Несомненно, родители. Босс уже не маленький мальчик, но богатые родители вряд ли оставят в покое сынишку, что, по их словам, должен прекратить развлекаться и приступить к настоящей работе, где миллионы зарабатывают одним взмахом руки. Видите ли, агентство приносит маловато по стандартам семьи Ким. Я не знаю, насколько это правда, но рассуждение вполне логичное, согласованное с реальностью. Оправдание близкого человека вошло в привычку, как бы я не переубеждал себя, что поступкам нет прощения. Я всегда прощаю. Но становлюсь более бдительным, внимательным, настороженным. Стараюсь не задерживать в памяти колкие выражения и в случае нового конфликта ни за что не вставляю в диалог, чтобы ясно показать, что не настроен на причинение взаимной боли. Я не хочу дополнять чью-то жизнь переживаниями, которых и без того по горло. Не для этого я к людям тянусь. Зацепив взгляды девушек за ресепшеном, я поспешно отвернулся, и сделал лицо попроще, будто меня ничего не волнует. Не хочу, чтоб они думали о чем-то, помимо работы. А они могут. Женщины, что с них взять. Пусть лучше думают, что я сильно тороплюсь, будучи переполненным энтузиазмом, а не пустотой. Так расцветает улыбка, движения сменяются легкостью. Надеюсь, подруги заметили непринужденность, что была нагло сыграна. Я не люблю притворяться с ними, но это вынужденная мера, чтобы не беспокоить милых дам и себя лишний раз. Воздух обдает со всех сторон. Холодный такой, нехарактерный маю. Это даже к лучшему. Я не люблю жару. Частенько к концу весны печет до невозможности, и предлетняя прохлада здесь нечастый гость, но сейчас я имею возможность насладиться моментом. Ничто так не остужает, как ветер, несущий в себе безграничное множество воспоминаний: разговоры о любви, горькие вопли утраты, радостные и невинные крики, бессмысленные грубые ссоры и то, чего мы попросту не в состоянии расслышать, уловить даже краем уха. Мимо нас проносится чья-то история. Возможно, так же плохо прописанная, какой нам кажется своя. Но вся прелесть в том, что этого и не узнать. Решающий выбор остается за нами: представить счастливую жизнь одних и усомниться в себе или вспомнить необходимое выживание других и радоваться любой мелочи. Я думаю и о том, и о другом. Вероятность наилучшего исхода событий подталкивает к чему-то большему, а информированность о нищете напоминает о сказочном везении иметь столько возможностей, ни в чем не ограничивающих. Ничто так не остужает, как ветер.

☆☆☆

Опрятный домик, молча требующий ремонта, встретил меня с распростертыми объятьями. Точнее его хозяин. Милый старикашка, лет семидесяти, бодренько подскочил к калитке, оставив на верандном столике чашечку ароматного чая, чей запах я учуял даже здесь, и приветливо заулыбался оставшимися зубами, попутно открывая дверцу. Я умильнулся, не скрывая этого. Странно, но ни слова не было сказано про мой яркий внешний вид и казалось, будто этому человечку совсем по барабану. Если раньше я бы предпочел ловить взгляды прохожих, то сейчас мне куда спокойнее видеть их безразличие. На меня, конечно, смотрят, но не говорят и не спрашивают об этом. Дядюшка – так он попросил обращаться – Кан не потребовал от меня многого, только подстричь газончик палисадника и только. Перед однотонной работой он пригласил меня отпить свежеприготовленного чай из зеленых слив, что было бы очень кстати после бессмысленной ходьбы по городу. Мне бы точно не помешало подзарядиться, так что я благодарно кивнул и последовал за хозяином миловидного жилища. Вокруг все цветет, прямо как немолодой мужчина, прыгающий по ступенькам лестницы и задорно сопровождающий это очаровательным «опа!». Если сравнивать наш рост, то дядюшка дышит мне прямо в ключицы, а потому поведение выдает в старичке маленького, не наигравшегося ребенка. Между тем, ухаживать за растениями перед домом наверняка не так уж просто, а потому образ скачущего перед глазами человека скалывается не иначе как положительный. Он и самый живой. С небольшой веранды, где может уместиться максимум человека четыре, стоя впритык друг к другу, открывается обзор на зеленую полянку с красочными пятнами, чем приходятся самые разнообразные бутоны. В садоводстве я не силен, но не нужно быть экспертом, чтобы понять, как тщательно мужчина заботится о своих саженцах. Помнится, я хотел провести время, любуясь красотами природы, и вот сейчас дядюшка Кан сует мне под нос горячую чашку с блюдцем, нахваливая мэшильча какими-то давно забытыми эпитетами, устраивается напротив и радостно подергивает ножками. Я вдыхаю аромат напитка, что буквально чарует улавливаемыми кислыми нотками. Правда, потом есть захочется, но остается надеяться, что вместо денег мне вручат тарелку с раменом. Дядюшка сходу начал погружать меня в думы о прошлом, стоило тишине наступить. – Я в этом доме вырос, вернулся через многие годы, – прошепелявил морщинистый мужчина, маленькой ладошкой намереваясь стряхнуть капельки какой-то жидкости со стола, – Жена давнехонько на тот свет ушла, вот и решил, что тот домина мне ну совсем невпроворот: места многовато для меня одного. Я вновь почувствовал себя учеником средней школы. Почему-то именно в тот период все учителя разом заговорили о похождениях своих жизненных, мораль которых никогда не устареет. Я помню, как сидел, словно приклеенный к неудобному стулу, и, затаив дыхание, слушал завораживающие истории, набирался опыта. Старшему звену не давали таких поблажек, отчаянно вдалбливая в головы новые формулы и теоремы, и все те захватывающие дух рассказы канули в лету, постепенно забываясь. Что-то приятное грело изнутри. Может, чай? – Вы его продали? – вникаю в суть, чтобы отвлечься от давящих мыслей, да и старичка порадовать таким, казалось бы, простым, но необходимым ему разговором. – Продал, конечно. Что ж мне с ним делать-то, ей Богу, – махнул жилистой рукой дядюшка Кан, широко улыбнувшись, – Сынишка со спутницей сердца уехал в страну другую, так и не вижу его здесь совсем. Редко-редко в гости захаживает. Я хотел было на него дом-то переписать, а он на отказ руками замахал. Ворчать начал, чтоб я лучше денег да побольше ухватил с продажи. И вот, что вышло! - старичок той же ладонью обвел кругообразным движением всю территорию участка и довольно уставился на меня, – Приукрасил немного садик и обновил мебель внутри. По-хорошему надо бы обшить стены снаружи – руки не доходят. – Мы можем помочь с этим, – сказал я от лица агентства, уверенно кивая головой, –У нас и такие люди найдутся. – А ведь точно! – воспрянул духом мужчина, почти подскакивая на месте от радости. Его большие и глубоко посаженные за прожитые лета глаза блестели так ярко, что я на миг опешил и усмехнулся. Над самим собой. Пока дядюшка воспринимает обычный ремонт как нечто Богом данное, то почему я не могу сделать так же? – Так и поступлю, – поджав тонкие губы, он довольно подлил в кружку почти бесцветной, но терпкой водицы, а после отпил. Я не тороплюсь опустошать чашку, двумя руками держу основание и задумчиво поглаживаю ободок мягкими пальцами. Пытаюсь уловить каждый возглас пролетающей птицы, шуршание лиан на крыльце, запах травы вокруг кирпичной дорожки от забора до домика, рассказы дядюшки о необыкновенно счастливом прошлом и не менее счастливом настоящем. Ради этого я и шел работать в «SYD». – Вы скучаете по сыну? – любопытничаю я после убедительного повествования о богатой жизни заграницей пятидесяти летнего Кан Бао. По описанию можно было подумать, что дядюшка говорит о принце, а не своем ребенке, хотя для родителя это, вероятно, одно и то же. Как оказалось, тот владеет крупной компанией вместе со своей женой, и отправляет кучу денег отцу, но тут же получает их обратно. Старичок оправдывает это тем, что и так в достатке живет, и вместо бумажных купюр желает получить настоящее, живое внимание. – Еще бы! Вот у тебя нет детей? Я хлопаю ресницами и как-то неровно смеюсь, прикрывая рот ладошкой. Немного неожиданно, вот и все. – Нет, дядюшка. – Оно и видно, – щурится мужчина, отодвинув в сторону сервиз, и подается вперед. Сидит так секунд десять, упираясь на костлявые руки, и выдает: – А тебе лет-то сколько, юнец? – Двадцать три. – Ох, маловат для детишек ты пока. Что-то я поспешил, – старичок поерзал на месте, отодвинулся и по-доброму улыбнулся, мол, у тебя вся жизнь впереди, не торопись. Я и не собирался. Мелких сорванцов я, конечно, люблю, но создавать семью не входит в планы. Буду честным, я вообще забыл про это всеобщее клише для счастливой жизни и спокойной смерти. Голова забита совершенно не этим, но, если сравнить, цели довольно схожи. Однако отличие есть, и немалое. Глава с последними отношениями была давно закончена, а книга воспоминаний прошлого так и хранилась в нераспакованной коробке «барахло» на чердаке новой жизни. Удивительно, но с того момента дружелюбие сместила апатия, и к сердцу не подпускалась ни единая душа. Я не закрылся, наоборот, начал открываться всем, осторожно прощупывая, можно ли доверять незнакомцам, не переставал заводить знакомства, искал в людях привлекательные черты и находил, но никто не пробудил потухшую искру. На время я сдался. Перестал притворяться, что мне интересны окружающие, а не выгода от них. И тогда я понял, что, вот он – настоящий «я». Не любящий и не любимый. Пак Чимин – парень, рассудком желающий обрести родственного человека, но сердцем ограждающий всех по неволе. Может, оно к лучшему? Не буду натыкаться на непродолжительные отношения, которые кроме похоти ничего из себя представлять не будут. Бабочки в животе и до одури сладкий привкус радости проигрывают чувству спокойствия, доверия и уюта. В близости нет ничего противоречивого, это естественно, и кому, как не мне, говорить об этом? В фильмах любовь выражается разными способами, но итог всегда один: слияние воедино, неповторимая эйфория, блеск в глазах от счастья и на коже от напряжения. По-другому не может быть, но… Хочу хотя бы ненадолго окунуться в невинность: обходиться робкими прикосновениями, целомудренно целуя лоб или ладони, неназойливой заботой, предлагая сделать массаж после тяжелого дня; делиться эмоциями от фильма, не скрывая поток слез, укладываться в одну кровать, ненароком утыкаясь в плечо или макушку, готовить на двоих, попутно обсуждая глупости и пританцовывая под энергичную музыку, смотреть друг на друга, дивясь своему везению, и просто… Любить. Как дети. Искренне, осторожно, безобидно. Я верю в эту любовь не только между парами, но и друзьями. Родственная душа необязательно должна быть любимым – в общем понимании – человеком. Я думал, что нашел его, но оказался в пролете. Снова. – Согласен с вами. – расслабленно качнул головой, сам толком не осознавая, было то подтверждение слов старика Кана или еле уловимое телодвижение, выводящее из астрала. Подходят оба варианта. – А самому не хочется? – неоднозначно подмигнул мужичок, делая глоток уже подстывшего мэшильча. Я усмехнулся. – Нет, – тихая пауза, – не хочется. – Значит, не время! – пожал плечами напротив сидящий и уже открыл рот, чтобы продолжить, в последний момент решив слизнуть капельку с кончика губ, – Я сам женихом сделался в тридцать, моей звездочке было всего двадцать четыре, – он сладко вдохнул, прикрыв глаза, и на выдохе повернул голову к палисаднику, подставив грубую от работы в земле ладонь под подбородок. И в том мимолетном взгляде я увидел столько нежности… Звездочка. Так он называет свою жену, ушедшую из жизни, что, по его поверьям, покоится на небе. Как символично. Романтично. Душевно. Где тот пылающий от злости Чимин? Будь передо мной молодой парень, так же сладко рассказывающий о любви, почувствовать что-то, кроме липкой неприязни, вряд ли получилось бы. Глупые предубеждения, но так уж мы устроены. От пожилого, познавшего жизнь, дядюшки это звучит куда убедительнее, – Хорошо я пожил. – Не говорите так, словно уже умирать собираетесь! – по-доброму вставил я, зачем-то махнув ладошкой в сторону. Мне всегда неловко, когда люди начинают разговор о приближающейся смерти. Им страшно, обидно все отпускать, и потому начинают повторять не только себе, но и другим, что довольны итогом сполна, будто на одной лишь мысли о переходе из одного мира в другой заканчивается все еще бегущая вперед паровоза жизнь. Будто это и правда финиш. Большие цели, как тот же ремонт дома, затмевают мелочи вроде стрижки газона. Казалось бы, «хочешь – сделаешь», но дедушка наверняка искал отговорки этого не делать. Зачем? Чтобы не трогать прошлое вновь, не тревожить стены, где хранится целая история, а сконцентрироваться на чем-то новом, легком и имеющим не одну жизнь. Растения могут отцветать и распускаться снова. Кто-то умирает сразу, кто-то делиться красотой немного дольше, кто-то стоит годами. И гораздо приятнее побыть в компании бездушной зелени, чем лишний раз напоминать о некогда живом доме. Старик не мог оставить место, где вырос, потому что ностальгия о теплых временах всегда приятна; вызывает улыбку и горячие слезы. Мне казалось, что ностальгия также способна на разрушение, губя раньше предначертанного. Но тут с какой стороны посмотреть. Разные люди – разное восприятие. И вот какой на самом деле человек дядюшка Кан – неизвестно. Было бы хорошо, если б атмосфера многолетнего жилища не давила на него, иначе я могу попасть под раздачу бесконечных рассказов, ведь нести такую ношу одному – тяжело. Мужчина, вроде, весельчак, но с ходу не поймешь. Знаю я таких. Маленький столик, за которым мы просиживали минуты, вскоре опустел, а мы уже стояли у сарайчика, дверь которого держится на честном слове. Оттуда хозяин достал потрепанную газонокосилку и вручил мне, плавно, но четко объясняя задачу. Сам он траву редко косит, всего раз в месяц, а то и два, потому что для дядюшки главное ее наличие, а не рост. Сейчас самое время для стрижки: ни облачка, ни дуновения ветра. Погода неожиданно стихла, и мне это только на руку. Солнце еще не ушло за горизонт, но светило тускло, опаляя всех и вся тем золотистым оттенком, который я уже встречал утром, в кафе. Уголки губ сами дернулись. В голове мелькнули кадры с Намджуном, красивым и очаровательным директором, с Юнги, неразговорчивым и понимающим призраком, и с Хосоком, добродушным и сонным парнишкой. Когда я уплетал пибимпап с дружным трио за одним столом, каким-то образом прочувствовал себя частью их сплоченной команды. Даже Юнги, с пока неизвестными мне причудами, подначивал студента-бармена, выдавая куда больше слов, чем в разговоре со мной на кухне. Вроде такое противоречие, но меня это никак не смущает. Мы встретились всего два раза, и, учитывая известные факты о личности призрака, повезло, что он вообще отвечал мне. Я не огорчен. Этот неумелый диалог дал мне знать о собственных слабостях и только подтолкнул вперед. Жуть как захватывает! Только бы Сокджин перестал ерундой заниматься и наконец в себя пришел. Если ситуация не измениться – я выясню причину и подтолкну старшего на верный путь, как это обычно делает он. Я не торопясь прохожусь по высокой траве, следуя методу «взахлест», и иногда поглядываю на Кана. Тот, свесив ноги с веранды, воодушевленно наблюдает за каждым действием и, стоит мне на него отвлечься, тут же машет рукой и широко улыбается. Иногда он расхаживает по каменной дорожке, всматриваясь вдаль, дабы разглядеть, насколько хорошо я выполняю работу. Иногда что-то кричит мне, но это скорее для привлечения внимания, чтобы я, повернувшись, увидел большой палец, вздымающийся вверх, в качестве похвалы. Иногда подбегает и держит сваливающиеся на землю листья кустов, помогая мне пробраться в трудные зоны. Такое свободное общение, словно это не чужой мне человек, а родной, просто окрыляет. По идеи, сейчас я должен беситься со всего, но активность дядюшки нисколько не тревожит, даже забавляет и успокаивает. В основном говорит только он, а послушать занимательную историю мне в радость. Жизнь людей интересовала меня, кажется, еще с детского сада. Стоило лишь увидеть, как мама знакомой девочки ругает ту за грязное платье после игры на улице, как внутри раздался немой вопрос: «А разве это проблема?». Тогда я потянул за рукав пальто отца, идущего рядом, и направил указательный палец в сторону поразившей картины. Тот отозвался, обернулся и недолго смотрел, позже переведя взгляд на меня и нежно улыбнувшись. «Для кого-то вещь важнее момента». Слова были сложны для понимания четырехлетнему Чимину, но с возрастом я все осознал. Семья воспитала меня хорошо. Я и сам ребенком был не глупым, все сразу понимал, оттого проблем не было. Мама бралась за образование, отец за манеры, бабушка с дедушкой выхаживали во мне хорошего собеседника, а тетушки с дядюшками подарками не заваливали, выстраивая жизненные ценности. Каждый сыграл огромную роль. Так и получился я. Но никак не думал, что другие могут жить иначе. Что кто-то подвергался домашнему насилию, непониманию со стороны родственников, травли сверстников и так далее по списку. Узнать, прочувствовать всю несправедливость этих жизней тянуло безумно. Я начинал общаться с такими ребятами, пытаясь всучить надежду не то что в руки – в сердце, но редко это заканчивалось хорошо. Это ведь не чертовы фильмы или дорамы. Это жизнь. Советы, которые я раздавал направо и налево, будто за спиной был опыт, не были оправданы, и побитые дети шли ко мне с возражениями. Я осознал, что не имею никакого права говорить, что делать другим, особенно тем, кто слепо верит, не видя другого способа решения проблемы. А я просто хотел узнать, как они справляются, о чем думают, о чем мечтают. Мое любопытство втягивало в более глубокие пропасти, чем я только мог представить. К слову, ни одному человеку я так и не помог. В любом случае, не это было целью. Тогда. А теперь да. Теперь я хочу помогать. Иначе все ошибки прошлого не искупятся, и я буду крайне бесполезен. Мотор заглох, как и мысли. Я потер лоб как-то демонстративно, потому что на нем не выступали капли пота, да и горячим его не определишь. Подбежавший дядюшка Кан что-то бурно высказывал, не спуская с лица улыбки, и так дошел со мной до хлипкой постройки. Впихнув газонокосилку обратно, мы не торопясь шли к крыльцу, наслаждаясь проделанным трудом. – На славу поработал, малец! – восторженно повторял мужичок и одобрительно хлопал по спине. – Я рад, – негромко, но искренне ответил я, не имея возможности оторваться от радостного Кана рядом. Самому аж хорошо. Без преувеличений. Все остальное уходит на второй план, когда благодарность за малое дело так и плещет, накрывая волнами. Это приятно. – А у меня этой радости целые шаровары, – старичок оттянул штанину растянутых спортивок, подняв короткую ногу вверх, из-за чего мы на секунду остановились, а после со шлепком опустил на каменную поверхность, – Пойдем, вознагражу тебя! Честно, я ожидал увидеть скромный ужин на двоих, но, взойдя по ступенькам, я не обнаружил на столе ничего, кроме чистой скатерти, которой до этого не было. Старичок помахал на кресло, призывая расположиться там, после проскочил в домишко через открытую дверь, защищенную лишь москитной сеткой, стянул сланцы и исчез из виду. Я сразу полез в рюкзак, все это время лежащим здесь, на автомате вытаскивая телефон вместе с документами. На экране светилось три новых непрочитанных сообщений. Я искусно избегал предыдущие двадцать, но там, видимо, ничего интересного, раз сейчас вместо новой порции жалости к себе буквы выстраиваются в нечто иное. Я хмыкнул, дважды кликнув по уведомлению, и разблокировал дисплей. дурашка тэтэ: давай поболтаем дурашка тэтэ: у меня есть новость дурашка тэтэ: хорошая Я приподнимаю бровь, не веря, что у этого парня просвет белой жизненной полосы, а не, как мы оба привыкли, черной. Задумчиво опустив из рук смартфон, я оглядываю садик. Что за сегодня успело произойти? Во-первых, неожиданная встреча с призраком и основным составом персонала кафе. Во-вторых, непонятная взбучка с боссом, сбившая с ног. В-третьих, приятная компания дядюшки Кана и совестно выполненное поручение. В-четвертых, «хорошая новость» от Тэхена. И вот под какую эмоциональную раздачу попадет последнее – узнавать страшно. Если исходить из порядка происходящих событий, должно быть что-то неприятное, но раньше времени надумывать глупо. Я не действую по правилам, а создаю свои. Да и кто сказал, что все пройдет плохо?

я: Черкану вечером, жди.

Выскочил смешок, вызванный хрен пойми чем. Давненько я не отвечал порывам друга поболтать. Игнорировал, писал, что занят, отказывался от вечерних созвонов. И сейчас поступил бы так же, беря во внимание вчерашний долгий разбор взлетов и падений Тэ, но на поступок наверняка подначило хорошее настроение и бодрость после чая и похвалы. дурашка тэтэ: после 10?

я: Да.

Время плавно движется к восьми. Темнеет. Лучи пропали, оголив улицы, и все пространство заполняло отражение синего неба, вычерчивая таким же цветом контур домов, деревьев, дорог. Частный сектор стоит на окраине города, и ничем не отличается от других, разве что непривычной тишиной. Машин почти не бывает, а автобусы по этому маршруту ходят редко. Соседи – пожилые люди, и ни намека на молодежь. Все дома заняты сверстниками дядюшки Кана: оно и понятно, почему ни криков, ни музыки не раздается на весь район. Здесь крайне спокойно. Я как-то думал копить, чтобы переехать подальше от городской суеты в такие безобидные места, но отрекался от идеи каждый раз. Это как минимум непрактично, и как максимум – несвоевременно. Успею я еще находиться по собственной лужайке, сейчас мне достаточно ковра – с текстурой, похожей на траву – в гостиной. Но так и тянет сбежать сюда. Спрятаться. Укрыться. И вот вроде хочется быть ближе к людям, но уже так надоело. Вроде хочется оказывать помощь, но это лишь предлог для искупления несуществующего греха и удовлетворения эго. Вроде хочется быть полезным, но справиться со всем я не в состоянии. Вроде есть желание контактировать с кем-то, но побыть в одиночестве куда безопаснее. Что с этим, черт побери, делать? Загоны не по моей части, но отягощение мыслями никто не отменял. Казалось бы, я знаю себя, свое место, но вопросы всплывают сами собой. От этого не сбежишь. Вот я и не пытаюсь. Но слушать этот трубящий внутренний голос тоже не в кайф. Никто не вытащит меня, а я и не жду. Все под моей властью, и это неизменно. – Вот и я! – громко врывается старичок, тряся в руках бумажную упаковку, – Заждался? – быстро натянув обувь, он подлетает к мягкому стулу и рывком усаживается, пододвигаясь ближе. Я сдержанно смеюсь, прикрыв рот рукой. Энерджайзер, не иначе. – Я все не мог решиться, сколько отдать тебе, – дядюшка кивает на положенный по середине конвертик и молчит. Видно, ждет, когда я возьму. На морщинистом лице играет ухмылка и глаза сверкают азартом. Он что, целое состояние туда вложил? Я тянусь к вещице и, еще не накрыв ладонью бумагу, вопросительно поднимаю брови и смотрю на мужчину. Тот несколько раз одобрительно кивает и подкладывает упаковку ближе, прямо под пальцы. Я ухватываю ее, открываю и пересчитываю деньги. Глаза распахиваются тут же. – Пятьдесят тысяч?! – возмущенно кидаю я, грозно посматривая то на деньги, то на еще больше ухмыляющегося заказчика, – Вы с ума сошли? – Я заплатил не только за стрижку газона, милок, – помотал пальцем тот. – Вы должны оценивать работу, а не… болтовню, дядюшка, – брови надломились, а кончики губ опустились; получилась такая себе рыба-капля. Я дезориентирован и крайне разозлен на старика за его беспечность. – Что хочу, то и ворочу! – детским лепетом пропел он, покачиваясь из стороны в сторону. Мне успело показаться, что он высунул язык. – По-моему, вам есть, куда тратить деньги, – я кивнул на дом. – А вот это уже мне решать. Давай-давай свои бумажки. – и вытянул руку. Я закрыл глаза. Это поражение. Отвалить такую сумму не каждый пенсионер может, а этот будто в игры играет! Я могу понять, что ему одиноко из-за отсутствия семьи под боком, но не отдавать же несколько тысяч за разговор по душам с первым встречным! В конце концов, я тоже хорошо время провел. Взять столько денег не позволяет совесть. Я бы мог спрятать сорок тысяч под подушкой стула, но в документах все прописано рукой заказчика, и, если я притащу всего десятку – будут не состыковки. – Ладно, – неторопливо тянусь за пачкой с листами, что уже располагалась на столе, с шуршанием пододвигаю к себе и задумчиво торможу. Хотя, кто сказал, что я принесу только десять? – Ох, дядюшка, я забыл ручку! – копошась в отделе рюкзака, жалостливо сообщаю я. С актерством стараюсь не перебарщивать, хотя у меня на самом деле нет пишущей канцелярии – проблемы с этим, как никак. – Ну даешь! – Кан вскакивает с места, сопровождает меня внимательным взглядом, будто пытается найти подвох, но таки отдаляется к входной двери, – Сейчас отрою где-нибудь, – и скрывается. Очень важно не ошибиться, потому что, если старик двинется в гостевую комнату, то через окно разглядит мои манипуляции, потому как оно ведет прямо на крыльцо. Но если он будет искать ручку где-то еще, то мне, считай, очень повезет. Я понимаю, что времени мало, а шорохов из комнаты напротив не слышится, значит, пора действовать. Я мигом вытаскиваю сорок тысяч из конверта и прячу под задницей, под желтой тканью подушки, и кидаю упаковку в рюкзак, уже аккуратнее застегивая ползунок, дабы все было как можно более естественно. И не прогадал! В считанные секунды из проема вырисовывается седая макушка, а после и низенький мужчина. Я, как ни в чем ни бывало, улыбаюсь ему и вытаскиваю листок из файла, удобно расположив перед Каном, что успел оказаться на прежнем месте совсем незаметно – настолько он быстр. – В этот раз я быстренько, да? – риторический вопрос сорвался с уст дядюшки, на что я просто качнул головой. Всем телом чувствую, как отслеживается каждое движение напротив сидящим. Что-то заподозрил? Увидел? – Вы уже заполняли такие документы? – пытаюсь перевести внимание на деловые формальности, чтобы уйти от подозрений. – Ни разу. От знакомых слышал, что и как, – он махнул рукой, мол, ерунда, и принялся разглядывать пустые поля, – Сюда нередко приезжают такие, как ты, – на секунду он оторвался от бумажки, потупил взгляд, а после так по-доброму посмотрел на меня, – Хотя, все же, редко, – и продолжил читать черно-белые строчки. Я смущенно заулыбался, воспринимая слова Кана за своего рода лесть. И все-таки понравиться людям так легко. Достаточно уступить их желаниям и ответить на просьбы. Ведутся все, особенно одинокие люди. Иногда даже мне удается насладиться моментами, когда я вне дома, – как, например, сегодня, – но чаще я просто потакаю заказчикам, прекрасно осознавая, что получу в ответ. Речь не о деньгах, а о благодарности в глазах. Это ценнее всяких купюр. Одним выстрелом я убиваю двух зайцев: получаю одобрение и любовь и исполняю жизненное поручение, которое сам себе выдумал. Эта работа словно создана для меня. Пока дядюшка корячился над заполнением документа, я успел заглянуть на сайт, чтобы отметиться, и там, пока что, новых заказов не числилось. Это не повод расслабляться, но было бы чудесно, окажись приятная компания дядюшки последним событием за сегодня. Уж очень хочется домой. Даже мысль о грядущем разговоре с Тэхеном не воротит. Уже стоя у калитки, я трижды поклонился старичку, благодаря за чай и щедрую оплату, а после слов «тебе спасибо!» поспешил уйти. Неизвестно, когда мужчина обнаружит четыре десятка тысячи от отданных пяти на верандном стуле, а значит нужно торопиться. На остановке мне пришло уведомление от агентства, где был указан новый адрес. В ту же минуту приехал автобус, который хоть и не довезет до нужного места, но в центре высадит. Подтвердив заказ, я откинулся на пассажирское кресло в пустом салоне и вытащил из кармана рюкзака свой и рабочий кошельки. Из первого достал сорок тысяч вон, а во второй засунул все пятьдесят. Бумажный конверт опустел, а душа наполнилась. Надеюсь, это пойдет в карму.

☆☆☆

Домой я ввалился полуживой. Кое-как нащупал выключатель и небольшой коридорчик наполнился светом. Хотелось сразу упасть на пол и не подниматься – уснуть прям так, но предстоящий диалог с другом заставлял держаться на ногах, а потому я лениво стянул обувь, поморщившись от болезненного после долгого рабочего дня процесса, и направился в ванну, попутно стягивая вещи. Повезло, что далеко идти не надо: три-четыре шага вперед, поворот на сорок пять градусов и вуаля – цель достигнута. Рубашка оказывается на обувнице, что стоит справа от входа, шорты удосуживаются места на стиральной машинке, а следки сразу отправляются в корзину для грязного белья. Я вымученно смотрю в ванное зеркало, и, не отрываясь от лицезрения худого и подкаченного тела, тянусь до ручки двери, несильно потянув за собой. А следом тяжелый выдох. И вроде бы все хорошо, я на родной территории, в комфортной обстановке, но в голове не перестает звучать тихое «хочу домой», будто я не нахожусь здесь прямо сейчас. Тело ломит. Настроив воду погорячее, в надежде, что это хоть как-то рассосет мышечные зажимы, я встаю под струйки душевой и старательно разминаю плечи и шею, сдерживая шипение от неприятных ощущений. Продолжать массажировать совершенно не хочется, но иначе боль не уймется. Так и будет пульсировать, напоминая о себе. Как же много всего произошло. Разгребать долго придется. И эти непонятки с Сокджином, и спонтанное решение набиться к Юнги в друзья, предложение Намджуна, активность Тэхена… Я не припомню, чтобы до появления призрака происходило что-то яркое как минимум месяца два-три, а сейчас все и сразу. Это сводит с ума. Сложно угодить человеческой натуре. Мы всегда стремимся к тому, чего не имеем, но как только это оказывается у нас в руках – быстро надоедает. Все приживается и становится чуждым вновь. Я скучал по краскам в жизни, а как только они разбрызгались большими пятнами – лучше не стало. Хотя, может, и стало, ведь я опять чувствую. И неважно, отрицательно ли это влияет на меня или положительно. Вся суть в том, что однотонное течение вызывало привыкание и хроническое безразличие как дополнение. Это априори давило по тормозам и резким ударом выбивало серотонин до последней крупицы. В глазах постоянно мутнело, движения были резкими или наоборот слишком плавными, информация доходила туго, а мысли не только заполняли голову, но и пытались пробиться наружу, раскалывая черепушку, как орех. И никакого смысла в таком существовании не было и нет. Я вызволился оттуда благодаря подогревающему сердце интересу, благодаря непонятно откуда взявшемуся Юнги. Будучи потрепанным от недавнего вмешательства в чужое сознание, я бы предпочел еще немного посидеть в зоне комфорта, но какая-то часть меня – я бы даже сказал бóльшая – кричит, требует что-то новое. И так сошлось, что следующей целью стал призрак. Никогда раньше я так быстро не цеплялся за человека, толком не поговорив. Вряд ли ту пьяную беседу можно назвать диалогом. Скорее перекидывание слов, редко связанных между собой, и попытки связаться с Юнги на телепатическом уровне, что, по итогу, не удалось. Или парень специально делал вид, что не улавливал мои сигналы? Ведь сегодня мы неплохо так сконнектились в бессловесном взаимодействии, даже Намджун подметил. Вопросов становится только больше, и сейчас я явно не готов к новой порции рассуждений. Как быстро исчезла энергия, которую я получил, можно сказать, лишь на время от переполняющего влечения. Неудивительно, ведь, хоть это и было сильным толчком, количества вложенной туда силы недостаточно, чтобы позволить мне продвинуться вперед. Я погасаю, потому что внешние факторы поглощают все без остатка. Из-за того, что с Юнги нет особого взаимодействия, я не могу подпитываться необходимым зарядом. А он теперь единственный источник. Последние силы я оставил на Тэхена, который терпеливо ждет моего сообщения и наверняка расхаживает по комнате, которую заполняет попса девяностых или наоборот современный тяжелый рок, обдумывает новые идеи и ищет вдохновения. История нашего знакомства весьма забавна. Месяцев шесть назад в «SYD» поступил заказ из категории «творчество» впервые за долгое время. Требования были несложными, но однозначно выматывающими. Нужно было объезжать красивые места – необязательно в пределах города – и фиксировать на камеру. Вот, в принципе, и весь расклад. Первым кандидатом стал я, хоть и были сотрудники с навыками куда лучше моих. Это лишь потому, что в заявке были указаны предпочтения по вызываемому работнику. Такие качества как дружелюбие, коммуникабельность, отзывчивость, честность и терпеливость были желательны, плюс ко всему возраст, не превышающий отметки двадцать пять. Почти без раздумий было решено отдать поручение мне, так как я подходил по всем параметрам. Мне было в радость заняться чем-то новым, и как только я приехал к месту назначенной встречи, к какой-то аллее, я разглядел на скамейке крутящегося во все стороны парня с красной кепкой на макушке и в черной оверсайз футболке. В руках от теребил маленькую камеру для фотографий, а рядом стояла побольше, как оказалось, для видеосъемки. Очевидно, он искал яркую копну волос, на которую сделали подсказку администраторы, чтобы заказчик смог признать во мне его спутника на целых четыре дня. Не могу не признаться, что в тот момент блондин выглядел очень мило: то и дело натирал объектив краем хлопковой одежды, постукивал ногой по асфальтной дорожке и вглядывался в каждого прохожего. Я замахал парню, как только тот обратил свой взгляд на меня, и заулыбался. Он лишь подпрыгнул с места и с неловкой улыбкой переминался с ноги на ногу, ожидая, когда я подойду. Издалека я подметил, как заказчик стянул с плеча черный рюкзак, что до этого сливался с футболкой и был абсолютно незаметен. Стоило мне приблизиться, как блондин низко поклонился, приветствуя, а как только выпрямился – тут же представился. Ким Тэхен собирался записать клип на собственную песню, но своими силами не управился бы. Друзей или хороших знакомых, по его словам, не было вовсе, а значит отснять хороший материал составляло трудности, ведь Тэ – человек принципа, и уж очень хотел воспроизвести задуманное в жизнь, даже если ради этого пришлось вызывать незнакомого человека. Он мог бы сделать все сам, не стой перед глазами четкое представление о визуализации песни и собственного образа. Я должен был выступать оператором. Мне было поручено запечатлеть как можно более атмосферные моменты, а также заснять Кима, когда тот уставлялся в глазок видоискателя маленькой камеры, гулял по заполненным или пустым улицам днем и вечером, зачарованно смотрел в окно транспорта на бурлящую жизнь, уютно спал в поезде или такси, пробовал еду в давно примеченном кафе или широко улыбался от моих закадровых комментариев. Мы изъездили соседние города в поисках лучших кадров. Тэхен сменял наряды, некоторые из которых таскал в рюкзаке, а на третий день вообще пришел с натуральным, темно-русым, цветом волос, оправдав это тем, что так название песни будет стопроцентно оправдано. «Winter» – зима, чему соответствовали белые пряди в первой отснятой половине, а «bear» – хоть и не пиво, но медведь, что также отражается на шевелюре Тэ и его стиле одежды в предполагаемой второй половине видеоряда – тогда он носил уютную шапку-берет, вязанные кофты, пиджак, черную водолазку. Парень продумал это. Даже если на деле никакого плана не было, то получилось неплохо все равно. В последний день мы обменялись контактами. Тэхен уже без всякой нервозности улыбался мне, рассказывал новости музыкальной индустрии и задорно смеялся в ответ на мое нахмуренное от непонимания лицо. Он неосознанно вбросил, что одинок, и случайно активировал во мне режим спасателя. Я тут же предложил ему дружбу, и тот немного посомневался, но таки одобрительно кивнул, смущенно заливаясь румянцем. С каждым месяцем мы становились все ближе. Тэхен стал раскрепощенные уже в начале второго: говорил о незначительных проблемах и просил совета, обсуждал новые текста песен и делился любимыми исполнителями, попутно предоставляя их биографию. Ближе к середине третьего все резко сменило курс и поведение друга стало излишне открытым. На некоторые слова или сообщения я кривился, на что-то мог ответить грубо, если действия Кима были неуместными или неприятными, начинал игнорировать, понимая, что и обидеть не хочется, но и по-другому не получится. Все пошло под откос к пятому месяцу, когда я узнал о семейных проблемах, из-за которых парень, оказывается, рыдал чуть ли не ежечасно. Все разговоры стали только об этом, сметая в сторону и музыку, и веселые истории прошлого. Я долго терпел частые выходки по ночам, когда телефон разрывался от звонков, нытье на прогулках и эту фразу «ты мой единственный друг», что крепко завязывала на моей шее узел, приковывала цепями, не позволяла уйти и будила совесть при попытках сбежать. Мой крест, мое наказание за принятие образа бога, всемогущего, коим на деле я не являюсь. Я выполз из душа, еле перебирая ногами. Гостиная, совмещенная с кухней, оставалась в тени, и лишь свет огней далеких многоэтажек и проезжей части за окном слабо освещали комнату. Я приблизился к дивану, желая перевести дыхание и собраться с мыслями, неуклюже плюхнулся и уткнулся щекой в мягкую подушку. Но как только вспомнил, что оставил телефон в кармане рюкзака, то с вымученным стоном поднялся и прошел в коридор. Я подхватил вещь рывком и поплелся обратно, заодно выключив свет в коридоре. Слышны были лишь тяжелые медленные шаги, видны были лишь очертания мебели. Я вытащил телефон, откинув рюкзак куда-то в сторону. Экран вспыхнул, поэтому я защурился, недовольно помахал головой и одним движениям понизил яркость. Пришло сообщение. Я сразу взглянул на время: пол-одиннадцатого. дурашка тэтэ: ты закончил? Неестественный смешок прозвучал так неожиданно и громко, что я от испуга тут же затих, прикрывая рот ладонью. И не было в первом действии ни прежнего удовольствия от одного лишь уведомления, ни былого спокойствия, только обида и разочарование. Тэхен подал надежду на нормализацию всей ситуации в целом, но разрушил одним предложением в миг. Вроде ничего серьезного, да? Он просто уточнил, свободен ли я, а в груди уже распылились негативные эмоции. С чего бы? С того, что я предельно ясно велел ждать моей инициативы, в то время как парень лезет с глупыми вопросами, будто я из тех, кто не сдерживает слово или забывает о том, что говорит. Тэ ведь прекрасно знает, что я крайне ответственен в этом. дурашка тэтэ: время уже больше 10 Я сжал телефон в руках и собирался откинуть в сторону, но вместо этого схватил полотенце с головы и бросил на диван, нервно выдохнув. У меня нет проблем с агрессией, я не тиран и уж точно не играю в правителя сея мира, но сейчас я на пределе. Из-за того, что устал, из-за того, что энергетический бак близок к нулю, из-за того, что Тэхен снова напоминает о себе так настойчиво, из-за того, что я невольно вспомнил, как было легко в самом начале. Наверно, не стоило это начинать. У нас обоих не было опоры в виде друзей, но сейчас мы держимся за эти отношения как за спасательный круг, потому что другого варианта попросту нет. Или не было. Я обхожу диван и двигаюсь на кухню, что огорожена от гостиной части большим обеденным столом, интуитивно, на ощупь, включаю светильники под верхними шкафчиками и кошусь на девайс в руке. Спустя секунды раздаются два недолгих гудка, а после восторженное: – Привет! – низкий тембр Тэхена уже кажется мне незнакомым, ибо мы не обменивались голосовыми сообщениями и тем более не виделись долгое время. На фоне шуршит бумага и негромко играет музыка. Клод Дебюсси, если не ошибаюсь. – Хай, – я подпираю телефон плечом и ухом прислоняюсь к динамику, пока достаю неглубокую кастрюлю из нижнего выдвижного шкафа, а после снова хватаю в руку, ибо лимфоузлы и без того в напряжении. – Как день прошел? – невинно спрашивает тот, будто мы не обсуждали миллион раз бессмысленность этого вопроса. Я наполняю емкость для варки водой и одной рукой переношу на электрическую плиту. Одним нажатием активирую прибор. На сенсорном переключении мощности я провожу пальцем до девятого режима, и конфорка в виде нарисованного спирального кружка начинает гореть красном, оповещая о работе. Я отхожу к столу, где покоится пульт от телевизора и не с первого раза хватаю. Я почти не бываю дома, а по утрам смотрю новости, поэтому заранее зная, что сейчас услышу ораторский голос ведущих, жму на кнопку включения и отхожу обратно к месту свершения трапезы. – А твой? – беззлобно выпаливаю я, хотя на деле раздражение начинает бурлить не хуже воды в кастрюле. – Произошло кое-то крутое! – не тратя время на церемонии выдает друг, что-то активно стирая ластиком, судя по звукам. – И что же? Позади слышится приятный женский голос, а предложения сплетаются в прогноз погоды. Если верить тому, что я уловил краем уха, завтра будет теплее на градусов десять. До этого май даже не пытался сдвинуться с отметки двадцать четыре. Неожиданное потепление? А может такое же с моей жизнью приключиться, пожалуйста? – Я начал писать новую песню, – Тэ сердечно засмеялся, и я невольно улыбнулся, - Знаешь, какая тема? Спина неаккуратно уперлась в край шкафчика каким-то из позвонков, из-за чего пришлось слегка выдвинуть ноги вперед, дабы устроится поудобнее и наблюдать за играющим телевизором и кипящей водой одновременно. Отвечать на такой глупый вопрос я не собирался ровно так же, как на вопрос о прошедшем дне. И вот Ким все время делает так, чтобы я спросил то, о чем он и так собирается рассказать. Зачем? Чтобы была иллюзия, словно мне крайне необходима эта информация? Без подталкивающих вопросов ему никак не обойтись? Сразу перейти к сути нельзя или что? – Жертвоприношение, – спустя долгих десять секунд тихо и менее уверенно пробормотал Тэхен, прерывая шорох бумаги. Я улавливаю момент, когда нежная мелодия сменяется каким-то популярным корейским треком. – С чего вдруг такая философия? – не без интереса спрашиваю я, поглядывая на плиту. Чего она так долго нагревается-то? – Ты стал музой, – коротко бросает тот, прежде чем начать подпевать знакомые каждому слова. Я некоторое время бессмысленно пялю в пространство, собираясь с мыслями. Так он видит? Понимает? Мои старания были не зря? Он это серьезно? – Вот так резко? – Давно надо было это сделать, – выдыхает в трубку тот, – Ты ведь буквально спас меня, когда мне не к кому было обратиться. Терпел хрен знает сколько мои слезы и сопли, столько советов надавал, а я как идиот ни одному последовать не могу, – на одном дыхании тараторит друг, будто боится, что я вот-вот перебью. Делает глубокий вдох, – Потому что не такой сильный, как ты, и не все получается с первого раза… Я шумно выдыхаю, пока Тэ набирается сил продолжить. В прочем, вода подает признаки закипания и я, не дожидаясь полной готовности, хватаю пакетик рамена, снова зажимаю телефон плечом и не тревожась об аккуратности открываю будущий ужин и тут же закидываю лапшу в кастрюлю. Проворачиваю то же самое с вложенными приправами и тщательно перемешиваю. – Я пытался поговорить с родителями, – ему особенно тяжело далось сказать это, судя по грустной интонации и тихого откашливания перед последним словом. – И как? – я быстро передвигаюсь к холодильнику, каким-то образом умудряюсь не уронить соскальзывающий смартфон, и хватаю яйцо, с хлопком закрывая дверцу. – Ничего нового. Сын-музыкант для них все такое же клеймо. – А ты не слушай их, – со второго раза разбиваю скорлупу, и белок с желтком ударяются о жидкость, вызвав небольшие брызги и слегка задев горячей смесью нежную кожу пальцев, – Слушай музыку, – я откидываю в раковину отходы и палочками умело перемешиваю рамен, отвлекаясь на томный выдох из трубки. – Чимин, – и замолкает. Явно ведь не продолжит без моего: – Что? В динамике что-то шумит, как если бы Тэ поднялся с кровати, на которой частенько отлеживает бока, и куда-то направился, единожды прокряхтев. Я уже перестал проворачивать с девайсом трюки и удобно расположил в ладошке, второй накрывая крышкой кастрюлю. По ТВ уже вещают недавние события страны, которые, в прочем, новизной не отличаются. – Спасибо. Ким точно вышел на балкон, который, как мне известно, пристроен к комнате и является собственностью Тэхена. Я услышал звенящий ветер и машинально задался вопросом. – Ты хоть пледом накрылся? – озвучил в тот же момент. – Нет, – тихо пробормотал друг и тут же чихнул. – О! – вскрикнул я, зачем-то поднимая металлические палочки в воздух, – Значит точно. Повисла пауза, которую я должен был оборвать, вставив хоть пару слов по поводу благодарности друга, но просто не хотелось. Слишком большой ценой мне дается это «спасибо» из уст Тэ. Оно, по факту, не пропитано ничем, кроме необходимости. Парню ничего не остается, ведь он замечает мои старания, хоть они и не оказывают должного влияния. И тогда он вознаграждает эти никчемные попытки таким же никчемным словом, будто его совесть съедает изнутри, ведь он не дает в ответ то, что мне хочется увидеть как результат собственных усилий – победа над всеми нависшими проблемами. Это мертвая точка. И некуда сдвинуться. Не знаю, оба ли мы понимаем это, но я уже устал бороться за чужую жизнь, отдавая себя. Не стоит оно того. – Значит точно, – отразилось эхом на том конце, и порыв ветра протиснулся в маленькое отверстие телефона, донося до меня отталкивающие звуки бушующего воздуха, – Скинуть потом припев? Я почти дописал, – резко оживился друг, неожиданно повысив громкость голоса. Я кивнул сам себе, подтверждая неизменную привычку Кима спрашивать риторические вопросы, потянулся к крышке кастрюли и оттянул ее в сторону, втягивая пряный запах лапши. Думаю, ужин готов. – Ага. Оценю на грамотность, – съязвил я по-дружески, лишь немного подтрунивая над орфографией друга, которая, к слову, хромает. Не решаясь более рисковать телефоном, я включаю громкую связь, отключаю плиту все так же одним нажатием сенсорной кнопки и распахиваю верхний шкаф, который дальше поднимается с помощью датчика движения и, достигая максимума, аккуратно останавливается, – Только пиши нормальным почерком, ладно? Я в прошлый раз еле разобрал, – по серединке красуется моя любимая глубокая желтая тарелка, и я без сомнений хватаю ее, сопроводив легкое движение рукой неприятным звоном соприкоснувшейся посуды. – Зану-у-уда, – обиженно протянул Тэхен, понизив голос до такой степени, что мне показалось, будто он просто промычал, а не сказал что-то дельное, – Ты собираешься волосы подкрашивать? – М? Волосы? – из-за прерывистой связи я не расслышал предпоследнее слово, но по контексту, вроде, только шевелюра и подходит, – Да вот думаю, надо ли, – на автомате пожимаю плечами, опуская дверцу шкафа, и двигаюсь к горячему ужину со зверским аппетитом. Пережив столько эмоций за один день, неудивительно, что я рвусь есть, хотя до этого даже обедать иногда забывал. – Цвет уже не такой яркий, как раньше. – Знаю. Мне пока и так нравится, – я переливаю рамен в выбранную секундой назад емкость и не могу сдержать слюней. Как же аппетитно пахнет! – Бледно-розовый не приковывает такого внимания, как раньше. Меня устраивает такой исход. – Не верю, – отрезает друг, и на заднем фоне слышится хлопок двери, а потом в динамик заливаются нотки приятного кантри. – Уже не хочешь, чтоб все глазели? – шмыгает носом и, очевидно, плюхается обратно на кровать. – А ты уже не хочешь быть здоровым? Я притормозил, так и держа кастрюлю рукавичками в воздухе. Что я только что сделал? Избежал очевидного ответа? Перевел стрелки? Действовал, как призрак? Как Юнги? – Это тут при чем? – Ким явно не понял, к чему я сослался. И в голове проскальзывает образ нового знакомого, который, по моим догадкам, все схватил бы налету. Я хмыкаю. Да, Юнги был бы на одной волне со мной. – Чего шмыгаешь? – не напрямую отвечаю я, сконструировав предложение в вопрос. Лапша тем временем испускает пар, от которого так и веет грядущим счастьем моего желудка. Кастрюля наполнена водой и томиться в раковине, а тарелка с приборами оказывается на столе. Я бодренько подлетаю к холодильнику, беру контейнер с кимчи и заодно телефон на полке неподалеку, усаживаюсь за стол и втягиваю аромат носом. Все раздражение сошло на нет, стоило мне закинуть сухой рамен в бурлящую воду. Когда я готовлю и ем, то действительно расслабляюсь. Надо бы возобновить прежний режим питания, а то совсем неустойчивым стану и одного лишь воодушевления при виде Юнги не хватит. – Да просто, – уверен, что он сейчас пожал плечами и свойственно себе опустил уголки губ, – Ты только есть сел? Я только открыл рот, что передразнить Тэхена чем-то вроде «а ты только заметил?», но отдернул себя. Слишком много встречных вопросов, с Кимом у меня другая система общения. Но я все равно сбиваюсь. – Я готовил вместе с тобой, тебя это не смущает? – я громко плюхаюсь на стул, небрежно кладу телефон и принимаюсь открывать коробочку пекинской капусты. – Я не слышал, – выдыхает в трубку парень, из-за чего я вновь слышу шуршащие звуки на этом конце, – Ладно, тогда приятного аппетита, – мешкается, но продолжает тот, не скрывая грусти от подходящего к концу диалога. – Пасиб, – получается как-то безучастно, потому что сейчас я максимально сосредоточен на аккуратной транспортировке кимчи на разваренную лапшу. – Я скину текст, – зачем-то напоминает друг, и из чужих колонок тихо раздается звук, напоминающий мою любимую песню. – Ага. Жду. Файтин, Ким Тэхен. – Файтин, Пак Чимин, – низкий смешок вынуждает и меня улыбнуться, а после звонок завершается тихим «бульк». На экране высвечивается смешная фотка друга, чудом сделанная. Парень тогда завалился ко мне домой с утра пораньше и с порога требовал бананы. Я, как истинный любитель фруктов, всегда имел дома парочку, и потому Тэ решил пойти легким путем. Он вихрем ворвался на кухню, схапал целую связку, расселся на ковре у моей кровати – я поплелся обратно на боковую, а он пошел хвостиком – и с невероятным наслаждением стал уминать сладкий плод. Я не мог устоять перед этим опухшим лицом, взъерошенными волосами, спортивной кофтой, одна половина которой сливалась со стеной, создавая впечатление, что дальняя рука, держащая банан, не Тэхена вовсе, а потому сделал фотку, по имени позвав голодную пташку. Тот повернул голову в момент снимка, а в глазах непонимание, за щеками еще не пережеванные кусочки. Забавно, что телом он вроде сидит боком из-за белого цвета олимпийки, но лицо точно направлено в камеру. И это смешнее всего. Было время. Сейчас я с каким-то облегчением смотрю на светящееся «дурашка тэтэ», понимая, что разговор прошел на удивление спокойно. Хорошо, что новостью стала не очередная ссора с семьей, а идея для песни. Сегодня про родителей мы обронили пару слов и больше не прикасались к этой теме, что просто поразительно. Если написание глубоких строк займет все время парня, я был бы только рад: меня либо не будут трогать пару дней, либо будут трезвонить ежеминутно, но разглагольствовать только о музыке. Это куда лучше всхлипов и неразборчивых предложений. Льстит, конечно, что Тэ взял мой образ за основу, но даже от его подтверждения моих хлопот легче не становится. Будто бы и не надо уже. Я видел его искреннюю благодарность, светящиеся глаза первые месяцы, и чем больше я ковырялся в чужой душе, тем проблематичнее было закрыть раскрытую рану. Я снова влез, куда не просили, и даже не в состоянии доделать начатое до конца. Мне просто хотелось иметь кого-то рядом. А еще побыть чертовым героем. И что вышло по итогу? Я не получил ни того, ни другого просто потому, что Ким забыл, что я тоже человек с историей, переживаниями и чувствами, а не бездушная жилетка для слез, и потому, что я далек от звания доблестного рыцаря, спасшего принца из замка с двумя чудищами. Я влип. Так глупо влип. Кем я могу считать себя, если душа хлопает в ладоши и кричит о достижениях великих, о помощи бескорыстной, а разум за шкирку оттягивает да подзатыльники дает за цели недостигаемые? Как можно рваться каждому на помощь, но при этом бояться встретиться лицом к лицу с чем-то невероятно глубоким, сложным, неисправимым? Можно, если реальной целью являются не они, а ты сам. Так, если исполнить жизненное поручение не выходит, – то есть оказать необходимую помощь и вызволить человека из-под очагов давления, – я высасываю из людей все внимание и любовь, концентрируя их взгляд только на себе. Все честно: я потратил кучу сил и времени на попытки наладить чью-то жизнь и откуда их набрать, если не из виновников? Корыстно? Еще как. Зато честно. Я не вру себе, а значит на какую-то часть счастливее других. Тэхен мне надоел, потому что от него я не получаю ничего. А жалость и совесть надавливают на затылок, усаживаются по разные стороны головы, на плечи, свешивают ножки, неприятно стуча по грудной клетке, и шепчут гнусные речи о моей слабости. Да вот только смахнуть их – на раз два. Я перестал волноваться о чувствах друга с момента, как он перестал волноваться о моих, и отречься от него ничего не стоит. Но оставаться одному не хочется. Пусть мысли будут забиты привычной нервозностью от упоминания Кима, чем нечто новым и, возможно, более тяготящим. Нет, так не пойдет. Если я буду отказываться от чего-то неизведанного, то никогда не найду желаемого. Лишь бы Юнги закончил все это… Телевизор потух, тарелка опустошена, а живот – как и голова – заполнен. Я поднимаюсь из-за стола с чувством сытости и понимаю, что следующие полтора часа придется активничать, чтобы пища хорошенько переварилась. Подбирая телефон, я, недолго думая, включаю песню, стоящую на репите слишком долго, но при этом не надоевшую. Не услышь я сегодня начало родной мелодии из колонок Тэ, то потратил бы больше трех минут на поиски подходящего для мытья посуды трека. Этот можно слушать хоть в радости, хоть в печали. Плавно нарастающие звуки заполняют кухню, пока я подношу под струи теплой воды все грязные приборы и бездумно вожу пальцами по мыльным от геля поверхностям. Губка остается где-то в стороне. А ведь в жизни как в хозяйстве – за собой убирать надо. И как бы я не пытался сбежать от ответственности, прежде, чем приступать к готовке нового блюда, нужно привести в порядок рабочее место от предыдущего. Даже если оно не до конца сготовлено, всегда можно отыскать того, кто сумеет довести до идеала, что мне не под силу. Может, найти Киму друзей помимо меня? Ввести его в жизнь общественную и разностороннюю? Тыкнуть пальцем на идентичность проблем других людей и его? Показать пример общения с незнакомыми? Открыть глаза на мир, который он не хочет видеть? Вода ударялась о край кастрюли, спадала неровными дорожками на тарелку, палочки и утреннюю чашку, частично брызгала на низ домашней футболки и всячески старалась напомнить о себе, а я стоял замерев, втыкал в ручку шкафа перед собой и неестественно натягивал уголок губ. В голове созрел план.

Down in Tasmania, Там, в Тасмании, Where the devil's jaws are far too weak Где челюсти дьявола слишком слабы, To tear you away. Чтобы разорвать тебя.