И на нашей улице будет праздник

Утро начинается не иначе как с мыслей. Я нахожу в себе силы раскрыть глаза и уставиться в потолок, сортируя пришедшие минутами ранее идеи. Их насчитывается не так много, да и гарантии осуществления хотя бы одной нет вовсе, однако если не попробовать – ничего и не получится. Тэхен сам себя из ветвей колючих не вытащит, так и будет ссадины при каждом шорохе зарабатывать, пока вдали человек с бензопилой не покажется. Социализировать друга я планировал еще месяц назад, но примерно в то время и началась кимова атака, где вместо артиллерии и холодного оружия – сопли да слезы, что приходилось наматывать на кулак чаще собственных. Планы рухнули, а я морально опустошился и начал гнить. Это было ошибкой. Такой бездумной. А все почему? Потому что, как бы я не относился к людям, я тоже человек с потребностями во взаимоотношениях. Чтобы выйти из состояния глубокой подавленности я боролся каждый день, и когда нашел силы вновь полюбить жизнь – в нее ввалился Тэхен, не предвещающий никакой опасности, но по итогу понесший множество разрушений. Я хотел вернуть былой ритм, начать все с чистого листа, найти человека, кто помог бы развеяться, избавиться от призраков прошлого. И каково было разочарование, когда стало ясно, что спокойных деньков можно не ждать. Как всегда поражение, как всегда неудача. Могло быть иначе? Со мной-то? Дурашка Тэтэ существует благодаря паразитизму. Вот только пусть выкачивает энергию из других тоже. Я устал отдуваться в одиночку, пусть никто и не просил. Я ведь не этого на самом деле хотел. От такого сентиментального и принимающего все близко к сердцу человека мне нужны были простые вещи: уважение, восхваление, подражание. Первоначально он был всего лишь легкой добычей, одиноким мальчишкой, которому помочь, как два пальца об асфальт – требовалось стать другом и только. Но вот незадача. Вместо надуманных богатств я получил размашистый пинок под зад глубоко в дремучий лес из страхов и противоречий, чьим хозяином приходится Ким Тэхен. И какие бы цели я не преследовал – все бессмысленно. Это пройденный этап. Материал не поддавался обработке, а значит пора приступить к следующему. У меня нет времени возиться еще дольше. Говоря о времени, вчера я проигнорировал весточку от друга, что снова усердно написывал в мессенджер, хотя вернулся не так поздно и мог вполне ответить. Но не хотелось до жути. Будучи окрыленным последней встречей с Юнги, я и думать забыл про переживания, которые поджидают, тихо спрятавшись в ежедневной рутине. Недолгие разговоры с призраком смягчают неизбежное – беседа с Тэ насчет вынужденной паузы в общении. Я знаю, какая ответственность ляжет на мои плечи. И мне не страшно. Страшно будет Киму, узнай он об этом. Голова еле мотается вверх-вниз в знак подтверждения. Для закрепления решения я вынужден написать другу о предстоящей беседе, уточнить время встречи, ибо говорить по телефону на такую важную тему кажется дикостью. Обещанная синоптиками погода, достигающая чуть ли не тридцати пяти градусов, оказалась обманом, ведь прогноз гарантировал жару вчера, а не сегодня. Хотя, вероятно, я просто не расслышал, в какой день ждать греющее солнце, и списал на прошедший. Но проснуться от теплых лучей и одновременно буйного потока ветра из открытого окна было не самым приятным моментом. То зябко, то душно. Никакой золотой середины. Скомканное на углу кровати одеяло вот-вот спадет на пол, простыня из-за частых ерзаний сгрудилась, подушки лежат далеко не на предназначенном месте у изголовья, а я, распластавшись где-то по середине с вытянутыми, как звезда, руками, лениво перебираю цветные пряди и жалобно ворчу под нос на высокую температуру. Тянуться за телефоном лень, а вставать и подавно. Однако желание узнать последние новости города и требование настроить Кима на разговор побудили меня к телодвижениям. Как же плохо без кондиционера, хотя и нужды покупать его нет. Дома я бываю по утрам и вечерам, а когда выдаются свободные деньки – часто провожу время на улице, чтобы не тухнуть. Раньше вытаскивал Тэхена с собой. Ныне такие вылазки служат хорошим лекарством от всякого рода дерьма. Думать на свежем воздухе и идти сквозь безликих и абсолютно чужих людей, точно зная, что никто не тронет и не обратит внимания, – потрясающе. Звучит смешно. Вокруг столько народа, но почувствовать одиночество куда легче среди толпы. Я начал использовать это в свою пользу. Ноги свисают с матраса, а рука тянется к мобильнику. Яркость дисплея была снижена заранее, перед сном, так что глаза, чьи ресницы еще слипаются, потихоньку привыкают к экрану. Я тыкаю на браузер, наспех вбиваю в поисковую строку название места обитания, допуская несколько ошибок, и перехожу по первой ссылке. Перед глазами высвечивается новая запись и красный восклицательный знак сверху у названия. – «Глупые догадки или обоснованные обвинения?» – негромко читаю вслух, кликая на статью – «По словам следователей, спустя две недели были найдены новые улики, с помощью которых расследование может быть закрыто в ближайшее время. Если они буду не в пользу «Humane», то агентству грозит полное разорение и крах. Владельцы скрываются от СМИ по сей день» – я изгибаю бровь и невольно задумываюсь. Что будет, если прикроют детище Джина? Что будет, если среди нас действительно есть человек, занимающийся проституцией вне тех досуговых организациях, в коей работает? Что будет, если босс оправдано подозревал сотрудников? Становится не по себе. Столько дней прошло, а стоящие зацепки раскопали только сейчас? Где и каким образом? Кем? Каков приговор? Я знаю эти приколы полицейских не выдавать всю информацию телевидению и прочему, но мы живем не в столице и даже не в одном из самых больших городов Кореи, так разве не всем все равно? Когда правда выйдет наружу – новости будут актуальными лишь первые два-три месяца. На дольше никого не хватит, ибо жители хоть и старики, но топят за спокойную жизнь без внешних громких происшествий. В прочем, это неважно, пока не затрагивается «SYD». Я смахиваю закладку из недавно открытых приложений и на главном экране нахожу KakaoTalk, над иконкой которого почему-то нет висящих уведомлений. Секундная пауза прерывается негромким «хм». Как только меня забрасывает в чаты, диалог с Тэ не красуется большим числом непрочитанных сообщений. Последним было мое «не обожгись», что я отправил вчера днем как комментарий к присланной фотке готовящего суп Кима. Разве он не писал? Я точно помню, как мельком глаза увидел какой-то текст в всплывающем наряду с другими оповещении при разблокировке, а адресатом был Тэхен и никто другой. Я больше ни с кем тесно не контактирую, так что факт неопровержимый. К сожалению, вчера я не был настроен на общение с другом и смахнул информационные окна без угрызения совести. Как обычно. Уже мерещится. Стоило этого ожидать.

я: Давай прогуляемся вечером. Я буду свободен с 7-9.

Солнце начинает бить с удвоенной силой и заполнять пространство целиком. Минимализм комнаты, состоящей чуть ли не из всех цветов радуги в пастельных тонах, превращается в поп-арт, приобретая контрастность и насыщенность. Сейчас бы рухнуть обратно в постель и слушать инди музыку на половину доступной громкости маленькой, но мощной акустической системы, а не начинать рабочий день. На то, чтобы подняться, всего три причины. Во-первых, встреча с Юнги. Закроем глаза на его излюбленное молчание и перевод стрелок. Прошлый вечер произвел колоссальное впечатление и дал множество поводов полежать эту ночь в сознании чуть дольше, чтобы состряпать неизвестно какие по счету теории. Во-вторых, Сокджин. Я все еще напрягаюсь от мысли о его недоверии, но работа не должна стоять на месте из-за личных конфликтов. Я не смею подводить босса. К тому же помощь людям – мое жизненное поручение; долг, который я исполняю на протяжении многих лет, так что идея остаться дома может отлетать сразу. В-третьих, разрыв всякого общения с Тэхеном. Когда я еще решусь, если не сегодня? Давно пора сделать шаг вперед, пока не закончилась дважды протоптанная дорога, сводящаяся к узкой и тонкой тропинке в конце, куда мы медленно двигаемся. Вот-вот и упадем в обрыв. Я стараюсь спасти обоих, пока не поздно. Включив какой-то рекомендованный плейлист, я двигаюсь к ванне, пританцовывая бедрами под энергичную песню. Бытовые дела свершаются на автомате и не занимают много времени. Сейчас я уже стою у холодильника и, почесывая живот и зевая, осматриваю содержимое, но не нахожу даже яблока для быстрого завтрака. Честно, не помню, когда я в последний раз закупался чем-то помимо рамена и кимчи. Что ж, значит не судьба. Живот тоже не против пропуска приема пищи. Я так думал, пока не сел в автобус и не проехал остановку со вкусной булочной напротив. Запах пронес с собой и мужчина с дочкой, аппетитно уплетавшие сладкие пирожки на пару. Вот тогда-то и запело голодное пузо. Вспоминались и слова мамы, и Джису. Мысленно я карал себя за подобное отношение к еде, но частично понимал, что мало что измениться, пока я не разберусь с главными нервирующими меня проблемами. Этот ужасный принцип преследует по пятам. Попытки избавиться оказались тщетными. Я схожу рядом с агентством. На часах и десяти нет, что крайне удивляет. Обычно я долго торчу дома, из-за чего даже раньше вставать приходиться, а сейчас оказался на месте раньше нужного. Что ж, жара сказывается будь здоров. В духоте четырех стен усидеть невозможно, а снаружи хотя бы ветер, пусть и прохладный. Вроде бы ничего, вот только когда освежающий поток воздуха перестает врезаться в лицо и листья деревьев – солнце грозит одарить тепловым ударом или ослепить. А стоит звезде уняться, как ветер тут же подхватывает ритм и дует пуще прежнего, от чего все тело содрогается и коченеет. И как прикажете быть? – Ай-я, ненавижу, – только и могу процедить, забегая в здание агентства с обхваченными ладонями плечами. В холле на удивление тихо и безлюдно. Сделав пару шагов, я напряженно замираю и прислушиваюсь к звукам, но ничего, кроме клацаний по клавиатуре, не слышу. Из-за ресепшена выглядывают две черные макушки, вечно мотающиеся в разные стороны. После до ушей доносятся и нежные голоса девушек, однако тот напор, с которым произносят сплетающиеся воедино слова, на миг ошарашивает. – Драке быть или не быть? – подлетаю к административной стойке и, упершись руками в поверхность, подскакиваю на месте, высоко подлетая. Нини, сидящая напротив, отскочила на кресле назад и за сердце схватилась, громко прикрикнув. – Я тебе точно глаза выткну, Помпон! И это будет не случайно! – подруга взглядом ищет примитивное оружие и хватает единственную альтернативу. – Дже… – Джису жалостливо надувает щечки, опуская уголки губ, и старается не засмеяться. Нини, вытянув двумя руками тонкую палочку в клубнично-шоколадной глазури, которую она успела вытащить из тех многочисленных съедобных коробочек, что буквально размножаются на рабочем столе, смотрит на меня хищным взглядом и щурится, как если бы на моем месте стоял какой-то мутный тип, а не коллега-приятель. Я смиренно поднимаю руки и по-доброму усмехаюсь, переводя взгляд с вооруженной снеком Дженни на привыкшую к моим выкрутасам Джису. Чувство уверенности, что эта атмосфера не приестся из-за редкого пребывания в ней, позволяет глубоко выдохнуть, расслабиться, отдаться моменту и насладиться им. Нашему общению ничего не грозит, ибо каждая напротив сидящая леди уже занята, а значит те уютные и милые взаимодействия несут за собой ровным счетом ничего. Со стороны я бы описал наши отношения как родственные. Словно я младшенький брат, а они – заботящиеся нуны. Иногда даже наоборот, но смысл остается прежним. – Опустите биту, мадам. – Это револьвер, – без тени улыбки кидает Дженни, не сводя взгляда, – Правда кое-кто все патроны умял, – подруга кивает на упаковку каких-то сладких шариков, которая волшебным образом нарисовалась у соседки в руках, а содержимое уже летит прямо в рот. – Не все, – безразлично кидает Джи, демонстративно тыкая снеком в лицо рядом сидящей, а та кривится и оттягивается назад. – Шутки в сторону, – я принимаю обыденное положение, укладываясь на стойку так, что голова свисает с противоположной стороны. Неудобство только в том, что приходится стоять на носочках, – Где народ? – исподлобья смотрю на Нини, что опускает собранные в кулачки ладони с крохотным печеньем между пальцем, а после наконец использует по назначению, кусая шоколадную верхушку. После нападок коллеги Дженни переключилась на нее, частично перестав прожигать взглядом меня. – На счет этого… – Джису закидывает за щеку, кажется, мармеладную конфетку и виновато улыбается, смотря на меня, – Мы честно думали, что босс сам тебе позвонит! – начинает с оправданий, тая суть. – А, да, сегодня красный день, – вставляет пять копеек другая как ни в чем ни бывало, словно выходной объявляется с устоявшейся частотой, – Придется пожить тебе денек без героических подвигов, – запихивает печенье в рот целиком, набивая щеки. – Ты разрываешь ему сердце, Дже. Я машинально кошусь на дверь в конце узкого коридорчика и задаюсь вопросом: «Что случилось?». Работа сейчас особенно востребована, тогда какого хрена я буду бездельничать все оставшееся до сна время? Хотя мои постоянные обязанности обрели место в любимом кафе, до назначенного часа придется коротать минуты. Сейчас же только вторник, как так вышло?.. – Вы здесь зачем? – с недоверием кошусь на обеих. – Оповестить сайт о суточном перерыве и принять многочисленные звонки от стариков, которые с интернетом на «вы», – отчеканивает Джису, наворачивая на кресле круги вокруг своей оси. – Где Ким? – Сокджин-ним на месте. Вроде и не уходил даже… – пытает память задумавшаяся Дже, поглядывая то на часы сзади, то на бумажки на столе, в хаотичном порядке располагающиеся в каждом уголке, – Он сказал о поручениях как-то вскользь. Вроде вернуться должен, уточнить что-то. Я не особо вникала, утро ведь, – пожимает плечами и оставляет попытки бесцельных поисков, разворачиваясь к горящему бледно-серым монитору. От уважительного обращения я невольно сжимаюсь, и еле удерживаю мышцы лица в спокойном состоянии во избежание угрюмой рожицы с нахмуренными бровями и опущенными уголками губ. Послевкусие того вечера горчит и колит во рту, словно намереваясь изуродовать внутренность в качестве урока: чтобы в следующий раз думал, прежде чем говорить; чтобы держал принципы под контролем и не позволял истощенности править. Ничего криминального не случилось, но на фоне происходящего заботиться о таком попросту нет времени. Если нынешние отношения с Джином повлияют на мое настроение, то я вряд ли справлюсь с новой целью – Юнги. Я дергаюсь и мгновенно встаю на ноги, когда слышу звуки со стороны. Волосы из-за резкой смены положения спадают на глаза и всячески мешаются. Я тут же распределяю пряди пальцами по обе стороны ото лба, чтобы поскорее открыть взор. Тихие стуки каблуков, что за пару лет влились в образ Ким Сокджина, с каждой секундой набирают силу, а спустя десяток секунд становится ясно, что хозяин столь дорогой обувки уже рядом. Я не хочу отбирать у призрака это оригинальное прозвище, но босс вынуждает присвоить говорящее звание и ему. Начальник, кажется, сделал короткий кивок в мою сторону, а после отвернулся к девушкам. Севшим – от, вероятно, громких споров – голосом произносит первые слова и вынуждает меня разочарованно выдохнуть. Пока мужчина разбирается с чем-то крайне важным, стараясь не обращать внимание на очевидные жалостливые взгляды напротив, я сосредотачиваюсь на его медлительных движениях, плохом тоне кожи, заусенцах на пальцах, которых стало только больше. За счет целостного опрятного внешнего вида подобные мелочи могут скрыться из виду и посчитаться нормой, но я, знающий этого человека чуть ли не досконально, уверенно выношу вердикт, что наступила последняя стадия эмоционального выгорания. – В чем причина? – пропуская бессмысленные вопросы о самочувствии и состоянии здоровья, я наклоняю голову так, чтобы установить зрительный контакт без шанса на побег. И Сокджин смотрит. Прямо в глаза. Но не говорит ничего из того, что я ожидал. Впрочем, он молчит вовсе. Силы не тратит даже на простейшую эмоцию. Я перенимаю поведение, чтобы буквально чувствовать себя на его месте, быть наравне. Может, прокатит? Однако единственное, что выдает начальник: – Отдыхай. Я побоюсь утверждать, с какой целью был выбран этот убаюкивающий тон, который Джином используется крайне редко, но то, что это вынудило меня сжать губы в немом вопросе, я гарантирую точно. Нини и Джи также не нарушают тишину, ерзая на месте в желании поделиться чем-то, но в присутствии босса не решаются. Мне совестно отпускать Кима вот так. Смотреть на удаляющуюся спину равносильно бездействию, а это страшнее любого греха. Однако я не могу вмешиваться. Ведь – как же так! – сам потребовал полной неприкосновенности личной жизни, а сейчас собираешься вклиниться в чужие проблемы, словно это правда важно? Я стою под прицелом нахальной гордости и жизненными принципами, будто близкий человек играет меньшую роль в принятии решения. На самом деле я трус, не решающийся вырваться из оков давно сложившиеся идеологии, которая так противоречива доброй стороне меня. Или того, что осталось. От прежнего Чимина. Если не идти напрямую, то в обход. И даже если ситуация волнует меня не больше тэхеновой, я все равно не оставлю попытки предотвратить абсолютное поражение, сведя риски от высокого к среднему. Такова моя натура. Как бы долго я не пыжился над ней, желая изменить, результат одинаков. – Звони, если понадоблюсь, – говорю, сохраняя то же каменное выражение лица, как некогда у мужчины. Тот не останавливается, и я ищу поддержки у девушек. А они только глаза отводят, потому что о нашей ситуации с боссом наверняка наслышаны от сотрудников, которые тогда проходили или были рядом, а не меня самого, и потому бессильны. Они тоже не могут вмешаться. И сидят, пол рассматривая. По опыту знают, что не стоит, но сейчас как раз тот момент, когда стоит. Здорово, да? Мои же установки меня и губят. Быть собой так невыгодно… – Сокджин, – громко выкрикиваю и тут же, спохватившись, делаю пару шагов к остановившейся фигуре, – Звони мне, – настойчиво делаю акцент на фразе, прекращая движение. Босс выглядывает из-за плеча, – Без надобности, – короткая пауза сделана с целью додумать конец без ясного факта моей готовности помочь, но с размытыми ее границами, которые босс умеет отчерчивать, благодаря чему видит полную картину, – Сегодня жаркая погода. Хотел посоветоваться, куда рвануть на выходных. Обещают, что температура не спадет. С горем пополам договариваю, а в горле ком. Непривычно. Пришлось на какой-то жирный процент выйти из зоны комфорта ради прихотей светлых качеств, которые подобным поведением по кирпичикам защиту разбирают и бесстыдно улыбаются, будучи убежденными, что поступают правильно. Так и есть, возможно. Но я давно потерял рамки и потому никакого дела до мнимой «хорошей» стороны попросту нет. Возиться с ней перестало быть интересным, ведь никакой выгоды для себя я не получаю: даже простой радости от чужого счастья, которая является чуть ли не главным определением любви. Для кого-то. А в моих интересах действовать в привычном раскладе, однако я все чаще замечаю, насколько это мешает жить в обществе. Я не преувеличиваю, говоря, что Юнги – последняя надежда. Я чуть не сдался, переваривая ситуацию с Тэхеном каждый вечер на протяжении двух недель со стаканом коньяка и шумом голосов на заднем фоне. Я был готов перечеркнуть единственную приемлемую систему поведения, чтобы прикинуться своим в серой массе и перестать страдать от недалекости окружающих. Хотел слиться со всеми. Но приостановил процесс в тот момент, когда незнакомый паренек, погруженный в тьму, сел напротив и замолчал. Молчал так давяще, что пришлось отвернулся. И в потускневшем от наступающей ночи отражении я увидел ясную противоречивость, о которой не желал говорить. Но о которой внезапно захотелось петь. Раньше люди, не имеющие ничего общего с моим ходом мыслей или моральными устоями, сразу отстранялись и не подпускались. Раньше люди, с которыми была ослепляющая контрастность в характерах, быстро отодвигались на второй план. Раньше люди, с самого начала выдающие свою противоположность мне, становились не интересными в ближайшие пять минут. А здесь… Все иначе. Такой разноцветный я, и такой безотрадный он. Мы едва ли похожи, но вряд ли отличны. Кажется, что разница велика, и это единственный раз, когда я не соглашусь. Это единственный раз, когда я вижу кого-то столь идентичного. Призрак не будет виноват, если эго посчитает его «непригодным». В таком случае я отпущу натянутые канаты и в кой-то веки дам остыть раскрасневшимся ладоням, что сквозь пот и слезы удерживали прочную нить, связывающую мечты с реальностью. И тем, что я причитаю окружающих за любые попытки влезть в не касающиеся их дела, обрекаю себя на одиночество, но это как раз то, чего я добиваюсь. Справиться с жгучей болью легче самостоятельно. И это не просто слова. В Юнги я ищу не поддержку, вовсе нет. Я ищу в нем родственную душу. – Буду на связи, – Ким спустя долгую половину минуты возвращается к начатому, и, подняв ладонь тыльной стороной в качестве прощанья, уходит, беззвучно закрывая дверь кабинета. Хочется поскорее на воздух. Я вымотан незапланированной скитаниями от того, что стоит делать, а что наоборот. Уверенность в том, что босс сам переживет тягостные моменты, не покидает меня, но хотелось бы, чтобы это произошло быстрее. По большей части потому, что таким образом коллективный настрой не собьется к чертовой матери, а значит не будет тревожить меня. Я правда устал заботиться обо всех. С меня хватит. Хочу побыть честным хоть немного, хоть с самим собой. Даже если я не уверен в подлинности мыслей. – Сокджин-ним… – я оборачиваюсь на тихий, печальный, протяжный звук. Дженни запускает руку в волосы и задумчиво оттягивает в сторону пряди, – Насколько ж все плохо?.. – Вопрос в другом, – Джису берет карандаш и проводит линии в воздухе, что позже вырисовываются в неровный круг, – Насколько мы в этом замешаны? – Мы? – я хмурюсь. – Дело в агентстве, Помпон, – спокойно разжевывает девушка, – Скажи, когда в последний раз мы принужденно не работали? – На новый год, – ответ следует с задержкой, ибо в голове уже начинает выстраиваться логическая цепочка. – Именно. Джису тыкает канцелярией в застывшую подругу, и та прикрывает открытый рот и начинает активно моргать, чтобы унять чувство сухости в глазах. Первая собирает переданные боссом бумаги, оглядывает нас с Дженни и, опечаленно вздохнув, удаляется в один из рабочих кабинетов. Мы с Нини как зачарованные следили за удаляющейся красивой походкой девушкой, чьи каблуки вскоре перестали стучать. – Грядет страшное, – вбрасывает коллега тоном диктора сказок, – Вот увидишь.

✰✰✰

дурашка тэтэ: серьезно? дурашка тэтэ: я думал уже никогда не предложишь дурашка тэтэ: мне к тебе приехать? Я со всей благодарностью кланяюсь мужчине за перегородкой, подхватываю заранее оплаченный поздний завтрак в виде дамплингов и токпокки, что так часто готовила мама в детстве, и несусь к свободному столику, так любезно предоставляющему тень от солнечного зонтика. Я не смог устоять перед рыбными пирожками, поэтому в зубах держу несколько палочек мертвой хваткой, свято надеясь, что ни одна не упадет прямо сейчас. Милый хозяин уличной лавки предложил мне коробочку какого-то не особо сладкого напитка бесплатно, узнав во мне сотрудника любимого агентства. Хотел было все задаром отдать, но я поспешил отказаться, уступив тому лишь в безобидном соке. И сейчас, удобно расположившись на стульчике, вновь вытаскиваю телефон из кармана и принимаюсь печатать ответ, собранный воедино за те короткие минуты, что я ожидал готовности блюд.

я: Нет. Встретимся на нашем месте. Ровно в семь.

Аппетит обычно пропадает, когда человек осведомлен о не самом приятном грядущем, но вот я откладываю гаджет в сторону и набрасываюсь на еду, как допотопный на кусок свежего мяса после недельной голодовки. Почувствовать вкус натуральных продуктов еще никогда не казалось таким знаменательным событием. Мой желудок урчит от удовольствия, а я вместе с ним. дурашка тэтэ: мы давно там не были… что то случилось? Я кошусь на экран и усмехаюсь. Интересно, как отреагирует Тэхен? Наверняка он уверен, что мне деваться некуда и потому я априори останусь с ним не без излишков целую вечность, а значит не поверит, отмахнется. Я сам убедил друга в столь смехотворном обещании, хотя прекрасно знал, к чему ведут все данные клятвой слова. Но кто бы мог подумать, что мучительная борьба с самим собой означала избиение бедного, совсем слабого сердца, которое терпело огромное количество издевок каждую бессонную ночь? Оно умоляло прекратить. Я чувствовал, но не понимал, почему. А после, встретив очередную трудность, – в данном случае Кима –, запуганное сознание подало знаки всему телу, что нужно держаться от беды подальше, иначе главный орган сожжется дотла. Сердце беспроглядно почернело. Я заволновался сразу, как только друг выпустил первую и далеко не последнюю глупую вещь, на которую я отреагировал непривычным способом – презрением. Новые ощущения не были приятны, скорее отвратительны. Я был гадок самому себе и разбираться пришлось по новой. Где-то дома все еще валяются скомканные тетрадные листы с перечеркнутыми доводами, теориями и психологическими портретами «до» и «после». Проходило все больше времени, а я не находил ответов. Становилось страшно и успокоение я видел в тех греющих – в прямом смысле – моментах с Тэ, когда мы лежали в обнимку по вечерам пятницы и подтрунивали друг над другом, на пару часов забыв о действительности. И это помогало. Я успокаивался и находил силы продолжить, вот только со временем закрывать глаза на негативные качества Тэхена стало невозможно. В конце концов я сдался. И мне неважно, что будет дальше. У меня есть причина бороться за будущее, полное счастья, даже если она строится на одной лишь надежде. Этого хватит, чтобы действовать. Юнги хватит.

я: Иначе был бы смысл звать тебя, м?

Ким напоследок кидает озадаченный смайлик и короткое «понял», подтвердив, что придет. Долгие минуты я не перестаю смотреть в одну точку, слепо тыкая пельмешкой в рот. Важно продумать ход диалога, чтобы все прошло как по маслу. Я не могу просто отказаться от Кима: нужно как минимум предложить альтернативный вариант, ведь в противном случае я окажусь полнейшим мудаком, а так есть шанс прозваться дурным словом без дополнительных прилагательных. И пока упрямый холодный ветер утыкается в спину, я провожу сотни идей через насыщенную свежим воздухом голову и мысленно помечаю галочкой самые адекватные. Стоило мне прикоснуться к токпокки, как душа запела, а вкусовые рецепторы буквально воскресли. Мысли о горе-друге смахиваются в ту же секунду, и начинают лезть воспоминания о маме, с таким трепетом готовящей мне токпокки в разгар рабочего дня, чтобы по приходе домой поманить запахом на кухню и поставить перед носом огромную и полную тарелку. Я так расклеился, что решил непременно позвонить любимой женщине прямо сейчас. – … да погоди ты, господи помилуй! Как тут камеру-то включить? Отец! Привычная возня, которую я слушаю, затаив дыхание и улыбаясь во все тридцать два, снимает груз с плеч. Такое происходит из раза в раз – взрослому поколению тяжелее освоить технологии, как и говорила Джису, но это не столько минус, сколько плюс. Особенно в ситуации с моими родителями. – Там кнопка камеры, мам, – заботливо напоминаю, тыкая на только что названную функцию, – Вот так. Лицо крупным планом отображается на ярком – для удобства пользования в солнечную погоду – экране, а на губах, вымазанных в соусе, расцветает искренняя улыбка. Я скрещиваю ноги и радостно покачиваю вперед-назад, задевая то свисающую зеленую скатерть, то заднюю рамку стула. – Видишь? – вскрикивает женщина, появившееся сначала в пикселях заторможенной картинкой. Через какое-то время соединение устанавливается и выдает более точное изображение небольшой кухоньки и брюнетки, так активно трясущей телефон в попытках найти устойчивое положение на заваленном обеденном столе, – Папа сейчас тоже подойдет. Я укладываюсь на вытянутую руку и облегченно выдыхаю. Когда бы еще я позвонил родным? До сегодняшнего момента я был уверен, что убью любого, кто посягнет на мое личное пространство, а сейчас, представляя исход разговора с Тэхеном, точно осознаю, что настроение и после лучше не станет. Опасно в таком нервозном состоянии набирать семье и стараться говорить размеренно, четко, нежно, будто яд вовсе не прожигает язык и не рвется наружу. Я стою на безопасном островке. Позади удручающий опыт, а впереди новые трудности. Идти не хочется никуда. Преодолевать мелкие препятствия не кажется мне чем-то страшным, но чересчур энергозатратным. А пройденные этапы вызывают отвращение и полное нежелание повторять события. Хочу остаться здесь. – Как там работа, сынок? Не устал еще всем попы подтирать? – смеется мама, усаживаясь на стул в красивой обшивке и поправляя съехавший с плеча фартук. Позади виднеется клубок пара, исходящий из кастрюли на плите. Сразу вспомнилось коронное блюдо и как следствие достояние семьи – суп-пюре, рецепт которого никто не знает, кроме хозяйки кухни. Из-за представлений живот снова заурчал, и я потянулся к рыбным пирожкам, – Все никак понять не могу, почему ты там остался. Тебе нас, стариков, не хватает? – В вашем городе разве есть работа, которая была бы похожа на мою? – приподнимаю брови и едва заметно ухмыляюсь, – Помогать людям – это... – Ой ладно! Черт с тобой, – перебивает она, точно зная, что если не заткнет сейчас, то последующие часы будет вынуждена слушать одну и ту же пластинку, – Трудись где хочешь, главное с криминалом жизнь не связывай! – женщина приближается к камере и близко палец указательный подносит, начиная так убедительно грозить. Я вернулся в детство на считанные секунды. Или в короткий, но запоминающийся период трехлетней давности. Первое недопонимание с родителями произошло, на удивление, поздно. Это надо было видеть. Отец человек сам по себе уравновешенный, никогда не решает вопросы силой. Он рассудителен и хладнокровен. Просто тогда случился громкий «бум», означавший предел терпения старшего. И причина тому – слухи, доходившие в первую очередь до него. Из первых уст, стоит отметить. Такого поворота не ожидал никто. Ни семья, все сердцем надеявшаяся, что вырастила достойного человека, ни я, всей сущностью верующий, что люди не только из дерьма состряпаны. Ошибся каждый. Если так вспомнить, то переубеждение разгоряченной родни далось мне не так тяжело, как могло быть. Естественно, ведь я правда не был виновен. И в качестве доказательства я предоставлял наши с мамой разговоры по душам вечером на балконе с чашкой горячего кофе и свежеиспеченными бунгеопангами. Я часто отводил ее в тихое место и обсуждал незначительные вещи, чтобы только поддерживать контакт, все видом показать, как мне важно оставаться на одной волне. Нередко мы и с папой заводили темы философские или бытовые. Отсюда следовали дискуссии и споры: от происхождения планеты до запаха дуриана. Родители не сопротивлялись моим убедительным речам. Сдались и раскаялись, сведя на стресс и собственную некомпетентность. – Понял, босс, – незаметно закатываю глаза и цокаю, не стирая улыбки. Вот сто раз скажет, значит и в сто первый надо! Хорошо, что сейчас я не приписываю это качество к отрицательным из-за перевеса хорошего настроения, иначе был бы хаос, – Обстановка здесь накаляется, – возвращаюсь к маминому вопросу, – Кажется, отрыли что-то еще, но простым смертным карт не раскрывают. – Ага, в детективах видела, – отвечает на последнюю фразу женщина, ставит локти на стол и упирается пухлыми щечками в раскрытые ладони, – А что было-то? Кто на кого стрелы перевел? – с интересом вливается в обсуждение горячих новостей, неосознанно ближе к экрану наклоняясь. – А… – я хмурю бровки, – Я забыл, что подробностей не рассказывал, – и виновато улыбаюсь. Рука сгибается, позволяя пальцам тормошить волосы, а веки смиренно закрываются, предоставляя возможность обдумать ответ досконально. Все-таки тема скользкая, и нашей семье особенно неприятная. Стоит ли приврать, чтобы лишний раз не беспокоить воспоминания ушедших лет? – Чимин! Привет, сынок! Я размыкаю глаза и медленно, с особой нежностью начинаю улыбаться появившемуся на горизонте отцу. Он стоит за спиной любимой женщины и аккуратно поглаживает хрупкие плечи, поправляет съехавшую лямку и целует собранные в неопрятный пучок волосы. – Салют, па, – я выпрямляюсь и сладко потягиваюсь, особо не заботясь, какой ракурс поймает камера: мое смешное выражение лица, преграждающий свет зонтик или цветущую землю. – О чем вы там с матерью щебетали? – берет стул и садиться рядом, но не влезает в рамки экрана, а потому вертится во все стороны, наваливаясь то на даму справа, то на предмет мебели спереди. И ведь каждое действие комментирует, рожицу кривя от «плохого функционирования глупой железяки». Маму сквозь хохот озаряет идея отодвинуть смартфон подальше, – О! Так бы сразу, – довольно расправляет ладонь и оттягивает шею назад, как бы одобряя происходящее, – Мы готовы сплетни слушать, начинай, – мотает головой и жену плечом толкает, мол, давай, покажи энтузиазм. И сидят оба как игрушечные собачки в автомобилях, что для забавы на торпедо ставят и смеются с вечно кивающих от движения песиков. – Тема такая, – я облокачиваю телефон на коробочку из-под нетронутого сока, благодаря чему наполненная емкость служит отличной подставкой, и жестикуляцией прошу тишины на том конце, – В нашем городе произошло грандиозное событие. Для жителей оно считается таковым. Вы же знаете, что всего таких агентств, как мое, три? – в ответ короткие кивки, – Одну из них подставили. Нет, не так, – машу руками, – Одна из них оплошала. – Кто-то деньги украл? – озвучивает догадки мужчина, глаза выпячивая. – Обругал стариков? – подхватывает пыл женщина. – Цыц! – грозно хмурюсь, но так по-детски надуваю щеки. Родители подавляют смешок и остаются на местах, – Все началось из-за одного парня. Он работает в агентстве, которое запустилось вторым после «SYD», но это не столь важно. В какой-то из рабочих дней он долго не возвращался с заказа. Это заметил один ответственный работник, который поехал на место, чтобы узнать, что и как. По приезде второй парень даже не смог пошелохнуться, когда ненароком заглянул в открытое окно дома, адрес которого был указан. – Кого-то убили? – распереживалась мама, хватая мужа за руку. – Нет. Виновник торжества был прикован к кровати, а девушка умело пользовалась его телом. На том конце замолкают. Я жду хоть какой-то реакции, хотя точно знаю предположение мужчины: – Изнасилование? – осторожно встревает отец, сцепляя мозолистую от работы ладонь с шершавой от постоянного контакта с водой. Говорил же, что знаю. Иначе быть не могло. У нас троих первым делом закрутилась конкретно эта мысль. – Нет. Ролевая игра, – я мельком осматриваюсь: вокруг никого, – Он продавал себя, чтобы наварить побольше денег. – Но как же так! Разве агентство не заботиться о подобном? – мама поднимается с места и наливает кипяченой воды из совсем нового графина с милыми котятами, играющимися с клубочком нитей. Наверно, папа настоял на таком выборе. – Наши системы схожи только в необходимости подтверждать заказ, но ведь на бумажке или сайте можно написать что угодно, – я взмахиваю рукой, подбирая примеры, – Допустим, в документе черным по белому будет написано: «Мыл окна», а на деле занимался проституцией, – опускаю на стол с громким стуком и дрожью пластиковых тарелок. – А как это доказали? – папа берет протянутый стакан воды и залпом выпивает содержимое. – Тот юноша, который собственное расследование вел, оказался чистого сердцем человеком, которому подобное казалось дикостью. Ну он и не стал коллегу выгораживать. Наделал фоток, видео, сколько успел, и в кусты. Приезжая полиция застала бедняжку, выворачивающимся наружу, – я задумчиво киваю. – Катастрофа, – только и может прокомментировать женщина. – А дальше что? – настороженно уточняет папа, почесывая затылок. – Дальше… – делаю паузу, – Обвиняемые обозначились любовниками, но расследование доказало, что это была их первая встреча. Допрос коснулся и верхушки агентства. Когда их стали проверять, то нашли хорошо запрятанный сейф в кабинете директоров. При вскрытии были найдены документы. Один был оформлен на имя той самой заказчицы, и знаете, что гласила бумажка? – я приподнимаю бровь, а выражение лица непробиваемо каменное. С родителями говорить о таком тяжело. Они хорошо скрывают липкую неприязнь и держатся изо всех сил, чтобы не спугнуть мой настрой, ведь я так редко стал взаимодействовать с ними. Болтовня о «великих грехах людских» куда лучше молчания, думают старшие. Предполагаю, что так и есть, ведь свое умение поддерживать диалог в спонтанные моменты я перенял у них. – Ну? – мама привстает со стула и тянется куда-то в пространство за телефоном, которое мне не суждено увидеть, а после возвращается на место с рассыпчатым печеньем в руках, протягивает отцу и одновременно с ним кусает. Откуда у противников сладкого сладкое? – «Испытание новых игрушек». Я оборачиваюсь проверить обстановку во внешнем мире, и сталкиваюсь взглядом с хозяином ларька. Тот кивает головой на меня, очевидно имея в виду загруженный использованными вещами столик. Я не совсем понимаю, что он хочет этим сказать, и мужчина, словно уловив мои сомнения, вытягивает руки, сжимает ладони, проводит ими полукруг в сторону и расслабляет пальцы. Мне нужно выбросить мусор? Я возвращаюсь к звонку с целью оповестить родных о недолгом отлучении до мусорки и начинаю вставать, но тяжелая рука усаживает обратно. На том конце слышатся возмущения, которые быстро стихают. Никакой опасности мне не грозит, это все лишь заботливый лет сорока на вид мужчинка, который предпочел убрать за клиентом сам, только бы отблагодарить за давнюю помощь в рамках работы. Так вот, что он так старательно пытался донести до меня – что он вот-вот подойдет навести порядок. – Двузначно и подозрительно, вот что я думаю! – тараторит мама сразу, как только незнакомец пропадает из поля зрения. Видимо, слишком долго в себе держала. – В этом вся соль, – я остаюсь на удобном стуле, в теньке, не решаясь прогуливаться по городу в лютое пекло, – За какой-то надобностью заказчики составляют эти документы с косвенным подтверждением происходящего, а после бумажки зарываются в самом сердце агентства. Очень двузначно и подозрительно, – повторяю слова женщины, – Полиция посчитала управляющих виновными, мол, они сами предложили сотрудникам такой род деятельности для продвижения организации и заработка денег в том числе. – Сына, давай ты все-таки к нам переедешь? – Нет, па, у меня есть причины остаться. Причины? Что за вздор. Меня держала лишь надежда встретить на работе того самого человека. И сейчас держит лишь он. Ведь, мне кажется, я наконец нашел. Я нашел Юнги. Призрак – моя последняя дорога к исцелению. И пока я не узнаю, что там, в конце, то не отступлю и ни при каких обстоятельствах. Никакие другие варианты даже не рассматриваются, как бы я не убеждал себя в обратном. Чувства и эмоции находятся в большей части под моим контролем. Я в состоянии уехать, никого не предупредив. Я горазд оборвать все связи в мгновение ока. Я могу забыть человека за неделю. Скучать будет лишь тело, так чутко запоминающее каждое прикосновение, а вот голова отключится сразу, дабы за кротчайших срок придумать план дальнейших действий: распределить оставшиеся силы на неделю вперед, настроить радар на потенциальные знакомства и заполниться музыкой для отвлечения внимания. Нет ничего сложного в том, чтобы отпускать. Теперь. – Поосторожнее там, а то мы волнуемся! – с набитым от печенья ртом хмурится отец, кулак в камеру тыча. – Это на угрозу похоже, ты в курсе? – не без улыбки предъявляю я, нос поморщив. – Чимин-а, те управляющие правда виновны были? – прожевав сладость, подает голос мама. – Как раз это и обсуждается. Я по пути на работу вычитал, что вроде как есть человек, выставивший организацию в плохом свете. Якобы сами «Humane» не виновны, но мало кто верит этому теперь. Верхушка на грани разорения, ну или уже, – пожимаю плечами и беру телефон в правую ладонь, а противоположной тянусь за коробочкой сока. От жары захотелось пить. – Так, давайте обобщим, – папа смотрит сначала на жену, потом на меня, согнув руки в локтях, а ладони вперед вытянув, мол, остановитесь, я не догоняю, – У нас есть агентство Hami… Humi… – всеми силами старается вспомнить название, вслух перебирая варианты на ломанном английском, – Вы поняли, в общем, – хмурит брови, – Оно обвиняется в торговле своими сотрудниками, так? – в ожидании даже не моргает, направив огненный взгляд прямо на меня. Мне успело почудиться, что градус здесь правда повысился. – Пока все верно, продолжай, – не вынимая сжатой зубами трубочки изо рта, киваю и снова всасываю прохладную жидкость. – Первое… преступление? – сомневается в обозначении данного события мужчина и собирается продолжить, но я вставляю короткое: – И единственное запечатленное. – И единственное запечатленное, – тут же проговаривает, слово за словом; так, что звуки накладываются и звучат дважды, – было совершено каким-то там парнем, – загибает сразу два пальца, видимо, обозначая ими и сам факт происшествия, и его виновника, – А коллега явился не запылился да сдал паренька, – средний палец оказывается на ряду с мизинцем и безымянным. – Ага-а-а, – лениво тяну, в голове утверждая достоверность сказанного. – Полиция наведалась в гости к… агентству, – избегая злосчастное название, продолжает, – И нашли улики. Теперь все дружно гадают, что и почему. – четвертый палец. – Именно. – осушив любезно предоставленный напиток, я перекладываю гаджет в другую ладонь, ибо от температуры рука стремительно нагрелась и вспотела от поверхности телефона. – Что ты сам думаешь по этому поводу? – мама не на шутку влилась в обсуждаемую тему. Она скучала, я вижу. – Я думаю, что все те люди знали, на что идут, и были вовсе не против. Возможно, они сами предложили такой исход. Сидеть становится трудно. Непереваренная еда требует помощи в качестве размеренной ходьбы по насыщенной светом улице. Ветер не стихает, но в данном случае он только на руку – с ним легче перенести легкий дискомфорт от переизбытка еды. Я все еще плохо питаюсь. Над аппетитом я не властен и потому не могу определить дозволенную порцию после многих часов незапланированного голодания. После такого желудок сомневается, стоило ли ему так сильно бурчать? Ненароком я закинул в него больше, чем нужно, и теперь он недовольно скручивается и вынуждает меня подняться. Я прохожу мимо ларька, еще раз благодарю за теплый прием милого хозяина, и отправляюсь куда глаза через солнечные очки глядят; их я прихватил из дома, вернувшись после недолгого пребывания на излишне яркой улице, нацепил на ворот белой футболки, чтобы не лезть в рюкзак зазря, и со спокойной душой отправился на работу. – … мать совсем одурела, честное слово! Я ей говорю: «Давай тарелки с котиками купим», а она меня как по башке трахн… – отец не успевает договорить, как его жена за клевету полотенцем по голове ударяет, а мужчина только руки в стороны разводит, мол, ты только посмотри на это, я не врал! Обсуждение городских новостей отошло на второй план, когда мама вспомнила, что ей срочно нужно готовить обед для гостей, давних друзей семьи. Тогда в ход пошли рассказы о хозяйстве, о рутине и прочем, о чем только мог вспомнить папа, сидящий теперь один перед экраном, или о чем напоминала мама, крутящаяся у столешниц позади. Один наушник свисает под тканью футболки, а второй передает громкие и наигранные вопли отца в левое ухо. В ожидании зеленого цвета пешеходного светофора, я любуюсь домочадцами и их детскими утехами, после которых мужчина собственнически шлепает жену и ехидно улыбается, точно зная, что охватит по полной. А та в свою очередь церемониться не спешит и не по-настоящему душит супруга полотенцем, а он только рад подыграть, лишь бы шоу состоялось. Пиксельный экран не может передать всей атмосферы, а гарнитура не в состоянии донести чистый смех без звуковых погрешностей. Несмотря на это, я чувствую все тепло, что излучают родители. Они делают все, что могло бы хорошо на мне сказаться, ведь знают, какие времена мне приходилось переживать в одиночку и боятся допустить это вновь. Из-за редкой связи они не в курсе, что происходит здесь. С каждым звонком – я уверен – они сжимаются всем телом, страшась узнать, что потеряли меня во второй раз. Знали бы, как мне самому страшно потеряться. Иногда появляется предчувствие, что я готов сдаться прямо сейчас. Буквально мгновения слабости, когда внутри все изо льда вырваться пытается, пламенем холод отгоняет и горячими слезами наружу выходит. Тогда кажется, что самообман уже бессилен и повторное возведение айсбергов не несет за собой никакого смысла, но посмотрите на меня. Разве я похож на того, кто опустил руки? Меня так просто не сломать. Но кто сказал, что процесс уничтожения легок? Он длится несколько лет и какой бы сложности ни был – разрушит все мною созданное непозволительно быстро в случае, если мысль о собственноручно навязанной системе жизни посетит мой разум снова. Я придумал смысл, нашел цель, задал направление. Пришлось притвориться, что нынешний принцип был и будет всегда, что я хренов альтруист и хороший друг. И ведь все исправно работало, пока постепенно в голову не стала внедряться истина под видом привычной лжи. Она тщательно скрылась от истребителей чужеродных паразитов и стала распространяться, доходить до каждой клетки мозга, сообщать информацию, которая только губила. Я стал вспоминать, кто я такой. Кто я на самом деле. Чтобы стереть память пришлось работать в два раза усерднее. Я даже устроился в «SYD», все еще убеждая себя, что это исключительно ради блага других. Вранье. Со мной остались лишь цветные выдумки, которые теперь не имеют никакой цены. Они смешиваются с реальностью и путают сознание. Я не имею и малейшего представления, какие желания настоящие, а какие прописаны специально, чтобы доказать хотя бы самому себе, что вот он я – живой и полный жизни. Адекватное восприятие помогает сохранять рассудок, хоть и действует путем разрушения. Ну правда, кому становилось легче после просветления? Все словно катится ко дну, но суть в том, что я понимаю это. Знания позволяют смотреть на мир трезво, но оттого еще хуже. Видеть вещи в истинном обличии – способность хорошая, но такая ненужная. Уж лучше быть обманутым и обмануть, чем мучиться с правдой.

✰✰✰

День проходит как в тумане. С родителями мы наболтали целых два часа, но могли и больше, если бы старые знакомые не поспешили наведаться в гости. На самом деле, отведенного времени хватило сполна, чтобы насытиться духовной энергией и ощутить на языке призрачный вкус маминой стряпни несколько десятков раз в течение разговора. И у меня складывается ощущение, что сил теперь в избыток: так к земле и тянет, словно я в миг набрал вес и с непривычки валюсь с ног. Я не рассчитал, что первая за долгое время беседа накроет волной и унесет в самую глубь, заставив тонуть. Все бы ничего, но организм явно не ожидал порции счастья и воодушевления в творящемся вокруг балагане. Учитывая, что в последнее время я испытываю положительные эмоции в сумбурном порядке, то трудности только прибавляются, ведь приходится испытывать опустошенность и наполненность чуть ли не по очереди, а это явно к успеху не приведет. По сути, я должен быть рад. Должен. Но я утомлен. Наверно, мне стоило сохранить чистоту разума для Тэхена, но кто ж знал? С самого утра все идет не так. Сначала смута на работе, потом спонтанный звонок домой, вытекший в обсуждение бушующих событий, а дальше… Дальше по списку дурашка Тэтэ, что слишком невинен для поджидающего его потрясения. Не думаю, что тот устроит концерт, но печаль скрывать и не подумает. Состряпает грустную моську, глаза отводить начнет, ладони в кулаки сворачивать и зубами нижнюю губу сжимать. А как поведу себя я? На этот раз без излишеств. Впрочем, до рокового момента остались считанные минуты. Примерно с полчаса назад я улегся на одну из лавочек где-то в сердце аллеи и благополучно задремал, накрыв лицо наполовину пустующим рюкзаком, заранее подумав, что крона деревьев не способна окутывать тенью с четким постоянством из-за ветра, норовящего унести блуждающие по тропинке тельца людишек. Взбодриться вынудила энергичная и чересчур басовая песня, которая не должна была всплыть в умиротворенном плейлисте. Особенно после любимого трека alt-J. Я рывком вынимаю один наушник, затем второй. Хотел было остаться в прежнем положении, но согнутая права нога, прежде облокоченная на спинку скамьи и устойчиво стоящая на одной из ее дощечек, оказывается на асфальте так же быстро, как и противоположная, а гарнитура с раздирающим глухим звуком вылетает из разъема телефона. Не потому, что я резко подорвался и уселся на самый край, предварительно стянув со лба кожаную вещицу, а потому, что в порыве тихой злости выдернул провод собственными руками, сжав челюсти в незаметное для всех мгновение. Теперь наушники покоятся в отсеке рюкзака, пока я впиваюсь ладонями в деревяшку и неровно выдыхаю. За те минуты, проведенные здесь в одиночестве, в голове ураган прошелся. Я думал и думал. И мысли эти были столь удручающие, что хотелось слететь с катушек сразу, но мелодичные песни сдерживали порыв. Я даже начал метаться, а правда ли мне нужно отталкивать Тэхена и становится отшельником, коим я по определению быть не могу? Есть ли смысл в исцелении, если на душе будет груз от причиненного другу вреда? Что если я не добьюсь успеха в кафе и после окончания действия договора уйду, так и не обретя друзей? Я же останусь совсем один. Не то чтобы это было главным страхом. Проблема скорее в том, что придется втискиваться в доверие кому-то заново, чтобы получить желаемое, которое я могу вычерпывать из Кима в настоящее время, без приложения дополнительного труда. Да, с каждым разом количество ресурса становится недостаточно, а выжить только на тэхеновой любви к прикосновениям попросту нереально, но ведь это уже хорошо известный уровень, который хоть и надоедает ходьбой по кругу, но приносит неоспоримое удовольствие от заработанных очков. Польза от Тэхена стала минимальной, поэтому на вопрос «а стоит ли?» я твердо ответил «да». Однако мозг, нагло проектирующий моменты с другом в самых красочных оттенках, был, очевидно, против. Внутри разгоралась война. Но тщетно. Я потушил восстание смиренным «так нужно», далеко не впервые используемое в качестве лозунга, но несомненно впервые используемое по отношению к себе, а не в угоду другим. Мне нужно лишь сломать зону комфорта и выбраться наружу, на прямой путь к исцелению, которого я так трепетно жду и за который так беспощадно борюсь. Оставаться в этих зыбучих песках равняется самоубийству. Я не выдержу и дня. Не остановит даже тактильный голод, который Ким способен утолить. И даже его чувства останутся позади. Наша история – тоже. Первая и, как оказывается, последняя встречи пройдут на этом месте. Нашем месте. Да, я планировал избавиться – как бы грубо это ни звучало – от друга лишь на определенный период, но на деле я не уверен, что данная ситуация понесет за собой временный характер. Но вряд ли имеющим привычки легко избавляться от них, верно? Хочу домой. – Чимми? – тихий низкий голосок издается прежде, чем утонченная рука успевает дотронуться до напряженного плеча. Внутренне я вздрагиваю, но внешне лишь перестаю отбивать неведомый никому ритм ногой, выпрямляюсь в спине, тяжело и абсолютно осторожно – чтобы друг не заметил – выдыхаю. Требуется время, чтобы развернуться и увидеть обеспокоенное лицо Кима, – Ты выглядишь дерьмово, – пытается усмехнуться, но уголки губ соизволили подняться исключительно на мгновение, сменяясь опечаленной улыбкой. Я молча хватаю рюкзак и, прижав к груди, привстаю с намерением подвинуться чуть левее и уступить другу место, но чужие длинные пальцы перехватывают запястье и тянут наверх, как бы намекая встать рядом. Беспристрастно повинуясь прихоти Тэхена, я, вынужденный теперь держать кожаную «защиту» лишь правой ладонью, пустым взглядом смотрю на приятеля, некогда казавшегося отличным сосудом для прорастания новой, полноценной жизни. Моей жизни. Что-то вышло из-под контроля, и система ныне неисправна. Сколько бы антивирусов я туда не запускал, в голове Кима творится полная каша, расхлебать которую мне не под силу. А ведь я старался. Эта дружба не более, чем взаимовыгода, а раз я нашел объект поинтереснее, то отстаивать права на обладание прошлым нет нужды. У дурашки Тэтэ кончился срок годности, и я не хочу травиться. Пора утилизировать все ненужное. Это «все» подразумевает лишь Кима – единственного, с кем я контактирую не только в определенных условиях, как с начальником или администраторами, а всегда. Странно осознавать, что, по сути, вокруг меня должно крутится множество людей с разными историями и взглядами на жизнь, а по итогу рядом, обхватив руку настолько крепко, что кровь перестает поступать в конечность, бредет Тэхен, виноватыми глазами безмолвно моля: «Пожалуйста, пройди это со мной». Меня поджидала красочная жизнь за бесконечным количеством осколков разбитой слабости, но что я получил? Решил, что восстановление пройдет быстрее с одним, но очень закрытым человеком, и тут же под руку попался чудаковатый паренек с квадратной улыбкой и добрыми глазами. Конечно, сопротивляться судьбе я не стал. Как никак, Ким стал первым, с кем мне довелось так много разговаривать за прошедшие месяца. Я списал это на знак свыше и оказался не прав. Слепой шаг навстречу должен был послужить доказательством моей несчетной силы духа, однако в качестве результата эксперимента я могу предложить только еще больше расколоченную душу и до предела вымотанное тело. Познать мир дважды за короткий промежуток времени – та еще ноша. И речь идет не об истинной боли, после которой люди порой не в состоянии встать с постели, а о собственном отражении действительности, ранее производимое через розовые очки. Теперь я будто смотрю на жизнь от лица создателя, и оттого не лучше. – Ты снова прожигаешь взглядом, – полушепотом констатирует Тэхен, пробегаясь глазами по моему лицу. Приходится оторваться от колышущейся под напором ветра чужой оверсайз футболки где-то в районе ключиц и посмотреть на парня. – Значит жди беды, – только подметив мое внимание, он цокает и демонстративно закатывает глаза в очередной попытке подшутить, развеселить меня. Или успокоить себя. Кто его знает? – Я ведь далеко не советчик, – его рука скользит все ниже, от запястья до самых пальцев, а после нерешительно отпускает, – Хотя ты знаешь. Как только вторая ладонь освобождается, ею закидываю лямку рюкзака на плечо; набираю воздух в легкие и медленно выпускаю парой секунд позднее. Между настоящим и ближайшим будущем, полностью отличным от ожидаемого, всего одна фраза. Короткая и простая, ядовитая и пронзающая. Слово ранит куда сильнее, верно? Не то чтобы моей целью было морально подавить и уничтожить друга, но… могу я хоть раз отречься от привычки угождать окружающим, чтобы получить что-то взамен? Ким Тэхен, стоящий передо мной сейчас – совсем не тот Ким Тэхен, стоящий передо мной полгода назад. Прежний он компенсировал все энергетические затраты, и был уверен в ответной реакции при свершении любых доброжелательных жестов: друг часто покупал перекусы, если до этого пир устраивал я; настойчиво оплачивал билеты в кино, хотя я всегда незаметно возвращал деньги; дарил безделушки в знак признательности, даже когда с моей стороны не было никаких подарков. Было, ради чего стараться. Однако сейчас парень превратился в абсолютного паразита, вытаскивая из меня не столько материального, сколько морального. Я не скупой человек, но, честно скажу, даже денежные расходы давались мне все тяжелее с новым днем. Никто не заставлял, конечно, но я считал долгом подкармливать и одаривать друга, чтобы тот не падал духом. Мать Тереза точно свихнулась бы, узнай, что меня зовут ее именем. – Нам нужно… – мягко, почти бессильно начинаю я, рассматривая камушки на асфальте, как слышу шумный вдох Кима в ту короткую паузу, что пришлось выдавить для должного эффекта. – Пойти на детскую площадку! – протараторил Тэ, выпучив глаза до неземных размеров и замерев с открытым ртом. Я прикрыл веки и мысленно выругался. Только не это. Друг часто впадает в состояние дикой активности, когда никого, кроме себя, не слышит, ибо жизненная сила буквально льется водопадом и подхватывать протекающие в нем частички сознания кажется глупым, бессмысленным занятием. В такие моменты я сдавался и следовал за Тэхеном. Что, придется вытерпеть и сейчас? Аккуратно вынимая ладони из оков чужих, я вдыхаю прохладный, буйный ветер, который только подталкивает стать похожим на него: резким и беспощадным. Но разве я могу? Да, могу, но тогда будет, о чем жалеть. А это последнее, чего я хочу. Поэтому я лишь делаю шаг назад от подлетевшего почти впритык друга и едва не падаю на скамью. В свойственной Киму манере он снова тянется к рукам и не дает времени одуматься – цепляет запястье и тянет куда-то. Я успеваю только судорожно схватить воздух перед тем, как подорваться с места и переплетать ногами за несущимся вперед парнем. – Тэ, – рвано, сквозь шум ветра и смех Тэхена, пытаюсь вразумить друга на диалог, однако тот будто не слышит. – Давненько мы там не были, да? – вопрос слишком звонко раздается эхом в ушах, из-за чего я морщусь и стыдливо отвожу глаза: стараюсь смотреть куда угодно, но не на спину оживленного идеей Кима, не на переплетенные в замке пальцы и не на последнюю радость в лице человека, который очень скоро будет страдать, – Пора наверстать упущенное! Наверстать? Упущенное? Боюсь, отныне это будет невозможным, приятель. Парень на мгновение поворачивается, озаряет улыбкой похлеще солнца и сжимает ладонь крепче, предотвращая все мои попытки выбраться. И тогда, проносясь мимо прохожих, иногда недоуменно сопровождающих взглядами, до меня впервые дошла мысль, что я больше не хочу быть под прицелом чужих глаз, идя за ручку с парнем. Больше не хочу подыгрывать детским авантюрам юноши и грозно смотреть на тех, кто посмеет возразить. Больше не хочу делать вид, что привычки друга в состоянии чрезмерной энергичности меня не раздражают. Больше не хочу видеть его слезы, которые вытереть самостоятельно парень не может по причине нехватки сил и жалостливо просит помочь, укладывая голову на колени и продолжая рыдать навзрыд. Больше не хочу знать Ким Тэхена – человека, что потерял всякое значение в моей жизни, едва обосновавшись в ней. Больше не хочу. – Наконец-то мы выбрались на воздух! – тем временем щебечет парень, даже не подозревая о том, насколько огромно цунами, сметающее все положительное из моей памяти в огромный карьер небытия, – Нам стоит почаще выбираться в такую погоду, что думаешь? – молчит лишь секунду для приличия и выкрикивает бодрое: – Да, отличная идея! Посмотрю прогноз на неделю, нам должно повезти… Эй, давай не отставай! – левой рукой подтягивает мое еле плетущееся тело, а правой достает из кармана свободных шорт последней модели телефон, спеша объявить относительную температуру в ближайшие дни. И чего стоит Тэхену так навязчиво приплетать к каждому действию местоимение «мы»? Это ли не сила убеждения? Он ведь все понял, верно? Знает, что к чему, и специально ворочается от правды, которая в любом случае хоть из-под земли его достанет, но покажется во всей красе? Так зачем оттягивает? Бесполезно ведь, меня уже не переубедить. Или может правда не догадывается? Глупость. Думаю, за все время, проведенное рядом, он научился распознавать предостережение в искрящихся огнем глазах и прыскающих ядом устах. Неужели страх овладел им? Настолько боится остаться один? Ах да. Я ведь дал надежду на долголетнюю дружбу, а Тэхен, опыта крепкого союза не имеющий, удочку с приманкой проглотил да отпускать не хочет: больно вкусно. Так и будет на поверхности барахтаться, пока я нить не перережу. Сопротивляется почем зря. Со мной такое не прокатит. Слишком долго я терпел заморочки парня, что ни в какую не интересовался моими. Нет отдачи – нет общения. Такова моя позиция отныне. И не потому, что я злой, корыстный и самодовольный тип. А потому, что пора избавляться от принципа «живи ради других, чтобы те жили ради тебя». Я долго следовал не покидавшему меня – как оказалось – отчаянию в надежде достичь высот, но пришло время сойти с тропы, которой нет конца; но есть начало. Еще только ступив на шаткую дорожку стоило задуматься о последствиях. Увы, горесть погубила сознание, и я решился на легкий бег, слепо преодолевая кривой путь. Я просто верил, что когда-нибудь доберусь до конечной точки. Ускорялся с каждым приливом сил, скакал через препятствия и беззаботно хохотал. Казалось, что тропинка становится шире, тверже, ровнее, и я рвался вперед, навстречу новой жизни, второму дыханию. Сказал бы кто, что это лишь иллюзия. Да только говорить было некому. – Ого! Всю неделю под тридцать будет! Кстати, я хотел в выходные клип запилить, поедешь со мной? Песня почти написана… А, я ж не скинул записи! У меня фотки есть, секунду… – он ковыряется в телефоне и довольно мотает головой. Тэхен все еще идет спереди, редко поворачиваясь боком, чтобы о чем-то сказать. Через сжатые на ладони пальцы я отдаленно чувствую боль: не свою физическую, а его душевую. У парня есть привычка неотрывно смотреть в глаза, любуясь, по его словам, душой человека, однако сейчас он предпочел вид на гармоничную природу зрительному контакту. Брехня. Дурашка Тэ все еще не научился контролировать эмоции. Я вижу его насквозь. – Остановись уже. – командую, одергивая рвущегося к детской площадке, с каждой секундой приближающейся, Кима. Тот неуклюже разворачивается и из стороны в сторону маячит. Видимо, рывок оказался сильнее, чем я планировал. Нервы? – Мы почти дошли, хватит бежать. – хладнокровно кидаю прямо в глаза растерявшемуся другу и, не церемонясь, отцепляю чужую руку второй свободной и, несмотря на все протестующие действия парня, что только усерднее держать пытается, всем телом напрягаясь, вырываюсь из клетки. После отдачи Тэ пятится назад, и это последнее, что я вижу. – Не время ребячества. Подцепляя лямку рюкзака, сжимаю ее в кулаке, глубоко выдыхаю и с озлобленным взглядом делаю шаги к игровой зоне, построенной не так давно, по петиции местных жителей. Друг остается где-то позади, и я смею предположить, что он разочарован, напуган, потерян. Я не вижу его лица и более не слышу голоса: в те мгновения, что он держался за меня, как за последнюю надежду, – вдруг замолчал, словно остепенился. Только и мог глаза выпучить и взгляд метать по безэмоциональному лицу, выискивая подвох. Никакого подвоха. Вся правда перед ним. Это и есть я – надменный, бесчеловечный король пустого королевства, где место только мне одному, ибо вокруг ничего, кроме обшитого бриллиантами трона, что теряется на фоне голой пустоши, больше нет. Ни поселения, ни замка. Только бесполезная корона, мантия и жезл, пылящиеся без дела где-то на просторах огромной и незадействованной равнины. Я поддался ветру, стал совсем как он. – Д-да ладно тебе! – спустя время подается звук сзади, а после на плечах ощущается тяжесть. Тэхен пытался запрыгнуть на спину, но я прогнулся так, что друг, не успев среагировать, безуспешно приземлился, сопроводив это негромким: – Ой! – а после, очевидно не собираясь сдаваться, ровняется со мной и слепит улыбкой, – Смотри, детишки в пиратов играют! – тыкает пальцем на мелких угодников и с завистливым тоном добавляет: – Хотел бы я стать капитаном корабля… Делаем ставки, когда же Тэхен поймет прозрачные намеки и перестанет вести себя так, будто ничего не происходит. Когда парень старается невзначай ухватиться за мой локоть, я отхожу в сторону на пару метров и приближаюсь к площадке, осыпанной песком, не уделив Киму и секундного внимания. От нарастающего раздражения дыхание учащается, а от хаотичного напряжения мышцы шеи и рук вот-вот взорвутся. Я начинаю жалеть, что мне попался Ким Тэхен – человек, бегущий от реальности; человек, неспособный учиться. И сколько мыслей я потратил на внушение истины, сколько выжимал себя для вознесения оазисов в его пустыне, сколько ночей не спал за разговорами об одном и том же. Сколько же всего упущено… Тем временем он огибает огромную деревянную постройку и быстрее меня оказывается сверху, активно рукой маша, к себе подзывая. – Поднимайся скорее, Чим! Эй, ребятня, можно к вам присоединиться? – Тэ склоняется перед оравой пятилеток и что-то нежно курлычет, пока я обхожу громадную горку и направляюсь к лестнице. Ветер дует в противоположную сторону в попытках сравнять меня с землей, ведь если я оступлюсь на ступеньках, то полечу спиной на уже пройденные, количество которых не менее трех; они, конечно, не столь высокие, но опасность представляют, хотя это же, черт побери, детская площадка! Какой гений проектировал площадки, раз даже мне светит перелом в случае невнимательности? Как родители пускают своих чад на этот аттракцион смерти? Почему малыши не смотрят, куда идут, ведь они могут… Я подрываюсь с места, скидывая рюкзак куда-то в угол постройки, и, проскальзывая мимо ахающих детей, хватаю за шкирку Кима, наполовину свисающего с перил вниз головой. – Тэхен, мать твою, меня не было рядом всего секунду! Какого черта?! – ругательство почти проглотил, чтобы не научить младших плохому раньше времени, но остальное выкрикивал, не жалея голоса. Левой рукой держу воротник плотной футболки, а правой затаскиваю дрожащие ноги парня обратно. Тот и сам судорожно ищет пальцами всякую устойчивую поверхность, чтобы оказать содействие и поскорее прижаться к стенке в относительно безопасной зоне. Когда одна ступня коснулась дощечки связующего мостика, через который, по идеи, нужно перебегать от части с горками до половины с миниатюрными скалодромами, я сдержанно, чтобы без лишней агрессии, впился в бока друга. Он, оттолкнувшись от злополучных перил, наконец смог поднять голову, приняв обыденное положение. От импульса я еле удержался на ногах, что уж говорить о парне, талию которого я вжимаю в свой торс. Лопатками я врезался в другие перила, а после постарался как можно более мягко опуститься на задницу, но колени подкашивались, и в итоге я, кажется, отбил все, что можно, однако Тэхен был частично сбережен от повреждений. – Боже, мальчики, вы в порядке?! – женщина, мать одного пацаненка, смотрела снизу-вверх, схватившись за сердце, – Все мигом спустились! – приказала детям, которые от испуга мордашки корчили и слезы горячие глотали. Подбежал народ и столпился вокруг, словно мы животные в зоопарке. Я, недолго думая, подхватил трясущегося друга и потащил ближе в лестнице, около которой так и валялся рюкзак. Это место под колпаком – в прямом смысле. Сверху сооружена треугольная крыша, а спереди и сзади – стенки, которые скрывают от лишних глаз. Никто все равно не решался высматривать нас сбоку, ибо были заняты сенсационными обсуждениями, коих в городе стало на удивление много в последнее время. – Дыши, – еле слышно говорю Тэхену, укладывая подбородок ему на плечо, чтобы перевести дух. Он, удерживаемый между бедер, сидит, впившись в руки, что обвивают худой живот, и тихо хнычет. Я поворачиваю голову в сторону мостика и обреченно выдыхаю. Как я допустил это? Как он умудрился?! И что с этим делать сейчас? Два потрясения за пару минут Кима не воодушевят явно. Но я ведь не могу тянуть больше! Нужно просто найти правильный подход, сыграть на произошедшем в свою пользу. – Каким образом ты оказался висящим вниз головой, объяснись, пожалуйста? – выдавливаю сквозь зубы, отстраняясь от чужой спины. – Я… Там девочка предложила в жмурки поиграть, а я… ну… – с заиканиями, не без дрожи в голосе, невнятно и совсем блекло проясняет ситуацию тот, самовольно прижимаясь к груди, – Я побежал за ней, н-но дети сзади тоже, – громко сглатывает и на время замолкает. Как-то резко дергается и, видимо, хочет повернуться лицом, но движения неуверенные, а потому медлительные. Он еле усаживается на колени – держась между моими – лицом к лицу и виновато опускает глаза в пол. Освобожденные ладони, теперь покоящаяся на разведенных – для удобства друга – икрах, сжимают оголенную кожу до побеления кончиков пальцев, а взгляд приобретает необъяснимую жестокость и хищность из-за опущенных наполовину век. Пассивная агрессия приказывает языку колкость сказать, да нельзя, вот и приходится ему шастать от одного уголочка десен до другого, выдавая нервозность с потрохами. Я не свожу глаз с напротив сидящего ребенка, что повзрослеть, увы, не смог. – Дальше, – подталкиваю парня на продолжение, и тот, зачем-то, несколько раз кивает. – Они навалились, вот я и… упал. Тэхен все не решается прильнуть к моему телу, чтобы привычным способом успокоиться: это заметно по дерганым и рваным движениям рук. Он терпеливо ждет, когда я сам утяну обратно в медвежьи объятья, лишь бы поднять дух, как обычно бывает. Не в этот раз, дружище. – Как ты это допустил? – я пристально смотрю на игру ветра с листьями, на плачущих детей, на пролетевшую стаю птиц, на ругань взрослых, на искрящийся от света песок, на заинтересованных прохожих, на падающие лучи солнца сквозь щели деревяшек. Смотрю куда угодно, но не на него. – Чимми, перестань, пожалуйста, – чтобы обратить на себя внимание, парень двигается еще ближе, но настолько болезненно давит коленкой на внутреннюю сторону бедра, что я съеживаюсь и молниеносно подскакиваю, жалобно шипя, – Да что с тобой?! Ким кое-как поднимается на ноги, подходя почти вплотную. Я бы даже сказал он напирает, вынуждая меня пятиться назад с неподдельной растерянностью. В попытках выглянуть из-за плеча в целях предотвращения нелепого падения я почти теряю координацию, но удерживаюсь навесу. Парень притормозил, и я пользуюсь моментом, чтобы принять устойчивое положение. Потребовалось время, чтобы осмыслить происходящее. Тэ действует против меня? Агрессирует? Настаивает на своем? Да где такое видано?! Чтобы этот засранец и наконец воспрял духом? Быть не может! И почему все происходит в последний момент? Я выпрямляюсь. Голова задирается назад, а лицо кривится в азартной ухмылке, за которой следует неестественный смешок, более походящий на истерический. Теперь же мой взор направлен на ораву людей, которые слишком заняты своими разборками. Я концентрируюсь на них, но только демонстративно. Это затишье перед бурей, так сказать. Ким точно знает мои повадки, и – я уверен – булки его сжались до микроскопических размеров. Впервые он испытает это на себе. – Малыш Тэтэ… – не спеша поворачиваясь к парню, я мягко перевожу взгляд на чужие, пылающие гневом глаза и победно улыбаюсь, едва заметив страх добычи, – Ты правда ничего не смекаешь? От накатывающего чувства превосходства хочется смеяться. Я хватаюсь за злополучный поручень, второй рукой зачесываю волосы и сладко выдыхаю, точно зная, что ждет меня в конце. Вместо дальнейших словесных атак я лишь закусываю губу, решая повременить с главной частью сея игры. Уж слишком много чести, как для последнего дня. Эго, вырвавшееся на свободу, быстрой расправы не жаждет. А я устал отдавать приказы быть поласковее. Пусть делает, что хочет. Моя очередь наступать. Я отрываюсь от места и твердо шагаю к дернувшемуся парню, у которого от напряжения брови тряслись не хуже веток. Но вместо того, чтобы остановиться перед ним, я прохожу мимо, ловко подхватываю рюкзак и только потом запястье Тэхена, абсолютно не заботясь, успеет ли тот среагировать. И ведь не успевает. – Ч-чимин! Все, что может сказать перед тем, как пронестись по лестнице через все ступеньки, пробежать десятки метров на безумной для простого смертного скорости, проскочить через колонны деревьев и в результате упасть на траву, вымученно хватая воздух ртом. Мы остановились в слепой – частично – зоне. Я отпустил Кима только тогда, когда убедился в относительной безопасности проделанного пути, иначе Тэхен имел все шансы сломать любую из частей тела. В любой ситуации на первом месте стоит здоровье человека. Даже в порыве ненависти я не позволю отозваться приевшейся фразе «умри!», не позволю ударить, только если единожды по щеке для профилактики. Я не монстр. Я узник выдуманного мира, который поглощает все больше, но барахтающаяся во тьме часть внутреннего «я» вдребезги разбивает иллюзию и заставляет возвратиться, чтобы поддерживать баланс сил. Это как сорваться после диеты. Я долго ограничивал «плохую» сторону в свободе действий, и разве это хорошо на мне сказалось? Хорошо сказалось на окружающих? Вот уж вряд ли. Я стою к парню спиной, носом пытаясь втянуть как можно больше охлаждающего воздуха и протиснуть его в самое пекло извергающегося внутри вулкана, в самый мозг. Прямо сейчас мне хочется кинуться к еще не поднявшемуся Тэхену и молить прощения за резкую смену обстановки, но высокомерие бьет по затылку и вырубает к чертям дружелюбие, так старательно оберегающее нервную систему. – Чимми… Я подрываюсь к парню и присаживаюсь на корточки, стукая того пальцем по лбу, намекая на желательное молчание. В ответ повиновение. – Помнишь я рассказывал, каким был до встречи с тобой? – по-дьявольски оттягиваю уголок приоткрытых губ и провожу языком по зубам, выжидающе смотря на окончательно потерявшегося Кима исподлобья. Тот мнется, и я закатываю глаза, вымученно ахнув, – Конечно не помнишь! – смеюсь в кулак и безучастно оглядываюсь по сторонам, – Еще бы ты что-то знал обо мне. Только о своих проблемах печешься, – приближаюсь так, что сбивчивое и тяжелое дыхание Тэ обдает губы и кончик носа, однако тот и не шелохнется, – Так вот слушай. В старом городе меня прозвали шутом в обличии короля, – глаза напротив заблестели: таки помнит. – Мою натуру никто не любил лишь потому, что я был честен с собой, а значит и со всеми. Вот только… кому по душе слышать правду? Чтобы не дать заскучать за нудным рассказом, я тыкаюсь носом в тэхенов, а после поднимаюсь, пристально следя за реакцией, но успел заметить только скривившиеся широкие брови, потому как друг поднялся следом и настойчиво сделал шаг вперед, сократив расстояние. Я не сдвинулся. На лице Кима читается страх вперемешку с горем. Его действия кричат о том, что он не хочет отпускать. Его действия кричат, что он все понял. – О, Тэтэ, да ты теряешь хватку, – владея ситуацией, я позволяю себе проявить могущество в простом жесте поглаживания по волосам. Только я прикасаюсь к прядям, по чужим щекам проливается первая слеза. Так быстро? – Ну чего ты, я ведь не закончил, – быстро перемещаю ладонь и стираю каплю, подмигивая совсем не по-доброму. – Не надо, Чимин… – кряхтит парень, когда на коже остается только невесомое и совсем свежее воспоминание о некогда греющем душу прикосновении. Я чувствую, как на собственном лице выступает презрение. Губы смыкаются в тонкой гармошке, подбородок задирается, а язык проходится по обсохшим на ветру губам. Тэхен никак в курс дела не войдет, только нагло и бессовестно удержаться на устойчивом плоту пытается. Я больше тесниться не намерен. – Все гадали, зачем же я комедию ломаю и притворяюсь тем, кем не являюсь, – тон голоса понизился в соответствии с изменением настроения. Я начал расхаживать по газону, вокруг стоячего как статуя парня, держась почти впритык, – Никому и в голову не приходило, что я на самом деле такой. Никто верить не хотел, ведь, по факту, я превосходил их во всем. А они это принимать... – проходя за спиной, я замедлился и прямо над ухом шепотом протянул: – не хотели. Вот и задирать начали, правды не стерпев. – Зачем ты это рассказываешь? – голос срывается, и интонация выходит непонятной. Мне остается только хмыкнуть. – Мне не чужды чувства, – снова лицом к лицу, – Правду говорю! – уточняю, руки в примирительном жесте выставляя, будто Тэхен что-то против выдвинул. Он вряд ли вообще четко слышит или видит: в голове туман, а в глазах пелена из слез, – Но я держу их под контролем. Знаешь ли, людей на свете слишком много, чтобы на каждого себя тратить, – я пожимаю плечами, решая остановиться где-то сбоку, и вновь поворачиваюсь на Кима. Он стоит один на зеленой поляне с понуренной головой и дрожащими пальцами. Ветер без устали вздымает русые волосы на затылке, а солнце изо всех сил греет леденеющее с каждой секундой сердце. Парень даже не желает смотреть на меня. Как интересно. Я помню, как пролетали часы за домашней рутиной, наблюдателем которой изредка становился Тэ. На протяжении всего времени он не сводил с меня глаз, плетясь рядом, что иногда мешало, и, если перепадала возможность, заглядывал в лицо и подолгу выискивал что-то, как если бы черты были новы и неизвестны для любопытного Кима. – Представляешь, я даже подумал, что смог что-то донести до тебя, когда ты в кой-то веки разозлился. Но именно тогда я понял, что пора все прекратить. Мне пора быть честным и с тобой. Тэхена пронзает меч, целиком и полностью состоящий из пороков, чьим владельцем несомненно прихожусь я. Шумные выдохи, предвестники града слез, послышались один за другим. – П-прекратить? Ч-что прекратить? – будучи не в состоянии сомкнуть губы из-за бушующего прилива адреналина, он накрывает их пальцами и ломанными движениями поднимает голову, устремляя взгляд в пустоту. – Знаю, может прозвучать глупо, – проигнорировав риторический вопрос, я задумчиво выдыхаю и надуваю губки, – По идеи, это должно только подтолкнуть меня бороться дальше, да? Я о твоем достижении сегодня. Ты же впервые что-то против вякнул!, – я встаю пред парнем, заведя руки за спину, и перекатываюсь с пят на носки, высматривая эмоции, – Раз ты делаешь успехи, то мне стоит остаться, я прав? – немного покачнувшись, Тэхен смахивает волосы со лба и еле заметно кивает. Много-много раз. Я коротко выпускаю воздух через нос, – Нахальный ребенок, – вырывается само собой, когда пустые, стеклянные глаза находят мои. Я цокаю и неожиданно быстро даже для себя рыпаюсь к парню, хватаю за подбородок и сжимаю щеки костяшками пальцев, поднимая голову выше, чтобы предъявить недовольство в глаза. – Я храню только полезное, Тэхен. А ты бесполезен, – слишком громко, слишком лично. Я рычу настолько злобно, что вскоре, кажется, слюни полетят, – Смог проявиться только в критической ситуации, и то ненадолго, – на ладонь стекают горячие слезы, и, в попытках их стряхнуть, я раскачиваю ее из стороны в сторону, но не отпускаю чужого лица, из-за чего Киму приходится повторять движения для минимизации дискомфорта, – Ты доказал, что все было зря, но эгоистично попросил остаться, – обобщаю все свершенное парнем в логичный вывод. У того уже лицо трескается: так и хочется раствориться в печали, но моя сильная хватка не позволяет, – Ты должен был слушать меня, но соизволил только ныть. Что я там тебе говорил? Поискать друзей в интернете? Клубах? На концертах? Напомни, – в ответ только бессвязное мычание и содрогание от истерики. Я отпускаю Кима, и того сразу прорывает на плач, – Сколько вариантов я предложил, и скольким ты последовал в итоге, а, Тэхен?! Люди с аллеи начали заглядываться на разыгрываемое шоу. Я, с трудом глотающий воздух, осматриваю толпу за деревьями и понимаю, что пора закругляться, даже вопреки пылающему эго. Ким, к слову, не удержался и пал на землю вновь, скомкавшись всем телом. Почти все, Тэхен. – Я устал. Представляешь, как я устал? – недоуменно махаю руками, как если бы плачущий на земле парень мог это видеть, – Ты опустошаешь меня, поэтому пришлось идти на крайние меры. Ты ведь с самого начала понял это. Да? – стоя над бедной душой, я оглядываю сгорбившуюся спину и терпеливо жду ответа, – Да, Тэхен? – настойчиво переспрашиваю, и только тогда слышится глухое согласие, – Я не вернусь. Я вынужден уничтожить тебя, чтобы ты смог возродиться лучшей версией себя, – я на секунду замолкаю и собираюсь с мыслями. Парень не прекращает издавать жалостливых звуков. От накопившейся слюны во рту ему приходится откашливаться и жадно хватать воздух, порыв которого слишком велик, и оттого дыхательные пути перекрываются. Кто-то из прохожих окликнул нас, но тратить время на объяснения – пустое дело, поэтому пришлось действовать по интуиции. Как донести до людей, что их волнение ни к чему? Сделать вид, что разрешаешь ситуацию. Я в который раз подхожу к обреченному на страдания, вынужденно сажусь рядом и накрываю макушку рукой. Для нежеланных зрителей сценка должна прокатить, ведь парень, по удачному стечению обстоятельств, не брыкается. Плавные, но едва весомые касания выглядят убедительно, значит о толпе можно не волноваться. И, раз уж я начал эту спонтанность, то для Кима нужно преобразить это в часть нашего тягостного разговора. – Малыш Тэтэ, подними голову. Он сначала сидит неподвижно, но затем выпрямляется только на половину, опухшими глазами уставляясь на меня. Брови надламываются, губы содрогаются. Я видел это состояние сотни раз, мне не привыкать, но подающее признаки жизни дружелюбие проталкивает в оборону высокомерия крупицу жалости. Я не могу не жалеть о содеянном. Я ведь растоптал его, но идти другими путями невыгодно. Никому из нас. – Ты должен жить без меня. Мы зря теряем время, держась за эти отношения. Я дал тебе все, что мог. Используй это, если твои слезы, – я опускаю руку с макушки и утираю размытые соленые дорожки с чужого лица, – действительно имеют ценность. Я ждал, что Ким начнет отпираться. Даже была мысль, что он вот-вот плюнет. Но каково было мое удивление, когда он обессиленно прикрыл веки, поджал губы и прижался к ладони. Горькие рыдания заменили обессиленные всхлипывания. Я решил сохранить в памяти образ сломленного Тэхена, чтобы потом встретить того на просторах улиц, гуляющего расслабленной походкой, с горящей улыбкой, и сделать новый снимок. Снимок, свидетельствующий о том, что не все зависит от меня, что людям порой необходим лишь толчок. Парень не открывает глаза и после того, как контакт холодной ладони с горячим лицом прекратился. Только сильнее брови к переносице сводит. Я тяжело выдыхаю, поднимаюсь на ноги, и, осмотрев в какой-то степени успокоившегося Тэтэ, сглатываю вязкий вкус победы. Все прошло через пень колоду, но... Мне впервые так легко. Баланс истинной натуры и привычного всем образа восстановлен, и так спокойнее. Да, я ранил человека, отрекся от дружбы, но избавился от паразита, высасывающего силы до последней капли, оставляя меня без пропитания. Я сказал только то, что является неоспоримым фактом. И пусть он будет меня ненавидеть. И пусть я стану его кошмаром. И пусть его жизнь разделится на до и после. Пусть будет что будет. Пора жить для себя. – Файтин, Пак Чимин. Тихая, знакомая фраза заставляется остановиться. Я не двигаюсь пару секунд, а потом выглядываю из-за плеча, направляя неоднозначный взгляд на парня, всеми силами натягивающего уголки губ. Я усмехаюсь и пробегаюсь глазами по аллее, на чьем счету еще одна печальная история. Потерев переносицу и щелкнув языком, я какое-то время удерживаю странный порыв кричать, но через мгновение уставляюсь на небо, позволяя слезе скатиться. – Файтин, Ким Тэхен.