И на нашей улице будет праздник

Дружелюбие отныне вне игры. Оно лежит в удаленном уголочке души и томно плачет, избитое и истерзанное гнусными проделками эго. А слезы настолько горячие и обильные, что в груди раздается треск от давления, а щеки покрываются солеными дорожками, хотя лицо в общих чертах не выражает и капли сожаления. Я поддался безразличию, пообещавшему выйти в крайнем случае, но появившемуся в не лучший момент. Можно ли считать разборки с Тэхеном точкой кипения? Означает ли это, что кризис уже наступил, и с этих пор править будет апатия, а не привычная всем благосклонность? Ким, слетевший с плеч тяжелым грузом, оказался не более, чем пешкой. Он, не хочу преуменьшать, помог мне вкусить жизнь заново, ведь тот Тэтэ, что редко, но ярко улыбался; что гордо вещал новости музыкальной индустрии, в которой вертится; что втягивал в самые безбашенные авантюры, неуверенно ведя за собой; что прикасался при любой возможности и часто-часто заглядывал в глаза, подолгу не отрываясь, сделал мои дни насыщеннее тех, что я проводил в беспросветном доме все двадцать четыре часа. Без преувеличений. Настолько я был подавлен, что даже при необходимости идти за продуктами начинал рыдать у порога собственной комнаты, повторяя тихое «не хочу», уткнувшись лбом в дверь. Повезло, что в тот период я жил с родителями, и как только мать слышала завывания, проходя мимо, то подрывалась и мчалась ко мне, с особым, присущим только женскому сердцу, волнением спрашивая, чем может помочь. Она, конечно, растаяла первая, не в силах злиться на столь помрачневшего сына. Все обвинения, ранее считавшиеся правдивыми, казались маме пустышкой при любом контакте с по-настоящему опустошенным мной. Женщина перестала верить в донесенные слухи – и моему окружению в принципе – где-то на четвертые сутки; встала на защиту семьи и держалась ближе всех, страшась допустить необратимое. Тогда, бесцельно валяясь на кровати, я рассматривал потолок, на котором остались приклеенные в случайном порядке светящиеся в темноте звезды, что сопровождали мои сны вплоть до совершеннолетия; шторы, цветом больше походившие на грозное, дождливое небо в разгар лета; рабочий стол, где умещался большущий компьютер, через акустическую систему которого я влюбился в музыку по-настоящему. Однотипность занятий повлекла за собой потерянность во времени, и тогда я испугался. Выйдя из пристанища, я был уверен, что прошло от силы пять дней, но пролетело три недели. Сложно сказать, что я взял себя в руки. Едва ли. Я лишь попытался наладить социальную жизнь, ошиваясь по знакомым окрестностям, когда-то казавшимся лучшими местами. Я всячески настраивал себя на диалог с незнакомыми, беря пример с болтливых бабушек, что с любым прохожем заведут разговор о чем-то неважном. Однако мои попытки не были успешными. Стоило открыть рот, как желание бороться погасало. Обсуждение погоды или красоты природы – все, что врезалось в голову, и ничего из этого я не считал достойным огласки. Было страшно получить в ответ насмешку, ведь «это глупо!», а потому единственное, с чем я справился – стал выходить на улицу и охотно рваться на свежий воздух. Мне по-настоящему хотелось дышать, но я не знал как. Грустно осознавать, но в ту пору, будучи в постоянном центре внимания, я был обделен поддержкой. Друзей не было, желающих помочь – тоже. Иногда я врывался в комнату как ошпаренный, падал у двери и перекрывал немой крик рукой, более не в силах терпеть внутренние терзания. Приходилось утирать сопли и выравнивать голос, когда по ту сторону разносились шаги и звучало тревожное «ты чего дверью хлопаешь, все нормально?». Я утвердительно отзывался, а потом, убеждаясь в одиночестве, давал эмоциям волю, насыщая подушку очередными страданиями. Я не мог удерживать слезы, рыдая по-настоящему, искренне. Так проходили месяца. Но я справился на четвертый. Каждую ночь я думал, как выбраться из этой дыры, и, обмывая вопрос в миллионный раз, я наконец осознал, что происходит. Я нашел выход и, что самое важное, путь к нему. Начался долгий процесс восстановления. Я становился новой версией себя: не боялся доверять людям, даже если те в итоге предавали; составлял план решения всех проблем на основе ошибок, которым пользовался неимоверно долгое время; заводил знакомства где только подворачивалась удача и открывался каждому, однако в сердце никто не западал, из-за чего окружение сменялось слишком часто. Именно поэтому, без твердой опоры и надежной поддержки за плечами, я свалился на колени пред ранящим прошлым, что посчитало необходимым вновь напомнить о себе, лично. И ведь прошло два года. Я не чувствовал былой печали, но когда рана подверглась вскрытию, то некуда было деться от жжения и горечи, пробегающих по телу цепной реакцией. Шесть месяцев вновь потрачены на тупую, бессмысленную борьбу. Крутясь в новом городе при новой работе, я не мог позволить себе отсиживаться дома. С дырой в груди, что проткана дважды и не успела толком зажить, я соблюдал маршрут «агентство–дом», остерегаясь лишний раз потрепать нервы за разговорами с любопытными людьми. Контактировал с клиентами, но дискуссии не вел. Беседовал с коллегами, но в тему не углублялся. Перекидывался парой слов с родными, но о всплывших переживаниях не упоминал. Я вдруг понял, что жить по-настоящему – опасно. Вероятность разрушиться до основания была крайне велика, поэтому я смахнул все ранее установленные принципы и начал прописание новых. Притворство стало основой поведения. Чем сильнее веришь – тем правдивее становится. И так я убедил себя во многом: в превосходстве над людьми за счет пройденного опыта, в правоте выведенных в ходе реабилитации умозаключений, в необходимости быть любимым путем взаимодействия на слабые точки. Я приобрел слишком много того, что некогда считал аморальным. Границы «правильного» и «неправильного» стерлись, и я мазал кистью по своду правил, рисуя подходящие образу нормы. И так, спустя два с половиной года с момента гнусного происшествия, появился я. Каким я стал? Таким, каким когда-нибудь все равно стал бы. Все те качества, что сейчас проявляют силу в полную мощь, всегда были во мне. Просто не имели шанса показаться раньше из-за наивного и совсем еще детского рассудка, пускай мне и было девятнадцать. Не подумайте, я действительно повзрослел к тому моменту: многое знал, многое прошел на опыте, многому был обучен. Загвоздка только в чистом и невинном сердце, так упрямо отстаивающем позицию гуманиста, даже повидав худшие стороны общества. Я был вечным оптимистом. И пытался им быть сквозь года, дабы защититься от наступающего холода. Но он победил. Маска снята. Свет погашен. Занавес опущен. Мне страшно быть тем, кем предначертано судьбой. Однажды я сумел избежать этого, но дважды не прокатит. После «великой депрессии» – определение, данное родителями – сознание быстро переформировалось на старый, «миролюбивый» лад, ведь главной целью стала безопасность нервов, что были жестоко подорваны; ведь тогда было лучше. Я обманул организм, но вот с памятью общего языка не нашел. Она усердно прорывалась в построенную мной крепость жизнерадостности и счастья, что по сути являлась обычной фикцией, и отрывками напоминала о прошлом. Иллюзия той беззаботной жизни, что я старался перенять вновь, рушилась слишком быстро. Я продолжал вести себя наигранно, но глубоко внутри понимал, что надолго меня не хватит. Тем, кем я был – отныне не стать. Пак Чимин только что выбрался из заточения, и вряд ли он знает, каково определение «милости».

✩✩✩

Лучи становятся все рассеяннее и тусклее. Прошел всего час блуждания по улицам, а солнце уже перестало одаривать теплом; ветер давно стих. Погода успокоилась, но почему-то время от времени то лоб жжет, то спина от холода содрогается. Бегущие по телу мурашки не нашли аттракциона веселее, чем появляться каждые пять минут без особой на то причины. Это дико, но я начинаю злиться даже на простую реакцию собственного организма. Перепады температуры будто зависят не от внешних факторов вовсе. Внутри что-то происходит. Кажется, теряющая надежду «светлая» сторона потихоньку сдается окончательно, но те попытки, которые она предпринимает, дают о себе знать в виде странных ощущений, стремительно проносящихся по коже. Опухшее лицо вызывало у людей искру волнения, которая быстро погасала, стоило мне злобно уставиться на проходящих вплоть до момента, пока те не пропадали из поля зрения. Я и сам не знаю, почему пустил слезу и почему поток не прекращался следующие двадцать минут, так что их вопросительные взгляды остались без ответа. Может, такова плата за отречение от привычного, заточение доброго и восшествие злого? Я никому не помог. Ни Тэхену, ни себе. Изо всех сил стремясь наполнить чужое сердце, я позабыл, как наполнять собственное. Но никто помощи не предлагал, потому что в глазах окружающих я силен. Я ведь именно это и доказывал. А все повелись. Не зря же актерская игра оттачивалась до идеала. Я показывал на публику лишь хорошее, а в одиночестве срывался, ибо те эмоции, что приглушали звуки и понижали четкость, давили слишком сильно. Я ощущал все и ничего. Но, покинув поляну, лишь кусочек которой был удобрен страданиями Тэхена, я ступил на асфальт и потерял всякие чувства. Странно, но глаза преисполнялись влагой. Что еще страннее – я даже не прилагал усилий. Ручьи сами собой текли по щекам и неприятно достигали ключиц, растворяясь где-то в ткани футболки. А я ведь не понимал, что плачу. Не ощущал. Дошло только в момент, когда я достал телефон, а на дисплей посыпались огромные бусины слез. Горящее единичкой сообщение от Тэхена вынудило забыть про первоначальную цель использования смартфона. Секунды потрачены на раздумья из рода «почему он написал?», но, взглянув на время отправки, стало ясно – месседж весел не менее часа. Парень таки отправил фотографии написанного от руки текста прямо в тот момент, когда заикнулся о песне, а я не обратил внимания, потому что не об этом мысли были. По привычке я дважды кликнул на уведомление, пробежался по содержимому и подметил для себя грамматические ошибки и неразборчивый, вечно скачущий почерк, с которым парень совладать так и не смог. В последний момент я одернул себя и подвис. Я задумчиво всматривался в пустоту в попытках провести параллели и понять, почему пальцы вообще потянулись к сенсорной клавиатуре. Нахмурив брови, я недовольно цыкнул и, выждав мгновения, вновь покосился на чат, проморгался, чтобы лишняя влага спала с ресниц, и перечитал текст. Тяжелые выдохи сопроводили весь процесс, начиная со вступительных строк «и сквозь года любовь проклятья велика; люблю ли я?», заканчивая одиноким «ты отдал душу за меня, вот только зря; верну ли я?», повторяющимся несколько раз, на что указывает крестик с некоторой цифрой рядом с последним, заключительным предложением. Экран погас. И что это было? Один сплошной намек, что Тэхен мечется между принятием проклятого чувства одиночества и спасением? Я вычитал в этих строчках косвенное извинение за то, что парень не в состоянии сделать ответную реакцию, правильно последовать советам, которые в миг упрости ли трудную жизнь бунтующего против родителей ребенка. Ким хотел выразить свое сожаление, мол, я не смог воспользоваться твоей помощью, прости, ничего не могу с собой поделать? Он хотел еще раз отделаться словесными благодарностями и оставить все, как есть? А что насчет отпустить меня? Он знал, насколько мне тяжело под давлением его эмоций и чувств, под его словами и неразрешенными ситуациями, но все еще стоял в стороне, наблюдая за тщетными попытками щедрого Чимина. И ведь знал, что они бесполезны, и ведь ни хера не делал. Только жалостливые взгляды кидал да губу закусывал каждый раз, стоило мне спиной встать. Ким все мои попытки спасти его немощную задницу видел, понимал и осознавал, только сам заморачиваться не захотел, раз даже с поддержкой не вскарабкался и до половины колодца, именуемым «жалость к себе». И что, парень рассчитывал на мое привычное «что ж, когда-нибудь точно получится», означающее не иначе как попытки освободить Тэтэ от злого «проклятья» в обличии одиночества, которое невероятным образом преследует до сих пор? Думал, мне станет легче от знания о моей, по сути, бесполезности? Какую роль я играл? Жилетки, в которую только плакаться и ныть? Подушки, которой все тайны и беды рассказывать? Я был уверен, что использую Ким Тэхена. Но оказалось наоборот. Пустой взгляд на записанный контакт с фоткой, история которой отныне не кажется ни забавной, ни милой, говорил о том, что парень выкачал из меня все. Все, что мог и не мог. Любые наши взаимодействия, приходившие в голову, теряли окрас, атмосферу, ценность. Вероятно, Тэтэ хотел предстать передо мной жертвой, но провалился. Прямо вниз, на дно своего чертова колодца, к которому я теперь ни на шаг. Я отрекся, как только почувствовал безнадежность, но парень по каким-то причинам хотел меня удержать. Смекнул, видимо, еще когда мои ответы на сообщения начали затягиваться не на час-два, а на целые сутки. Это всяко плохой знак. Тогда, наверно, и пришла в чужую голову идея разрушить тишину обсуждением нового творения, которому, увы, предначертано остаться непринятым. Я всегда красочно описывал эмоции и чувства по отношению к созданному парнем, но теперь эта доля перепадет на тех немногих слушателей, что фантастическим образом наткнулись на отснятый тяжелым трудом первый клип и отозвались в комментариях приятными пожеланиями. Я не раз подталкивал Тэтэ к общению с так называемыми фанатами, но тот наотрез отказывался, ибо боялся разочаровать или нагрузить людей внезапными порывами делиться личным. Но с ошибками приходит опыт. Почему бы не попытаться? Плевать. Я дал учения, и пусть теперь сам разбирается. Если он на самом деле внимал каждому моему слову, почитал меня, представлял меня идеалом и стремился к тому же; если те мгновения пару часов назад он вел себя абсолютно искренне, жалея о моем уходе, то значит хоть какое-то место в жизни дурашки мне было выделено. Но каким трудом… Теперь во мне осталось разве что уныние. То самое, которое преследовало и в худший период. Страшно.

✩✩✩

Сложно сказать точно, как я оказался у кафе. Поднимаясь по склону, я отрешенно посматривал по сторонам, и район почудился знакомым. Некоторые мгновения я шастал взглядом по зданиям и каким-то вывескам на некоторых из них, как вдруг голову озарило, что я прохожу здесь каждый божий день. Да, это однозначно район уютных домишек и приветливых старичков, по которому я обычно мчусь, а не расхаживаю, забыв о времени… Время! Резко затормозив, я хлопаю ресницами, свожу брови к переносице и хлопаю по рюкзаку, чтобы выявить форму смартфона, но тот оказывается в кармане шорт, хотя я в принципе туда ничего не кладу, и жму на кнопку включения, держа экран на расстоянии. Виновато прикрывая глаза, я ожидаю увидеть в следующую секунду исход не из приятных – час, оповещающий о моем опоздании на подработку к Намджуну. Однако, увидев на экране цифры, я облегченно, каким-то рывком, выдыхаю. Еще одиннадцать минут. Я не тороплюсь стартовать к зданию. Вытянув руку и направив объектив камеры на лицо, я жму на соответствующую иконку, встроенную в рабочий экран, и горько выдыхаю, в первые мгновения заметив в пиксельном отображении помятый вид кожи и растрепанные порывами ветра волосы, которые я не потрудился уложить в силу того, что не замечал происходящее вокруг совершенно. Но теперь, обнаружив погрешности, выдающие моральное состояние с потрохами, я старательно привожу себя в порядок: стираю оставшуюся соль на щеках, выстроившуюся в целый лабиринт из сухих бледных дорожек; мизинцем осторожно отделяю слипшиеся ресницы, что препятствуют комфортному морганию; хаотично лежащие пряди не раз пропускаю через пальцы с целью сгладить беспорядок хотя бы снаружи головы, а одежду одергиваю несколько раз, прежде чем она снова распрямляется (ветер задергивал края, но кому было до этого дело?). На этот раз телефон закидываю в отдел рюкзака и, несколько раз выдохнув, наконец забираюсь на верхушку склона. Вот и знакомый поворот, знакомые участки, растения, уличные декорации. Я незаметно для себя оказываюсь близь кафе: это можно определить даже по виднеющемуся спереди грузовику по перевозке мебели, что, судя по всему, не уезжает отсюда вовсе: стоит на одном месте и занимает какую-то часть дороги. Теперь же, обойдя машину, в поле зрения врезается любимое здание, из которого спешит выйти пожилая парочка, что-то громко – но для меня неразборчиво – обсуждая. Я мотаю головой, чтобы стряхнуть осадок пагубных мыслей и настроиться на что-то относительно позитивное, но, стоит подойти ближе, как до ушей доходят колкие речи старичков. Я не заинтересован лезть в чужой диалог, но возмущенное «точно говорю, это повар наплошал!» стерло какое-либо желание отыгрывать слабенькую благосклонность. Скептические взгляды старших то и дело устремляются на стеклянные двери, пока пара отходит в противоположную от меня сторону. К этому времени я догоняю их, в надежде услышать подробности, но те замолкают и лишь недовольно хмыкают. Как раз по пути я заворачиваю в небольшую улочку и целенаправленно шагаю к двери черного выхода. В прошлый вечер на кухне правил только Юнги, а значит мутное обвинение из уст пожилых имеет высокую вероятность быть адресованным призраку. Я не знаю точное расписание работы кулинаров, но, если порассуждать, парень, должно быть, берет на себя последние часы работы, чтобы старшие – двое мужчин, о которых упоминал Намджун – могли вернуться в семейное гнездышко пораньше. Народу ближе к девяти вечера с гулькин нос, и Юнги вполне мог бы справляться в одиночку. Тогда это правда может быть призрак. Хотя нет, не может. Парень обладает чуть ли не профессиональными навыками готовки, – Ким отвел этому приличное количество времени в нашем бурном обсуждении персонала, – а также крайне ответственен, однако последнее остается простым и, возможно, ошибочным наблюдением. Обвинение к Юнги точно не относится. Думаю, мужички, выйдя на полную смену, напортачили по неосторожности из-за все еще сонно-пьяного состояния, а слухи разлетелись тут же. Однако на улице вечер вторника, и неужели к этому моменту старшие не протрезвели? Может, пожилая пара говорила вовсе не о кафе? Да ладно, они точно подразумевали это место. Но вопрос в следующем: правда ли Юнги является тем самым поваром, натворившим нечто, ошарашивающее людей? Если прямо сейчас он мысленно карает себя за просчет, какого бы характера тот ни был, томно шагая по кухне, то пиши пропало. Последняя надежда на него, но погрузись тот в вакуум – вытащить сил вряд ли хватит. К тому же, откуда мне знать, захочет ли парень оттуда выходить? В последнее время никто не хочет. Быть темными пятнами вдвоем? Такая себе идея. Пусть призрак будет таким же странным и загадочным призраком, каким я его представляю. Так будет хотя бы вероятность и малый шанс на стабилизацию эмоциональное состояние, потому что особенность парня заключается в его схожести со мной, и, повернись ко мне удача лицом, я отыщу в Юнги то, что недавно давно потерял. Я очень хочу найтись. Прежде, чем погрузиться в омут сознания, я дергаю за ручку и впускаю слегка прохладный, изредка доводящий до мурашек, воздух в неширокое пространство. И не успеваю шагнуть за порог, как мимо пролетает Намджун с выпученными глазами и совершенно растерянным видом, размахивает руками, словно это поможет сориентироваться в пространстве, останавливается у арки, ведущей на кухню, топчется, не зная, куда себя деть. А потом, нечто нужное внутри комнаты не обнаружив, слишком неуверенными мелкими движениями направляется куда-то к кабинету, попутно оглядываясь по сторонам. Так он замечает меня, стоящего истуканом на входе и не решающегося зайти на территорию, атмосфера которой с первых секунд наводит чувство тревоги. – Ох, Чимин! – мужчина тормозит, едва отклеившись от места, и шумно, нервно усмехается. Одной рукой почесывает затылок, другой держится за стену, чтобы совсем с ног не упасть, – Здравствуй! – поворачивается лицом, заводя руки за спину, – У нас небольшие… неполадки, – брови надламываются, а нежная, успокаивающая улыбка растягивает щеки. – Добрый вечер, – запоздало приветствую старшего, аккуратно прикрывая входную дверь. За собой подмечаю, что ни один мускул лица не дрогнул. Уморительно. Директор не так давно считался человеком, что способен своей неряшливостью и милым поведением поднять настроение словно по щелчку пальцев, а теперь я вижу в мужчине только раздражающую сверхактивность из-за давящих на него обстоятельств. Каждый реагирует по-своему, но неужели ситуация действительно так плоха, что спокойного пути решения нет? Но меня это не столь бесит, сколько удручает. Меньше всего я хочу блуждать по туману, исключительно медленно двигаясь и соображая. Однако и такого беспокойства не надо, уж спасибо. – Проходи в кабинет и подожди пару минут там, хорошо? – Ким склоняет голову в бок, еле заметно тяжело выдыхая. В ответ я кидаю короткое, смазанное «угу», и директор, удовлетворенный этим, спешит в ту же сторону. Но проходить я не спешу. Пустым взглядом пробегаясь по вещям вокруг, подмечаю что-то плавно двигающееся в проеме кухни. Что-то темное, еле заметное из-за стены. В мыслях тут же мелькает образ призрака, и я крайне надеюсь, что это правда он. Может, посмотрев на блуждающее черное облачко, смогу хоть на несколько процентов пополнить энергию? Пару раз прокатывало. Ну, все те разы, когда мы находились рядом. Я приближаюсь к арке, около которой минутой ранее мельтешил взволнованный Намджун, и плечом упираюсь в устойчивую конструкцию, сложив руки на груди. Глазами сразу натыкаюсь на Юнги, что лениво перебирает ногами от одного стола к другому, попутно что-то перенося. Стоило увидеть беспросветный облик парня, как уголок губ бессильно и еле заметно поднялся на долю секунды. Внимание приковывают покачивающаяся сережка, что хорошо видна, пока призрак стоит боком. Я так и не разобрал, что за птица изображена на ней. Наверняка аксессуары имеют свое значение, как и браслет с переливом красного. Черная одежда, должно быть, также несет особую роль. Спросить бы, но я продолжаю стоять на границе линолеума, плавно перетекающего в холодную плитку, и следить за нерасторопным Юнги, делающим что-то крайне незначительное. Сказать бы хоть ненужное и, возможно, неуместное «привет», но губы словно слиплись: ни слова не проронить. Ощущение такое, что, произнеси я что-нибудь, – запас жизненной строки спадет до нуля, а вместе с тем грохнусь и я. Я так много хочу узнать, но так мало готов делать. Парень меня не замечает. И в этот раз пялиться – кажется обычным, естественным действием, за которое не будет стыдно в дальнейшем. Есть какие-то причины, по которым я не мог смотреть на парня до этого. Он словно нечто недоступное, заблокированное для каждого участника игры, а суть известна лишь создателю, коим Юнги и приходится. К его лбу не приклеено четких указаний, как снять ограничители и когда истекает их срок. Вдруг призрак настолько абстрагировался от общества, что подступиться теперь попросту невозможно? Взять в пример Хосока, что потратил гораздо больше времени, чем я, но так и не сблизился с парнем. Или же Намджун, что, вроде бы, близок к призраку, но последний явно настроя старшего не разделяет. Вспомнить только их встречу, когда Ким тискал миниатюрную фигуру, в ответ которая никаких радостных содействий не проявила, да даже на медвежьи объятья здоровяка не ответила, позже лишь напряженно «стряхнув» невесомую дружелюбность с плеч. И что тогда? Вот Тэхен на прикосновения был падок… Куда ни ступим – повод приклеиться так, что отлепить потом сил не хватает, а идея сдаться не выглядит такой уж трусливой. Я часто ему проигрывал: загребал ближе к себе, прильнув всем телом, если условия позволяли. Так, мы плевали на существование второй половины дивана, распластавшись кто на ком на оставшейся, зачастую маленькой, части мебели. В облипку мы проводили все часы полнометражных фильмов, удаляясь исключительно по требованиям организма отлить те выпитые литры чего-то сладкого, – бутылки из-под которых часто менялись, – что притаскивал дурашка Тэтэ, пополняя коллекцию испробованных напитков новыми вкусами. Я понятия не имел, откуда у парня так много денег, раз он способен, по всему видимому, скупать целые автоматы или ларьки с газировками, соками и прочей ерундой, тоннами валяющейся по дому после посиделок. Уборкой всегда занимался я один. Предъявить нечего – как никак я хозяин, и вся работа по дому, несомненно, лежит на мне. Однако Тэхен даже ради вежливости не вызывался в добровольцы, каждый раз оттягивая время ухода и покидая квартиру в полуживом состоянии, вызванном либо активным поведением на протяжении целого дня, либо противоположно этому. И я привык. Приводил комнаты в порядок быстрее, чем ожидал, вслух составляя характеристику парня, рисуя галочки напротив отрицательных качеств в столбик. Хочу сказать, что число помеченных недовольств было безгранично велико, а вот положительные пункты числились в недостатке. Я старательно закрывал глаза на статистику, потому что надеялся, что Тэхен вытащит меня. Но, конечно, вытаскивать пришлось его. – А, Юнги-я, ты здесь… – чудесным образом появившейся Намджун встает рядом со мной, снова тяжело дыша и хватаясь за лоб рукой. Я заслышал шаги парой секунд ранее, но погружение в мысли и наблюдение за тихим призраком несколько выбило из колеи. – Уже как минут десять, – безэмоционально подчеркивает Юнги, даже не думая поворачиваться к нам… вернее к директору, ведь парень вряд ли подозревает, что все это время был под моим взором. – Не разглядел, значит, – хмурится старший. Я равнодушно уставился на скривившееся лицо Кима, чья ладонь уже съехала на приоткрытый рот. Мужчина, видать, настолько обеспокоен пока что неизвестным мне происшествием, что не заметил Юнги, который расхаживает чуть ли не по середине кухни. Не знаю, может быть парень в тот момент прятался где-нибудь в кладовой и только потом вышел – все же он передвигается крайне бесшумно – раскладывать вещи по местам, притом без явной цели: берет по одному предмету и медленно несет к соседним столам или шкафчикам. В тот вечер он говорил, что предпочитает тратить время на полезное – это я четко запомнил. А значит сейчас я наблюдаю основанные на стрессе душевные метания, скорость которых настолько велика, что тратит весь лимит энергии, обделяя тело. Сконцентрировавшись на мыслях, Юнги не может совершать много действий одновременно. Это состояние мне знакомо, поэтому я почти уверен в достоверности безумных теорий. Все сводится к тому, что парень виновен. Во-первых, кроме него поваров не наблюдается. Двум крупным мужчинам было бы сложно оставаться незамеченными в столь небольшом помещении. Во-вторых, директор искал именно призрака, судя по тому, с каким облегчением старший произнес сбивчивое «ты здесь», обращенное к коллеге. Намджун взволнован до предела, раз не сумел сконцентрироваться на реальности. В-третьих, сам Юнги выглядит рассеянным, несобранным. Я представляю его исключительно уверенным, даже холодным и избирательным, а потому пазл не складывается. Он показал себя со стороны расчетливого собеседника, и разве стал бы он зазря ходить туда-сюда вместо того, чтобы схватить все одной кучкой и распределить по местам за пару подходов? – Ты уже проверил продукты? – Ким хотел было ступить на плитку и, скорее всего, сделать озвученное самостоятельно, как одернул себя и вернулся на прежнюю точку, не позволив и двум секундам пролететь. Что это? – Да, – коротко отвечает призрак, в очередной раз хватая что-то со стола и бережно перетаскивая на другой, так и не уделив мимолетного внимания говорящему. Намджун на это хмурится, опечаленно выдыхает, прикрывает глаза и продолжает: – Выходить не будешь? – с опаской спрашивает директор, что чувствуется во всем его голосе и заметно по невинно поднятым бровям. Я в свою очередь перевожу взгляд на спину парня, шарпающего кроссовками по полу. – Не за чем, – отмахивается, шумно бросая кухонные приборы в стопку. – Что ж… – очевидно, узнав все, что необходимо, Намджун поворачивается ко мне и лучезарно, в особой манере, улыбается. Приторно. Ладонь оказывается на моем плече, а после на лопатках, и старший прикладывает силу, чтобы подтолкнуть к коридорчику, – Пойдем, – и вот мы уже бок о бок отдаляемся от кухни, внутрь которой я успел заглянуть в последний момент. И увидел белоснежное лицо Юнги. Он, наверно, обернулся на слова Кима, что почудились странными: он только что отказался... выходить куда-то, а значит у директора нет причин заставлять. Парень лишь проверил, точно ли с ним говорят, и, зацепив взглядом директора, идущего близь с новеньким розововолосым уборщиком, выглядывающим из-за чужого плеча, понял, что Ким обратился к другому человеку, о пребывании котором маловероятно догадывался. С другой же стороны, Намджун достаточно громко поприветствовал меня, и было бы странно не знать, что я здесь. Но кто сказал, что Юнги не знал? Я даже не выяснил, правда ли директор был охвачен нервозностью и потому не разглядел сквозь туман в глазах блуждающего повара, или Юнги отходил, что также подтвердило бы мысль о его незнании о моем нахождении здесь. В любом случае, сейчас я уже сижу на удобном диванчике и вникаю в монолог Намджуна о вечернем событии, что потрясло многих посетителей и стафф в том числе. – История простая, но совершенно недопустимая! – мужчина взмахивает руками и тяжело, бесконтрольно опускает, и те шлепаются о внешнюю часть бедер, обтянутых черной тканью, – Один человек отравился, представляешь?! – я вяло свожу брови к переносице и пару раз моргаю, понимая, что подобное могло случиться из-за ошибки повара. Ким только активно кивает головой, мол, да, ужасно получилось! – Ладно бы кто из мужиков наших напортачил, так нет! После семи только Юнги остается, но он – гений кухни! Как же он мог такое допустить?.. Возмущенный Ким что-то активно ищет, бегая по комнате, пока я так и сижу с пустым взглядом. Привычка наигрывать эмоции канула в лету. Я наконец-то свободен от собственноручно установленной обязанности кривить лицо при разговоре и выражать гиперболизированное отношение к ситуации. На деле, я часто приукрашаю только потому, что чувствую слишком мало, но нужно ведь показать, что я не черствый камень, что я хороший слушатель и ко мне можно обратиться в случае чего. Это наилучший способ найти человека, способного сделать для меня то же самое – выслушать, понять и дать «правильную» реакцию, которая, как назло, среди людей не распространена. Раз Юнги так хорош в готовке, то вряд ли промахнулся бы. Я не верю в слова Намджуна, но, видя, насколько тот сам верит в происходящее, ненароком начинаю признавать возможности такого исхода. Если призрак работает каждый день, то понятно, почему подобное допустилось: устал. Идеальных людей нет. И мне стоит повторять это до тех пор, пока из головы не вылезет глупое убеждение о высоковероятной идеальности Юнги, с которым мы, на минуточку, знакомы пару дней, а общались, сложив каждую проведенную минуту за разговором, два-три часа. И разве не глупо? После заключительной беседы с Тэхеном я абсолютно точно превратился в бездушное существо, у которого, почему-то, все еще блуждает надежда по телу. Варианты? Несомненно – это заслуга Юнги. Лишь от упоминания, что тот может быть виновен в отравлении посетителя, – хотя не велика беда, – я мечусь между вариантами поддержать парня и не трогать вовсе (врать не буду, очень хочется последовать первому), ведь привычный призрак мне сейчас так необходим. Я под контролем зверя, но тому, видимо, неподвластно чувство интереса, раз я продолжаю тянуться к Юнги, который, так-то, должен, как и все остальные, вызывать нулевую реакцию. Но откуда в нем сила, тянущая к себе? Откуда, если сам призрак навстречу идет туго? Я столько раз убеждал себя, что выдумки про судьбоносного Юнги – бестолковые, но каждый раз, натыкаясь на него взглядом, я забываю о том, что крутилось в голове часами. Нельзя думать наперед, однако только этим я и занимаюсь. Скверно. Отчаяние достигло своего пика, раз на плаву меня держит загадочный парень в черном, о котором информации практически нет. Пьяному Чимину показался слишком значимым момент встречи с человеком, что по многим параметрам отличается от других, а потому даже в трезвом состоянии искоренение мысли становится невозможным. Мне плевать на отравленного посетителя, на беспокоящегося Намджуна, на того же расстроенного Тэхена, но на Юнги, черт побери, далеко не плевать. Бежать глупо. Я принимаю реальность, а вместе с тем свое безумство. – Никогда такого не было, и вот тебе на! – продолжает бубнить директор, вырывая меня из сознания, – А ведь Юнги, негодяй, даже не расскажет, что произошло! – эмоционально взмахивает рукой и разворачивается ко мне, дабы получить ответную, озадаченную произошедшем реакцию. Я бы промолчал в силу полного нежелания внедряться в диалог, но дело касается призрака, и утверждение Намджуна слегка некорректно. – Что произошло? – переспрашиваю, повышая интонацию к концу, потому что сказанное старшим для меня осталось туманным. Он имел в виду процесс сея происшествия или моральную составляющую повара? – Юнги слишком хорош, чтобы ошибиться в своем деле. С ним что-то не так, – доходчиво поясняет Ким, присасываясь к полке с бумагами и папками у входной двери, – Того мужчину даже… – запинается, кривя лицо, – Вырвало, упаси Боже! Хорошо хоть в туалете, – тут директор резко приостанавливает вечные поиски, вновь прокручивается вокруг оси и испуганными глазами смотрит в мои, – Нет-нет, грязную работу тебе делать не придется! Я сам. Мне требуется пара секунд на обработку данных, и только потом в голову ударяет очевидное «ты же уборщик». Я равнодушно смотрю на директора, который, блеснув улыбкой, вернулся к перебиранию бумажек. Он правда думает, что мне сложно взяться за генеральную помывку сортира? Раз уж взял на работу, то хоть хлеб не отбирай. Моей обязанностью является чистота кафе, а значит всякая мелочь тоже на мне. Тем более он что, предлагает сидеть здесь все время, пока они там не разберутся с проблемой? Черта с два. Драя толчок, я смогу хоть один побыть. Сейчас не до солнечного Хосока, дружелюбных официанток и невинного Намджуна. С Юнги еще успею парой фраз перекинуться. – Позвольте мне, – подаю голос, одновременно с тем вставая на ноги, – У вас нет никаких причин брать все на себя. Я же здесь, – в лице ни капли дружелюбности. На нем, впрочем, не отражается ничего. Но удивленный взгляд Кима из-за плеча вызван далеко не этим. – Ты хочешь прибраться там? – мужчина молниеносно хватает, кажется, журнал с полки и поворачивается ко мне, но ненадолго: ступает ближе к двери, будучи готовым дернуть за ручку в любой момент, и не сводит с меня глаз в ожидании четкого ответа. – Да, – утвердительно прикрываю глаза и двигаюсь к Намджуну. Тот успевает открыть дверь и наполовину просочиться в коридорчик. – Буду очень признателен, Чимин. Спасибо! – последнее, что отчеканивает Ким, уносясь обратно в зал. Инструкции он оставил при себе, но это, скорее, из-за обстоятельств, а не потому, что директор уверен в моих способностях отыскать в подсобке все необходимое самостоятельно. К слову, я нашел. Не составило большого труда отрыть ведро, тряпки, чистящие средства и перчатки с маской для личной защиты. В туалете персонала я налил воды и еще минуту стоял с наполненной емкостью перед другим выставленным в коридор инвентарем и решал, как все ухватить за раз. Размышления глупы до ужаса, ведь и дураку понятно, что придется наматывать круги. Первым делом я понес ведро с тряпками, но у двери в посетительскую часть тоже возникли проблемы. Я пялился на деревянные доски до тех пор, пока не осознал, что открыть-то можно обычным толчком ноги, ведь на подобных дверях ручек нет – иначе как официанткам с подносами тут бегать? Войдя в зал, передо мной возникла ожидаемая картина. Пострадавший, по всему видимому, лежал бочком на диване и даже посапывал, в то время как его предполагаемая жена грозно отчитывала еще молодого по сравнению с ней Намджуна, который, как щеночек, опустил голову и кланялся после каждого слова женщины. На их столе лежит тот журнал, который старательно искал Ким, а также ручка. Значит, книга жалоб. Девушки официантки притаились у бара, что-то тихо обговаривая с Хосоком. С такого ракурса меня не видела ни одна собравшаяся кучка, поэтому я тихо проскочил в сортир по левую руку, в то время как тот же бар находится справа. Зрелище так себе. Одна из кабинок мало того, что испускала дурной запах, так и испачкана была полностью: стульчак и пол покрывалась слоем желтого нечто. В один момент я задумался, а правда ли мне нужно это делать, но вместо долгих разжевываний поставил у выхода ведро и пошел за остальным. Я тихо пробрался в зону персонала и застыл у кухни, наблюдая за палящем в одну точку Юнги. Он словно собирается с мыслями, и те наверняка не лучшего характера. Я не долго думал, прежде чем кинул свойственное мне: – Я уверен, ты приготовил все великолепно. И энергия убавилась. Призрак тут же повернулся, а я, едва зацепив его взгляд, зачем-то кивнул, впервые избегая зрительного контакта, и направился к подсобке. От столь бэзэмоционального состояния я не в восторге, и почему-то очень боюсь заразить этим Юнги. Наверно, это и послужило причиной проявления трусости перед ним, ведь разве мог я побояться в глаза смотреть? Хотя была ли это трусость? Может, благородие? Смешно. Омрачить парня сильнее, кажется, попросту невозможно, поэтому какая разница, заметит ли призрак потухший в глазах огонек, если при любом раскладе останется в стороне? Или не останется?.. Что может послужить веским поводом для парня стать тревожным и волнующимся? Уж точно не моя кислая мина. Но почему-то рисковать не хочется. Не хочется даже думать о том, что Юнги может быть тусклее, чем сейчас; что, смотря на меня, у него отпадет желание разговаривать, а ведь я не того добиваюсь со дня встречи. Эта странная апатия, которая перестает существовать рядом с призраком, только побуждает избавиться от нее. И вроде рвение есть, цель тоже, но вот сил… Сил совсем не осталось. И дергаться страшно. Вдруг все прогорит? Вдруг Юнги вовсе не тот человек, которого я ищу? Нет, я точно уверен, что призрак – мое спасение. Слишком много событий, подтверждающих это, а значит, как бы то ни было, я обязан следовать подкинутому жизнью шансу на полную и настоящую реабилитацию. Я же сказал. «Я настроен на триумф». И я сделаю все, что в моих силах. Например, попробую выдавливать улыбку. Не перед всеми, конечно, только для призрака. Однако бушующий внутри монстр не позволит вернуться к прежнему притворству, и отчаянная тактика рухнет в ближайшее время. Но, если вспомнить, как улыбка сама собой расцветала рядом с Юнги – где-то в сердце начинает разливаться тепло, в каждой капле которого кроится надежда. Сегодня я уже пересекся – если это можно так назвать – с парнем, но вулканы не извергались, салюты не взрывались, и звезды перед глазами не рябили. Да, от Чимми мало что осталось, буквально одна единственная вещь – интерес, а потому вызвать неподдельную радость – не знаю, получится ли. Интересно, подбодрился ли Юнги? Я бы хотел, чтобы ему стало лучше: видя, как он потерянно шастает по кухне, захотелось целиком и полностью отдать тот малюсенький сгусток силы, который в собственных руках только разваливается ежеминутно, расползаясь на отдельные кусочки жидкой, неуравновешенной массы. И все же: – Ты правда думаешь, что мне были необходимы те слова? Пока я в пятый раз прохожусь тряпкой по стульчаку, избавляя поверхность от противной смеси, позади раздается низкий голос. До этого я спокойно бичевал в очагах разума и не вслушивался во внешний мир, но стоило тихому звуку пробраться в голову, как я тут же выдернул себя из мысленного пространства и с долей испуга развернулся. Юнги стоит, опершись на косяк, и внимательно следит за моей продолжающей движение рукой. Кроме округлившихся глаз оттуда, сверху, ничего не видно, – ведь нижняя часть перекрыта маской, – но большего и не заметить. Большего и нет. Мне бы побыстрее закончить работу. И весь день, если обобщать. Боюсь, на штурмовой разговор моих запасов не хватит. Я бы рад поболтать, но не на такие же темы. Не вынуждайте снова думать, оправдываться. Я опечаленно возвращаюсь к разглядыванию частично вымытого туалета, которому осталось вытерпеть разного рода химикаты от перспективной ржавчины, налета и запаха. Парень за спиной остается без вежливых извинений за то, за что обычно извиняются интеллигентные во всем люди, – все же я полез не в свое дело, – а также без должного собеседника, потому как я остаюсь сидеть спиной, на корточках, даже если ногам не помешала бы зарядка. Плевать. Чем быстрее закончу – тем быстрее вернусь домой. В то пустое пристанище, где никто не тронет, не побеспокоит, не заставит ощутить себя виноватым за собственные чувства. Но в мыслях крутится противоречивое: «Почему он здесь?», что так и тянет узнать, понять, раскрыть мотив. Часто ли парень вот так подкрадывался и заводил беседы первым, интересуясь связанным только между нами событием? Впервые происходит. И пока рассудок кричит оставить миссию на потом – сердце требует немедленного исполнения. Возможно, на каком-то вселенском уровне, оно чувствует притяжение к Юнги. Возможно, оно видит в нем безопасное место и всячески стремиться туда попасть. И только один лишь разум останавливает, ведь «таких, как мы – миллионы, особенных нет». Да полно, есть же! Вон, стоит себе позади, не догадывается даже, какой взрыв устроил одной чертовой фразой. Показатели выгорания скачут от низкого до высокого, и я теряюсь. Эти перепады сводят с ума. Я боюсь, что, заговорив с Юнги, я найду утешение, которое достойно послужит только первый час и загадочно испарится за пределами кафе. Мне не хватает. Я нуждаюсь в призраке. Или я нуждаюсь в отдыхе?.. Тяжело. – Я уже не думаю, Юнги, – честно, на выдохе, отвечаю и рефлекторно поджимаю губы, потому что сказанное звучит слегка грубовато. Пенку давно пора смывать, и я усердно делаю вид, что уборка туалета гораздо важнее лицезрения призрака: тянусь к ведерку неподалеку, опускаю тряпку и выжимаю, непринужденно шмыгая носом и подергивая плечами. Погрязнуть в надежде – вот что страшно. А я, кажется, только этим и занимаюсь. Чимин, полный оптимизма, остался на той поляне, вместе с разбитым Тэхеном. И тот фальшивый Пак даже представить себе не мог, что выстроенная система поведения сломается так быстро. Его уверенность в получении желаемого – мнимая, а цель слишком расплывчатая, и это отчетливо понимает нынешний Пак Чимин, вытесняющий потребности престижные для вознесения экзистенциальных. К черту и признание, и уважение. Единственное, что осталось от реальных желаний – уснуть и очнуться, когда все будет хорошо, когда обстоятельства наладятся и без меня. Чушь. Я хочу хоть немного побыть с Юнги, что так похож на меня. Не зря ведь душа выступать против апатии норовит. Значит, еще жива. Значит, есть причины. Есть и кандидаты. И плевать, если результата не будет. Не будет ничего, если не приложить усилий. Это чувство борьбы куда сильнее прочего. Никакой зверь из меня его не выцарапает – только усугубит ситуацию, ведь я сквозь кровь, пот и слезы буду рваться вперед, покуда искра жизни не потухнет. – Я не знал, что они будут бесполезны, – под давлением мыслей я продолжаю тему, которая, по первому впечатлению, уже значилась закрытой: тишина наполняла комнату несколько минут. Юнги молчит и сейчас. Он буквально стоит над душой, чем только давит, давит, давит. Парень, вроде, выяснил, что хотел, но все равно не уходит? Могу я думать, что он переживает обо мне? Нет, нельзя уходить слишком далеко в размышления. Пусть будет, что угодно, но эта ощутимая балластом тень от призрака так душит, что приходится пару раз глубоко выдохнуть, но маска препятствует выходящему теплу, и оно остается при мне. Безмолвный призрак, что даже шороха не издает, будто испытывает меня. Хочет знать, сколько смогу вытерпеть? «Да хоть вечность!». Сказал бы я, будь во мне прежний энтузиазм. Я знаю, я сорвусь через… неопределенное время, но произойдет это в обозримом будущем. Пока что я не чувствую жесткого раздражения, однако вот уже не хватает воздуха, становится душно. Рука, соскользнувшая куда-то вниз, к плитке, больно ударяется об пол. Тряпка выпадает, сразу образуя мокрое пятно вокруг. Тишина вновь заполняет комнату. Я бегаю глазами по интерьеру и жду, когда шкала агрессии подскочит, чтобы тут же ее понизить. Но я переоценил себя. С меня довольно. Тэхен, невинный ребенок, вынудил потратить все до последнего своим отвратительным поведением. Пришлось действовать по принципу «плохой коп», потому что мне этого дерьма уже по горло. И вместо того, чтобы вновь разгребать собравшуюся воедино кучу, я решил оставить это следующему работнику, если таковой найдется. Цикличность – не моя стезя. Тем более, труд не приносил плоды. И на кой черт, спрашивается, мне терпеть? Ким получил от меня больше, чем должен был. Эгоистичный паразит, побоявшийся выйти в свет в одиночку. И только это может послужить объяснением его крепкой хватки. Я же просто хотел восстановиться. Поверить в свои возможности, которые нагло втоптали в землю. Должным образом помочь другим, как когда-то не помогли мне. А что вышло? Все-как-обычно. В моем лексиконе это числиться одним словом, потому что звучит в голове излишне часто. С Сокджином полнейшая беда. Даже ему, априори сильному человеку, я ничем не смог помочь. Он так и не позвонил, не написал, не объяснил что и почему, хотя должен был. Мы всегда были хорошими приятелями, пусть и последние события твердят об обратном. Люди имеют обыкновение злиться, ругаться и ссориться, но мы не способны дуться так долго. А потому это лишь нагнетает обстановку. Становится хуже. Мало того, что я в очередной раз оказался бесполезным, так мне еще и косвенно, мягко намекают на это, подсовывая то внезапный, абсолютно необоснованный красный день в рабочей неделе, то текст песни, неровными буквами оповещающем о напрасных стараниях. И все это равносильно горящим пламенем стрелам в грудь. В спину. Бока. Руки. Во все тело, не конкретизируясь на чем-то одном. Оно и правильно. Раз уж бить – так добивать. Я срываю маску, скидываю перчатки, резко вскакиваю на ноги, но отекшие конечности, разумеется, недовольны происходящем, поэтому тут же сносят тело в сторону. Балансируя с помощью рук, я качаюсь на месте, но таки подаюсь назад и плюхаюсь задницей чуть ли не на носки кроссовок Юнги. Тот ошарашенно делает шаг в сторону и продолжает гнуть линию немого, пока я потираю ушибы и пытаюсь не сорваться на слезы. Одна нога вытянута вперед, а вторая согнута непонятным образом, доставляя большой дискомфорт. Голову опускаю вниз настолько, чтобы волосы прикрывали лицо, но даже в этом нет толка, ибо я сижу спиной к единственному человеку в комнате. Я уже ничего не понимаю. Ни то, что нужно делать. Ни то, что нужно чувствовать. Зачем я здесь? Где я вообще? И кто? Как давно я видел Пак Чимина, который не переходит из крайности в крайность? Где выход, что пару часов назад еще был перед глазами? Почему я снова заблудился? Твою ж!.. – Чего уселся? – голос подается так близко, что я невольно дергаюсь и поднимаю голову, а потом чуть ли не подскакиваю, когда различаю перед собой лицо парня. Тот согнулся пополам так, что, только дернись я вверх, сразу упрусь в чужую грудь, а если назад – в бедра, – Поднимешься? Не двигается всего секунды четыре, а потом отходит на приличное расстояние: я перестаю ощущать тепло, появление которого даже не заметил. Вопрос Юнги я благополучно игнорирую по причине вылета из реальности. По инерции воспроизвожу картину, исчезнувшую слишком быстро: спадающие на бледное, сияющее лицо угольные, переливающиеся пряди; еле различимые среди лиан волос глаза, приоткрытые красные губы, которые и в тени кажутся ослепительно яркими и которые в свойственной призраку манере слегка поджались перед тем, как тот отдалился. Юнги, на сколько я могу посудить, далеко не тактильный человек, и потому нарывается вопрос. Какого. Мать. Вашу. Хрена. Происходит? Призрак был против тесных объятий с Намджуном, то и дело отворачиваясь от здоровяка, стоило тому руки в стороны развести. С Хосоком подобного не происходило, потому что младший отчетливо понимает, где заканчиваются границы дозволенного. Да и сам Юнги предпочтет постоять в сторонке, нежели толпиться в кругу. Тогда чем объяснить его поведение? Он ведь касался меня, почти всеми голенями прижимался к сгорбившейся спине. Если бы я согнулся сильнее, то парень вряд б подступился. Так, ему пришлось бы полностью лечь на мои лопатки, чтобы заглянуть в лицо. Ты ломаешь все еще больше! Ты даешь мне надежду, пока я пытаюсь смириться с участью! Что ты творишь?! Я не могу позволить тебе вселить в меня это пагубное чувство! Тебе нельзя сюда, останься снаружи. Я не смогу тебе помочь. Я никому не смог. Услышь меня! Я теперь как… бесформенная лужа, которую придется собирать. И тебе не нужно брать за это ответственность только из-за того, что я тянусь к тебе. Моя цель в другом. Пойми же, я хочу поддержать именно тебя. Ведь ты… Так похож на меня. – Прием, – знакомое слово вылетает из уст Юнги по-особенному умиротворенно, и это только отбирает сил. Низкий и негромкий голос вводит в транс, хотя должен будить и отрезвлять. Так не хочется развеивать невесомое, сохранившееся только в памяти доказательство того, что парень тянется ко мне с такой же силой, как я к нему, – Чимин. Но я должен развеять. Должен… Но не могу. Я ведь уже верю. Я ведь уже погряз в надежде. Прозвучавшее имя вынуждает меня повести плечами в подтверждение, что я слышу, и скоро предприму попытки сдвинуться с места. Перед глазами туман пуще прежнего, пелена закрывает обзор, и я перестаю толком ориентироваться в пространстве. Спокойствие Юнги вызывает злость. Глупый, почему ты еще не ушел? Зачем пытаешься что-то сделать? Я не смогу ничего дать в ответ. Запасов нет, ресурсы кончились. Подумай, прежде чем лезть в это. А призрак словно доказать пытается, что полезет. Настойчиво и упрямо. Он ведь, черт побери, даже касался меня! Что уж говорить об его продолжительном нахождении здесь. Хоби говорил, что Юнги не отзывчив. Хоби говорил, что Юнги закрыт. Но что же он делает сейчас? Вырывается из зоны комфорта? Ради чего? Ради меня? Это глупости. Я ведь сам себя спасаю, кому есть дело? На опыте я давно узнал, каково на вкус одиночество, и выжимаемый из него сок пришелся мне по нраву, хоть и не сразу. Я проживу на этой кислой воде сколько угодно, лишь бы достичь финиша. Однако я рвусь мимо предупреждений, по наклонной, через неизведанные тропы, потому что это – конечная прямая. Мне нечего терять, потому что все похоронено давным-давно, а значит эта авантюра становится последним шансом увидеть спасение. Не от всемирной катастрофы, не от множества людей, а от собственных принципов. Хватит думать о других, дружище. Спасайся. – Помоги, – жалобно шепчу, хныкая, когда болезненно приземляюсь на согнутую ногу после недолгих попыток поднять туловище, – Пожалуйста, Юнги, – безысходность и отчаяние слышится в каждом слове, и я даже не уверен, относятся ли они к желанию оказаться в вертикальном положении или все-таки к полноценному становлению на ноги. Мне жаль, Юнги. Я не должен был, но я хочу выбраться. Любыми способами. Позволь мне положиться на тебя. На моих плечах слишком большой груз, и даже после его падения я чувствую призрачную тяжесть, как если бы это служило напоминанием о том, что я навсегда закован в собственных убеждениях, целях и предназначениях. Настолько вес велик, что задача встать кажется невыполнимой. И неожиданно на предплечьях я ощущаю едва весомые прикосновения чужих ладоней и громко, рвано вдыхаю загрязненный бытовой химией воздух, после затаив дыхание. Ресницы сжатых глаз уже давно слиплись от подступающих слез, но стоило векам резко разомкнуться, как в воздухе растворились слетевшие капли, а губы разомкнулись, подрагивая. – Руки в стороны, – не вкладывая какой-либо эмоции, призрак все равно звучит так непринужденно. Но это не помогает. Внутри разгорается война, и я метаюсь средь чувств и эмоций, будучи не в состоянии выбрать что-то одно. Брови начинают надламываться, а ноздри то расширяться, то сужаться. Позади слышится движение, и вот мне снова теплее. Я медленно следую словам Юнги, а тот, подождав с секунду, аккуратно проскальзывает ладонями подмышки, окольцовывает в районе ребер, хватается одной рукой за другую в зоне локтей, пододвигается ближе и тянет наверх. Сначала я распрямляю порядком затекшую ногу, а затем старательно ищу ступнями твердую поверхность. И когда устойчивое положение принято, призрак осторожно отпускает. Совсем легко, будто его и не было. Мне помогли. Меня подняли. Это правда работает в мою сторону? Юнги ведь мог даже не приходить, мог не стоять так долго над душой, мог не оставаться после мимолетного бессмысленного проявления агрессии, раздражения и разочарования. Он мог узнать все необходимое и уйти, мог извиниться, что потревожил, мог искоса посмотреть на полетевшие вниз перчатки, маску. Но он все еще здесь. По-прежнему стоит позади, не произнося ни слова, и не принуждая говорить меня. Юнги ведь, черт побери, не тактильный человек. Но то, как он бережно прикасался ко мне, лишь бы не усугубить ситуацию – намертво засело в голове. Он проявил ненавязчивость, такую необходимую сейчас… Как? Почему? Парень разрушил все представление о нем, и теперь в голове нет мыслей кроме тех, что напирают на лоб и стучат по вискам, будучи взбудораженными и обеспокоенными столь противоречивому поведению призрака. Впервые вытаскиваю не я. Впервые вытаскивают меня. И из-за этого сердце разрывается. Лицо тоже. Я не спешу разворачиваться. Он и не торопит. – Предлагаю выпить, – констатирует Юнги, на что я сдавленно мычу только спустя пару секунд. Как оказалось – зря. Влажные глаза испустили все накопленное, а щеки загорелись огнем от первой же капли. Я испепелялся, беззвучно кричал. И это правда мой предел. Пик терпения. Не вывозят обе личности. Апатия получила свое, но не вышедшие эмоции на время восторжествовали. И несмотря на это, Юнги не тревожил. Но и не уходил. Молча наблюдал за подрагивающими плечами и приглушенным хныканьем. И мы пробыли так до тех пор, пока не спала последняя слеза.