Свет повсюду

Не оглядываться, когда станет страшно,

Сердце подскажет — всё не напрасно.

Взгляд, прятавший боль, смягчится в улыбке,

Шторм отступает, и тишина уже близко.

Серебряный колокольчик звенит,

Обещанье без слов хранит.

Слишком многое не сказано вслух,

Но всё важное — в прикосновеньях их рук.

Он — меч, что знал лишь острые слова,

Где каждый вздох — словно треск кнута.

Она — ломая пределы судьбы,

Несла свою волю, не зная вины.

Серебряный колокольчик звенит,

Обещанье без слов хранит.

Слишком многое не сказано вслух,

Но всё важное — в прикосновеньях их рук.

И если ночь укроет тропу,

Её свет останется с ним.

И даже тьма не погасит огонь —

Он будет гореть для двоих.

Прошлый вечер ещё больше сблизил Цзян Чэна с Лань Мин. Впервые мужчина почувствовал, что даже если он станет падать со своей вершины, рядом с ним есть та, кто непременно поймает его. Кто протянет руку и заключит в свои объятия, даря тепло и заботу, которые он уже давно не надеялся получить. И взамен он старался дарить как можно больше тепла и своих чувств, давая Лань Мин почувствовать себя по-настоящему любимой и важной в его жизни. Поэтому когда находились сочувствующие их союзу, Лань Мин лишь презрительно фыркала на их слова. Потому что ощущать любовь этого прекрасного мужчины — лучшее, что с ней случалось. Лань Мин слышала его требования к будущей избраннице и тем не менее это казалось всё не более, чем отговоркой для назойливых свах. Он не пытался изменить её под себя, не устраивал проверок, ничего этого не было. Просто в какой-то момент взгляд главы Цзян стал смотреть лишь на неё и больше никого. А она не могла отвести глаз в ответ. На полотне её жизни фиолетовые нити уже давно вышили прекрасный лотос, в то время как на его полотне красовалась нежная белая лилия, сплетая их судьбы воедино. Ранним утром гости потихоньку отплывали с Пристани лотоса. Цзян Ваньинь стоял на пирсе и смотрел, как лодки глав орденов медленно удаляются вдаль. Вэй Усянь с Лань Ванцзы давно покинули Пристань лотоса. Неизвестно, куда они направились. Да и не важно уже. Теперь их ничего не связывает, и его не волнует, чем они занимаются, пока это не представляет угрозу для ордена. Их ручной мертвец всё равно сейчас под наблюдением ордена Лань и ограничен в передвижении до тех пор, пока не будет издан приказ об его уничтожении. Впрочем, Призрачный генерал не слишком возражал, покорно принимая свою участь. В нём больше не нуждались и не к кому было вернуться. Даже сам Вэй Усянь вёл себя более отстранённо с ним. Говоря о Вэй Усяне… Цзян Чэну было не просто принять решение. Их последняя встреча не принесла ничего, кроме боли и осознания, что так больше продолжаться не может. Отпустить Вэй Усяня было трудным, но единственно верным решением. Пора было признать, что его названный брат умер ещё тринадцать лет назад. Долгое время он не мог смириться с его смертью, подсознательно ждал и даже искал. А когда нашёл, то не видел в нём того, с кем рос, с кем дружил и делился секретами. И пусть все вокруг в голос орут, что вот он — Вэй Усянь! Он вернулся! Но, наблюдая за ним, Цзян Чэн лишь больше разочаровывался. Какое там вернулся? То, что он сейчас из себя представлял, — лишь куцые воспоминания, в которых для него не было места. Наверное, такова плата за воскрешение, ещё и в чужом теле. Насильное вторжение в саму суть природы, которая уже забрала жизнь, а человек продолжает трепыхаться на грани. Возможно, Цзян Чэн просто не хотел оставаться один, продолжая неосознанно цепляться за его образ в памяти. Но теперь в этом нет надобности. Он больше не один. И он нашёл в себе силы двигаться дальше. Он сделал всё, что было в его силах. И к лучшему, что сам самозванец Усянь не желает с ним знаться… да… к лучшему. Всё, что было в прошлом, останется в прошлом, как Усянь того и хотел. Больше нет надобности оборачиваться назад. У каждого своя дорога и путь. Цзян Чэн вдруг почувствовал тёплую руку на своей спине и, не оглядываясь, понял, что это Лань Мин. Она молча стояла рядом с ним, ясно давая понять что остаётся в ордене ещё на какое-то время. — Ты здесь, — хмыкнул Цзян Чэн, ощущая как на сердце полегчало. На этом пирсе, как и в своей жизни, он привык провожать людей, поэтому каждый раз тихо радовался, когда кто-то решал остаться здесь. — Да, я здесь, — уверенно сказала Лань Мин. Глава Лань дал ей разрешение задержаться в Пристани лотоса подольше и девушка собиралась провести это время с теми, кто в ней особенно нуждался. Рядом послышались тихие шаги, которые замерли по другую сторону от Цзян Чэна. Мужчина, почувствовав, что его окружили с двух сторон, слегка наклонил голову в бок и увидел Цзинь Лина. На его обычно хмуром лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Потому что в этот момент он чётко ощущал себя на своём месте и со своими людьми. С первыми лучами солнца Пристань лотоса начинала оживать: торговцы открывали свои лавки, выставляя свои товары на прилавки, адепты спешили на тренировочные площадки, слуги приводили в порядок комнаты и беседки. Отовсюду слышались голоса, тихие смешки и отдалённые наставления. И именно с этого всегда начиналось его утро, как главы Цзян. С тех пор, как орден был восстановлен, мужчине было жизненно необходимо видеть, что с ним всё в порядке, поэтому утренняя прогулка стала его ежедневным ритуалом. Особенно после ночных кошмаров. Завтрак проходил на террасе с видом на озеро лотосов и почти без разговоров. Цзян Чэн быстро закончил трапезу, так как у него ещё оставались дела, отложенные из-за вчерашних событий. Необходимо было разобрать накопившиеся бумаги и просьбы. Пообещав уделить Лань Мин время после работы и проверить навыки Цзинь Лина на тренировочном поле, он покинул их. Цзинь Лин проводил взглядом удаляющегося дядю и тут же перевёл взгляд на Лань Мин. Она спокойно пила чай, подмечая для себя, как юноша слегка хмурится и поджимает губы в сомнении. Оставшись одни за столом, они молчали, слушая шорох листьев на деревьях и осторожные шаги слуг, пока Цзинь Лин первым не нарушил тишину: — Лань Мин, прогуляешься со мной? — Конечно. Думаю, нам обоим будет полезно немного развеяться, — тепло улыбнулась девушка и встала из-за стола, приглашая его следом. Она уже знала о чём пойдёт разговор, поэтому не торопила, давая собраться с мыслями. — Когда я узнал, кто на самом деле убил моего отца, я хотел убить этого ублюдка, — они шли неспешным шагом, плечи юноши были опущены, а голос звучал поначалу отстранённо. — Но почему всем важнее этот мертвец, чем смерть моего отца? Почему мне не дают отомстить за него? Это не справедливо! Лань Мин с тяжёлым сердцем слушала слова Цзинь Лина и ей хотелось прижать его к себе и успокоить, но сейчас это было неуместно, поэтому ограничилась тем, что положила руку ему на плечо и ободряюще сжала. Она не спешила с ответом, прокручивая варианты в голове. — Вряд ли я смогу до конца понять твою боль, — наконец мягко сказала она спокойным и ровным голосом. — Но что я точно поняла в этой жизни — она редко обходится с нами справедливо. Дело не в том, что тебе нельзя отомстить за него. Если это дарует тебе счастье и спокойствие — я рискну всем и помогу тебе. Но в таком случае честно спроси себя сам — правда ли ты станешь счастливее от этого? — Причём здесь моё счастье? Это мой долг, как сына! — юноша впился своими ногтями в ладонь, едва сдерживая негодование и злость. — Почему вы все меня отговариваете? Даже дядя! Я знаю, что это не вернёт моего отца, но я должен… — Цзинь Лин, посмотри на меня, — Лань Мин вздохнула и мягко положила руки на сжатые кулаки Цзинь Лина. — Ты не должен никому, кроме самого себя. Призрачный генерал скоро и так будет уничтожен, так стоит ли самому пачкать руки и ссориться с другими орденами? Думаешь мертвец, для которого давно всё кончено, стоит такой жертвы? — Я… я… — сжавшиеся кулаки Цзинь Лина медленно разжались, когда он встретился взглядом с Лань Мин. Он старался сохранять стоическое и решительное выражение лица, но в его глазах мелькнуло сомнение. В глубине души он знал, что Лань Мин права, но мысль о мести всё ещё не давала ему покоя. — Я не знаю, — голос Цзинь Лина сорвался, и он резко отвернулся, делая вид, что рассматривает цветущие кусты у дорожки. Но Лань Мин заметила, как дрогнули его ресницы, как он быстро моргнул, прогоняя непрошенную влагу. — Я просто не могу забыть. Каждый раз, когда я беру в руки Суйхуа, я думаю о нём. О том, что какой-то мертвец отнял у меня отца и меня начинает трясти от злости. — Хочешь злиться — злись. Хочешь плакать — плачь. Но этот Вэнь уже давно не живёт, а лишь существует. А твой папа жив. Он здесь, — Лань Мин приложила ладонь сначала к мечу на его поясе, доставшемуся ему от отца. — И здесь, — после чего сместила ладонь выше, накрывая его грудь с бьющимся сердцем. — И это у тебя уже никто не отнимет. Цзинь Лин посмотрел на её руку у себя на груди, затем медленно закрыл глаза. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Если кто-то всё же осмелится, я отрежу им ноги моей Суйхуа, — твёрдо заявил он, открыв глаза и расправив плечи, после чего быстро провёл рукой по лицу и посмотрел на неё с вызовом: — Так и быть, я подумаю. Но это не значит, что я обещаю простить эту… эту тварь. — Кто говорит о прощении? — Лань Мин чуть приподняла бровь. — Я лишь прошу подумать: эта тварь и так уже отняла у тебя слишком много. Не позволяй ей отнять ещё и твой покой. Договорились? — Хорошо, — нехотя буркнул он и вдруг, словно что-то вспомнив, раздражённо добавил: — Но с теми двумя придурками из Лань я не буду первым мириться! Лань Мин бросила на него взгляд искоса, с лёгкой полуулыбкой, а в глазах мелькнуло понимание: — Что, до сих пор злишься? — Пф, конечно нет, — он тут же отвернулся, всем видом показывая обратное, с недовольством сложив руки на груди. Ему потребовалась пара секунд, чтобы продолжить уже более сбивчиво: — Просто бесит. Особенно этот… Лань Цзинъи. И что они оба на стороне этого мерзкого Вэнь. — Ага-а-а, — протянула Лань Мин, чуть наклонив голову, заглядывая ему в лицо и пытаясь поймать его прячущийся взгляд. — Значит, всё-таки задело. Он молча сжал челюсти, не удостоив её ответом. — Потому что они тебе… понравились? — закончила она негромко. Цзинь Лин резко повернулся, как ужаленный. — Не говори так, будто ты всё знаешь! — выпалил он, но лицо его предательски залилось краской. — В том-то и дело, что я знаю, — Лань Мин усмехнулась, видя его замешательство. Юноша лишь сердито уставился на ближайшее дерево, прожигая кору взглядом. Лань Мин вздохнула и заговорила спокойнее, словно объясняя прописную истину: — Знаешь, — продолжила она задумчиво, — люди могут ошибаться. Даже такие громкие, как Лань Цзинъи. Но это не значит, что они плохие друзья. Просто... иногда нужно дать им время осознать, что они были не правы. И если ты его дашь, возможно, они ещё удивят тебя. — Пф, больно нужны мне такие друзья, — фыркнул Цзинь Лин, пытаясь казаться безразличным. Лань Мин покачала головой, забавляясь его упрямством, и перевела взгляд вдаль, будто вспоминая что-то приятное: — Есть ещё кое-кто, кто очень хотел бы с тобой познакомиться. Цзинь Лин нахмурился, но уже не сердито, а скорее озадаченно. — Кто ещё? — Мой младший брат, — голос Лань Мин прозвучал с особой теплотой, наполняясь нежностью при упоминании о нём. — Пусть ему сейчас всего шесть лет, но в будущем он тоже собирается стать заклинателем. И знаешь, что-то подсказывает мне, что он полюбит тебя с первой же встречи. — Шесть лет? Ты серьёзно? — Цзинь Лин приподнял бровь, в его голосе смешались скептицизм и едва заметное любопытство. — И с чего такая уверенность? Лань Мин чуть задумалась, тепло улыбнувшись своим воспоминаниям и негромко ответила, глядя ему в глаза: — Он очень хорошо чувствует людей. Лишь благодаря ему моё сердце до сих пор не покрылось льдом. Цзинь Лин слегка удивился словам Лань Мин, задумчиво рассматривая девушку. — Твоё сердце могло покрыться льдом? — хотя ему было любопытно, он не осмелился расспрашивать о подробностях. — Жизнь в Гусу Лань накладывает свой отпечаток, — не весело усмехнулась девушка. — Вот как… Пообщавшись достаточно времени с людьми из ордена Лань, Цзинь Лин смутно понимал, что представляет из себя жизнь в этом ордене. Это был мир строгих правил, жёсткой дисциплины и постоянного стремления к совершенству, оставляющий мало места эмоциям и сильным чувствам. Не удивительно, что некоторые адепты ордена Лань так сильно напоминали ледяные статуи, нежели живых людей. Он бросил короткий взгляд на Лань Мин и, вопреки собственным мыслям, усмехнулся про себя. Нет, статуей она точно не была. Видимо, ей удалось каким-то чудом избежать этой участи. А может, и правда — благодаря брату. Цзинь Лин тут же кашлянул в кулак, пряча смущение, и решил перевести разговор на что-то более безопасное. — Дети часто капризничают. Может, он вообще не захочет со мной разговаривать, — проворчал он. — О, не волнуйся, — рассмеялась Лань Мин. — Синфу обожает истории про ночные охоты и заклинателей. А у тебя, уверена, есть пара впечатляющих историй, которые ты можешь рассказать. — Историй у меня хватает, — Цзинь Лин вскинул подбородок. — Но не для сопливых детей. Ещё скажи, чтобы я ему фокусы показывал. В глазах Лань Мин мелькнуло откровенное веселье. — А ты что, умеешь? — Я не... — он осёкся и раздражённо выдохнул. — Ты надо мной смеёшься. — Ничуть, — она покачала головой, но улыбку не спрятала. — Синфу не из тех детей, что легко подпускают к себе чужих. Но если уж решит, что ты свой... — Лань Мин сделала выразительную паузу и развела руками. — Потом не отвяжешься. Цзинь Лин хотел было фыркнуть в ответ, но что-то в её взгляде заставило его промедлить. — Синфу не нужен тот, кто станет перед ним заискивать или развлекать, — продолжила она уже мягче. — Ему нужен кто-то, на кого хочется равняться. А ты, Цзинь Лин, как раз из таких. Тот, кого не стыдно поставить в пример. Повисла короткая тишина. Цзинь Лин смотрел на неё, ожидая, что сейчас последует шутка, но Лань Мин молчала. — Ты... сейчас говоришь всерьёз? — поражённо произнёс он, не ожидая такой щедрой похвалы. — Вполне, — произнесла она без тени сомнения. — Я не стала бы бросаться такими словами понапрасну. Цзинь Лин ненадолго завис, переваривая в голове её слова, а потом тряхнул головой и вернул себе привычный задиристый тон: — Ладно. Посмотрим, что из этого выйдет. — Пойдём обратно. Наверняка твой дядя скоро закончит дела, а мы можем пока поиграть в Го, — заговорщически подмигнула Лань Мин. Цзинь Лин улыбнулся и зашагал следом за девушкой, ощущая, как внутри него постепенно угасает прежняя тяжесть, уступая место спокойствию и азарту. — В этот раз я собираюсь победить тебя. — Посмотрим, что из этого выйдет, — передразнила Лань Мин.

***

С момента прибытия в орден Гусу Лань, Лань Сычжую всё чаще стали сниться странные сны. Каждый раз, когда Лань Сычжуй закрывал глаза, образы в красно-белых одеждах становились чётче и детальнее. Он вспоминал голоса людей, которых не знал, их слова и разговоры, всплывающие в его памяти. Как какой-то мужчина закапывал его в землю и шутил. И стоило ему проснуться, к своему удивлению он чувствовал себя ещё более измотанным, как будто переживал эти события наяву. Лань Сычжуй разрывался между желанием узнать правду о своём прошлом и желанием забыть и отказаться от него навсегда. У него оставалось мало времени, чтобы найти ответы хотя бы на некоторые из своих вопросов. Новость о том, Призрачный генерал скоро будет уничтожен, почему-то сдавливала его сердце. Он не мог объяснить почему, но чувствовал что-то знакомое и родное, связь, которая заставляла его содрогаться. Но заклинательскому миру было не до его чувств. Юноша искал ответы, но чем больше он погружался в прошлое, тем больше запутывался. Поговорить об этом было не с кем — Ханьгуан-цзюнь после того вечера на Пристани Лотоса пропал вместе с Вэй Усянем и больше их не видели. В конечном итоге, желание узнать правду о своём туманном прошлом привело его сюда. В место, где держали Призрачного генерала. Благодаря Лань Цзинъи и вернувшейся через пару дней Лань Мин, он смог отвлечь внимание охраны и проскользнул внутрь, чтобы встретиться с мертвецом лично. Пока ещё не поздно. Спускаясь в подземелье, Сычжуй думал о том, что спросить в первую очередь, но с каждым шагом приближаясь к цели его мысли словно путались, сердце колотилось как бешенное в ожидании раскрытия тайны. В этой тюрьме был лишь один узник и сейчас он смирно сидел в середине камеры, опутанный заклинательскими путами и удерживающим его барьером из начерченных рун на полу. Его лица было не видно из-за спутанных прядей волос, свисавших с опущенной головы. Но как только мертвец услышал приближающиеся шаги, он поднял голову и открыл свои серые, безжизненные глаза. Какого же было его удивление, стоило ему увидеть не палача, а молодого юношу. Очень щемяще знакомого. — Молодой господин, зачем вы здесь? — спросил хриплым и надломленным голосом Призрачный генерал. Ему не хотелось, чтобы у Сычжуя были потом из-за него проблемы, но в какой-то мере он был рад увидеть кого-то своего, родного. — У меня так много вопросов и только вы можете ответить на них, — начал Лань Сычжуй, едва слышно. — Я плохо помню своё детство. Хоть я состою в ордене Гусу Лань, я знаю, что не принадлежу ему. Ханьгуан-цзюнь мне почти ничего не рассказывал о моём детстве, но в последнее время мне снятся очень реалистичные сны… — он замолчал, нахмурив брови и пытаясь подобрать правильные слова, чтобы выразить охватившие его чувства. Будучи воспитанным в строгих традициях ордена Гусу Лань, где учат принимать жизнь такой, какая она есть, без лишних размышлений и эмоций, Лань Сычжуй долгое время не задавался вопросами о своём прошлом. Он полностью доверял своему наставнику и не видел смысла спрашивать его о чём-то, если тот сам не пожелает рассказать, поэтому и не сомневался в том, что его жизнь и воспитание были максимально продуманными и правильными. И тем не менее, с недавних пор в его сознании начали всплывать видения, нарушая ту гармонию, которую он привык ощущать. Но что более удивительное, они стали появляться с того момента, как Сычжуй впервые увидел Призрачного генерала. Разве могло быть это простым совпадением? Мог ли он просто отмахнуться от этого и продолжить жить, как ни в чём не бывало? Лань Сычжуй пристально посмотрел на мертвеца, ища в его мутных глазах хоть какой-то признак узнавания или понимания и продолжил: — Я видел красно-белые одежды. Я слышал обрывки тревожных разговоров. И повсюду множество незнакомых лиц, — Лань Сычжуй делился своими ощущениями, пытаясь сохранить самообладание. — Мне нужно знать, реальны ли эти видения, содержат ли они какую-то правду о моём происхождении. Кем я был до того, как стал Лань Сычжуем? И какая между нами связь? Если бы у мертвецов могло сжиматься сердце, оно непременно бы сейчас это сделало. Плечи Призрачного генерала опустились, словно принимая на них груз дальнейших последствий. — Молодой господин, — голос мертвеца будто сдавило и он осторожно проговаривал каждое слово. — Ханьгуан-цзюнь ничего не рассказывал вам, чтобы защитить вас. Он боялся, что правда разрушит ту жизнь, которую он построил для вас. — он помолчал, будто собираясь с силами, прежде чем продолжить. — Как же я могу причинить вам эту боль, рассказав всё? — Боль прошлого… терзает меня уже сейчас, — Сычжуй сделал ещё один шаг к мертвецу, и его голос слегка дрогнул. — Я не прошу вас щадить мои чувства или защищать меня от моего неприглядного прошлого. Я лишь хочу узнать правду. Вэнь Нин взглянул прямо в глаза Лань Сычжую. В его безжизненных глазах читалась глубокая печаль, смешанная с едва заметной нежностью. Стоило ему узнать в этом юноше того самого ребёнка, с которым когда-то играл Вэй Усянь, Вэнь Нин решил ничего не предпринимать, желая чтобы он прожил счастливую жизнь, без напоминания о своём родном ордене. Но сейчас, когда юноша так стремился узнать своё происхождение, был ли смысл утаивать это знание? Может ли он хоть как-то сохранить в этом мире последнюю живую частичку своего рода, своего прошлого, того, что ему было дорого и за что он когда-то боролся? — Если вы действительно хотите это знать, — голос его дрогнул, и он невольно опустил взгляд в пол, стараясь подавить волнение. — Если вы действительно готовы принять на себя это бремя, тогда я расскажу. Вэнь Нин испытывал глубокое сожаление, что не смог защитить его и свою семью в прошлом. Решившись рассказать Сычжую о его корнях, мертвец желал, чтобы кто-то ещё, после его окончательной смерти помнил о тех людях, которых больше нет, а сам юноша вернул свою внутреннюю гармонию и покой, которые ему так были необходимы. И это была его последняя попытка позаботиться о близком человеке — пусть даже и через больную правду. Лань Сычжуй на мгновение заколебался, и на его лице промелькнула тень неуверенности. Было страшно принимать на себя такую ответственность, но разве он сейчас здесь не для этого? Нельзя давать слабину, потому он довольно скоро собрался с силами и кивнул. — Я готов, — от волнения руки слегка подрагивали и он сжал их в кулаки, стараясь выглядеть стойко. — Молодой господин и правда так повзрослел, — тихо проговорил Вэнь Нин и с грустью слабо улыбнулся. Собравшись с мыслями, мертвец снова поднял взгляд, на этот раз решительнее, и начал рассказ: — Тогда слушайте внимательно, молодой господин. Среди четырёх великих орденов когда-то существовал пятый орден — Цишань Вэнь. Уверен, вы много плохого о нём слышали, — с болью в голосе сказал Вэнь Нин. Лань Сычжуй не ответил — конечно, он знал о Цишань Вэнь. Все знали об их высокомерии, наглости и жестокости. Именно поэтому этот орден был уничтожен, и теперь на его месте одни руины. — Я родился и обучался в Цишань Вэнь, но старался никогда не причинять вред другим, — продолжил Призрачный генерал. — Из-за одержимости властью глава ордена обрёк нас всех на уничтожение. Четыре великих ордена объединились, чтобы нанести удар. И даже так, эта победа далась им тяжело и очень дорого стоила многим. Для большинства людей мой орден стал олицетворением зла, но среди нас были и те, кто сохранял человечность и достоинство в любых обстоятельствах. Лань Сычжуй внимательно слушал его слова, прищурив глаза и пытаясь их осмыслить. Его дыхание участилось, и он почувствовал, как тяжесть в груди нарастает с каждым словом мертвеца. Он всегда слышал, что орден Цишань Вэнь — это сборище негодяев и злодеев, но слова мертвеца были наполнены таким искренним сожалением и глубоким горем, что в голове Сычжуя зародились сомнения. — Многое было потеряно и многие погибли, — голос Вэнь Нина звучал тихо и надломленно, будто каждое воспоминание причиняло ему невыносимую боль. — Среди этой трагедии были и вы. Вы этого не помните, но будучи ребёнком, вы проживали вместе с остальными выжившими на горе Илин и теперь вы последний, кто выжил в той страшной резне. Эти слова обрушились на Сычжуя тяжёлой лавиной, вызывая шок и неверие. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, а его сердце бьётся так быстро, что вот-вот вырвется из груди. В голове вихрем пронеслись десятки вопросов, сомнений и страхов. Он, Лань Сычжуй, последний из Вэнь? Потомок печально известного клана Цишань Вэнь? — Я… я последний? Вэнь Нин смотрел на него с тревогой и печалью, осознавая, что не так-то просто принять то, что тебя заранее ненавидят лишь за твою принадлежность к когда-то враждебному ордену. Он видел боль и растерянность в глазах юноши и чувствовал вину за это. — Я не смог защитить остальных, но вам повезло и вас спас Ханьгуан-цзюнь, — голос Вэнь Нина смягчился, наполняясь благодарностью и облегчением. — Он дал вам новое имя и новую жизнь в ордене Лань. Лань Сычжуй стоял молча, пытаясь принять эту горькую и тяжёлую правду, чувствуя, как по щекам текут слёзы, которые он больше не мог и не хотел скрывать. Мир, казавшийся ему таким ясным, вдруг перестал быть чёрно-белым. Вэнь Нин инстинктивно потянулся к юноше, желая утешить его, погладить по голове, как когда-то, когда он был всего лишь мальчиком с круглыми глазами и доверчивым взглядом, но магические путы лишь сильнее сдавили его конечности, не позволяя двигаться. — Молодой господин… мне жаль, что я не могу остаться с вами подольше. Если бы я мог… — И я никак не могу спасти тебя? — с отчаянием спросил юноша, неосознанно перейдя на неформальное обращение, хотя уже знал ответ. Куда ему тягаться с сильными мира сего. — Я уже давно не живой, — спокойно ответил Вэнь Нин. — Поэтому не печальтесь обо мне. Моё время закончилось давно. Главное, что вы живы. И это уже даёт утешение, что мы не окажемся забыты. — Обещаю, я не забуду, — дрожащим голосом произносит Сычжуй и опускается на колени, чтобы обнять пленника, зная, что это их последняя встреча. — Спасибо, что рассказал мне, — добавил он, с трудом справляясь с комом в горле. — Будь сильным, молодой господин. Ты сможешь справиться со всем, что уготовила тебе судьба, — тихо ответил Вэнь Нин, положив подбородок на плечо юноше и прикрыл глаза, прощаясь с ним. Лань Сычжуй отстранился лишь спустя пару минут, его глаза слегка щипало от большого потока слёз. Юноша медленно поднялся на ноги, его шатало и он едва держался на ногах. В последний раз поклонившись мертвецу в знак благодарности и уважения, Лань Сычжуй повернулся, чтобы покинуть камеру. Он чувствовал, как внутри что-то порвалось — невидимая тонкая ниточка, связывающая их. Спустя несколько дней было принято решение об уничтожении мертвеца, согласованное с Верховным заклинателем. Делу решили не придавать огласку, помня опыт предыдущих лет. Ритуал проводили на рассвете несколько старших заклинателей Лань — те, кому доверяли больше всего. Вдали от чужих глаз, один из заклинателей разложил бумаги с иероглифами, другой медленно активировал светящиеся руны. Барьер вспыхнул, затрепетал и сомкнулся, защищая от холодного и влажного воздуха. Над кругом нависла тишина, и только короткая команда нарушила её: — Начинаем. В центре стоял Призрачный генерал. Он не сопротивлялся и был совершенно спокоен. Пока другие зачитывали заклинание разрушения связи души с телом, главный мужчина взял в руки меч, направляя остриё на грудь мертвеца. Потоки очищающей энергии вонзились в Вэнь Нина, но он даже не вздрогнул. Просто закрыл глаза, как человек, которому наконец позволили отдохнуть. В какой-то момент показалось, что он даже улыбнулся. — Сестра, я иду, — последние слова сорвались с его губ, прежде чем лезвие пронзило его, рассеивая душу, позволяя покинуть это бренное и измождённое тело. А чтобы окончательно упокоить его дух и не дать возродиться насильно, тело пришлось сжечь. Но были и те, кто не мог позволить себе сомкнуть глаз, ощущая за спиной зреющую опасность. Цзинь Гуанъяо искусно уклонялся от подозрений, один за другим опровергая слухи, неизбежно следующие за ним с тех пор, как на его пути оказались те двое. Каждый его шаг был продуман до мелочей — он двигался, будто по тонкому льду, зная, что один лишний звук может стоить всего. В какой-то момент, он начал подозревать и Не Хуайсана в ведении двойной игры. И чем больше он наблюдал, тем сильнее крепло ощущение, что под маской рассеянности скрывался тонкий расчёт. Его игра в незнайку была почти безупречна — вот только его шпионы, которых Цзинь Гуанъяо успел перехватить, не слишком уверенно, но всё же указывали в одном направлении. Невозможно сделать всё идеально. И Хуайсан наконец допустил осечку. Он ничего не говорил вслух, не делал открытых выпадов, продолжая делать вид, что всё нормально. Он даже улыбался. Но всё отчётливей виделось, как его глаза скользили по Гуанъяо, словно лезвие по стеклу. А тот в ответ улыбался чуть шире, ещё вежливее, сжимая в рукаве спрятанную золотую струну. С тех пор Гуанъяо не позволял себе расслабиться. Он чувствовал на себе взгляд Хуайсана даже тогда, когда его не было рядом. Пока он ещё не решил, как расправиться с ним, но одно он знал точно — такой противник ему под боком был ни к чему. Всё же он умел хорошо подчищать следы. Кроме тех, что касались поисков тела его старшего брата. Рано или поздно их противостояние должно будет закончиться. Вопрос был лишь в том, кто из них выживет. Так же недавно пришла новость от ордена Су: Су Шэ восстановлен в правах и вскоре приступит к обязанностям главы ордена. Никто особо не торопился его поздравлять, недовольных этим решением было много. Особенно после той шумихи в ордене Цзинь. Но орден Су и так долго ждал его возвращения, отказываясь верить в историю с самозванцем. Су Шэ был в довольно шатком положении. Для одних он — Вэй Усянь. Для других — самозванец, притворяющийся тем, кем не является. Сам он уже не знал, кем стал. Да и разве это сейчас важно? Теперь он глава ордена Су. Он мог бы сбежать, исчезнуть, сказать, что не обязан ничего никому и жить свою счастливую жизнь с Ханьгуан-цзюнем. Но были люди, которым он нужен. Которые надеялись на него. И он снова ступил на старые грабли. Или всё же тогда был не он? — Глава Су, — окликнул его молодой адепт, торопливо догоняя по коридору. — Нам нужно утвердить маршрут в Хуэйнин. И материалы для восстановления библиотеки ещё не доставлены… Су Шэ, прижимая к груди толстую кипу документов, что едва не выпала из рук, недовольно выдохнул: — Ага. А может, мне ещё заодно весь перечень утерянных артефактов лично поискать? Молодой адепт растерянно заморгал, не понимая, шутит глава или говорит всерьёз. — Я просто подумал… — Вот именно, — вздохнул Су Шэ, смягчаясь. — Не думай. Делай. Маршрут я посмотрю к вечеру. А материалы… — он почесал затылок, отчего пучок на макушке едва не распался. — Скажи старосте, что если до послезавтра их не привезут, я лично приду к нему в лавку и буду играть на флейте, пока он не согласится на уступку. Говорят, моя игра очень вдохновляет. Адепт побледнел, но кивнул и быстро ретировался, оставляя главу одного в кабинете. Су Шэ проводил его взглядом и усмехнулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — следствие бессонных ночей и бесконечных разбирательств с документами, которые он с трудом понимал, но вынужден был подписывать. Поздно вечером, когда адепты наконец перестали совать под нос бумаги, а последняя фраза «глава Су, а как вы считаете…» утонула в тишине, он остался один в своём кабинете. Впервые за весь день — в полной тишине. Стол завален свитками, чернильница почти пустая, а за спиной скрипит одинокий стул. — Вот значит, как это ощущается, а, Цзян Чэн? — вслух проговорил мужчина, смотря в деревянный потолок. Он опёрся руками о край стола и медленно раскачивался на стуле. Теперь это его кабинет. Его орден. Его адепты. Его рукописи, его решения, его ночь без сна. Когда всё только начиналось, рядом был Лань Ванцзи. Он молча сопровождал его, будто прикрывая собой от особенно острых взглядов. И несмотря на ледяной взгляд и скупые фразы, именно он держал ситуацию от полного развала. Поначалу люди удивлялись, что эти двое везде вместе ходят, а потом привыкли. Но это длилось недолго. Лань Ванцзи долгое время не появлялся в Гусу, и когда до Лань Сиченя дошли новости о местонахождении его брата, он послал вежливый, но очень ясный запрос в орден Су. С неохотой, но пришлось отпустить Ванцзи, он и так порядком задержался. Тот хотел сначала возразить, но потом смиренно кивнул и улетел к себе. Су Шэ хмыкнул про себя. Теперь всё по-честному: один в ордене, который никогда не хотел. С жизнью, которую не выбирал. И с лицом, которое каждый день встречает в зеркале и до сих пор не до конца принимает. Он бросил взгляд на оставшуюся стопку документов, вздохнул и сказал себе вслух: — Ну ничего, Вэй-гунцзы. Живём.

***

Вернувшись в Гусу, Лань Ванцзи сразу почувствовал: воздух в ордене стал плотнее. Напряжение не было открытым, но оно чувствовалось — во взглядах, в молчании, в порядке, который будто слегка сбился. Слишком долго его здесь не было. С Лань Сиченем они встретились в тени сада, на одной из отдалённых троп. Между ними повисла напряжённая тишина и она была куда громче любой ругани, которую они бы произносили вслух. — А-Чжань, — начал Сичень спокойно, с тяжестью в голосе, от которой хотелось отвести взгляд. — Я не хочу ссор. Ты знаешь, что я всегда был на твоей стороне. Но это уже не первый раз. Лань Ванцзи не ответил, осознавая свой проступок, но на лице ни капли сомнений и раскаяния. — Когда ты поддержал Су Шэ в том конфликте — я принял это. Когда ты приютил его у нас — тоже не стал возражать. Но теперь ты всё время рядом с ним, и для всех это выглядит так, будто ты вмешиваешься в дела чужого ордена. Сичень замолчал, будто давая брату шанс объясниться. Или одуматься. Или просто показать, что тот понимает, во что ввязался. — Там было нужно моё присутствие, — коротко ответил Лань Ванцзи, стойко выдерживая взгляд брата. — И ты решил, что это теперь твоя задача? — голос Сиченя стал глуше, а все мягкие нотки и вовсе пропали, желая донести своё беспокойство до брата. — Ты — часть ордена Гусу Лань. Ты один из тех, кто представляет интересы нашего ордена и потому за тобой так пристально наблюдают остальные ордена. И ты исчез. На недели! Даже не предупредив меня! Он говорил не громко, но каждое слово ложилось тяжёлой каменной плитой. И где-то под этим всем — тонкая трещина, которую не заметить, пока не станет поздно. Тем временем Лань Мин, спеша добраться до женской половины, решила срезать путь через один из редко используемых садов. Не ожидая встретить там кого-либо, она вдруг замерла: за поворотом раздались голоса — глухие, сдержанные, но до боли знакомые. Она уже хотела повернуть обратно, но что-то удержало её. Девушка узнала их сразу: Лань Сичень и Лань Ванцзи. Подслушивать было против правил, но ноги будто приросли к земле, а дыхание стало едва уловимым. Голос Сиченя был ровный, но с той знакомой усталостью, которую он умело прятал от посторонних. Он просил понимания, осторожности и ответственности. Но ему было не суждено быть услышанным. В голосе Ванцзи она слышала другое — тихую, упрямую решимость человека, который не простил себе ошибки прошлого. Когда разговор затих, Лань Сичень развернулся и ушёл первым. Постояв на месте ещё с минуту, Лань Мин обошла путь, будто только что свернула с другой тропы и поспешила нагнать его. — Глава Лань, — позвала она, остановившись в паре шагов от него. Он остановился, обернувшись назад. — Лань Мин, сейчас не лучший момент для разговора, — вежливо, но настойчиво выразился мужчина. — Хорошо, — мягко ответила Лань Мин. — Тогда я просто собиралась предложить вам выпить чаю. И, возможно, османтусовых пирожных, — добавила она с едва сдерживаемой улыбкой, зная как он их любит. Лань Сичень на мгновение растерялся от её предложения, после чего его взгляд смягчился. Это напомнило ему о тех редких минутах, что они проводили вместе раньше, где он мог ощущать себя не только мудрым главой ордена. Почти забытое ощущение чьей-то заботы. — Пирожные? — переспросил он и слабая улыбка тронула бледные губы. — И чай, — кивнула девушка. — Я купила новый сорт. Очень ароматный, — с этими словами она достала аккуратно перевязанный мешочек с листьями и протянула ему. Он принял его так бережно, как если бы это было что-то хрупкое и живое. — Ну раз ты так говоришь, думаю я не могу отказать, — отозвался он дружелюбнее, чем прежде. — Конечно не можете, — согласно кивнула Лань Мин. — Вам стоит немного отвлечься. Даже горы устают держать небо. Сичень хмыкнул, понимая, что девушка слышала его недавний разговор с братом. — Горам отдых ни к чему, — пробормотал он, задумчиво посмотрев на заснеженную вершину, едва различимую за крышами домов. — Возможно, — согласилась Лань Мин и прищурившись добавила: — Или просто никто не слышит, как они просят о нём. — Ты всегда была настойчивой, — заметил он, понимая что сдаётся ей без боя. — Просто так сложилось, — ответила Лань Мин с ухмылкой. — Если хочешь что-то изменить — не жди, пока кто-то сделает это за тебя. Он покачал головой с мягким укором. Ей ведь не нужно было ничего доказывать. В мире, где он вырос, женщины вели себя тише, скромнее, покладистее. Они слушали отцов, потом мужей, потом сыновей — и это было правильно. Так держался порядок. Они знали своё место — и не переступали границ. Но Лань Мин переступала. Снова и снова. А он не мог... или не хотел её останавливать. Гасить этот яркий огонек, что грел стольких людей. — Твоя наставница, наверное, жалеет, что не привила тебе больше смирения. — Наставница Фа говорит, что смирение — это не про меня, — Лань Мин позволила себе лёгкую улыбку. — И что у каждого свой путь. — Даже если этот путь ведёт через бесконечные нарушения правил? — в голосе Лань Сиченя проскользнула едва заметная насмешка. — Тем более, — парировала Лань Мин. — Как иначе понять, где заканчивается правило и начинается истина? В это время Лань Фа возвращалась в свои покои. Занятия с младшими ученицами закончились, и в коридорах женской половины воцарилась та особенная тишина, что бывает только в послеполуденные часы — когда солнце стоит высоко, но ещё не жарко, а тени ложатся длинными, неторопливыми полосами на каменные плиты. Она шла не спеша, но взгляд её, обычно сосредоточенный на дороге, вдруг замер. Чуть впереди, на пересечении двух аллей, показались две фигуры. Лань Мин вместе с главой ордена неспешно прогуливались. Лань Фа неосознанно остановилась, наблюдая за ними. Сердце её наполнилось чем-то тёплым и горьким одновременно. Радость за ученицу, какой она стала, мешалась с тихой печалью того, кто понимает: время неумолимо, и та, кого ты растила, уже не нуждается в твоей защите так, как раньше. В начале своего пути, как учителя, она готовилась к тому, что эта девочка окажется таким же трудным ребёнком, что и у Лань Цижэня когда-то. В её памяти всплыли давние воспоминания: ещё совсем юная Лань Мин, сидит у неё в цзинши, перебирает струны гуциня и жалуется на несправедливость. Лань Мин, с разбитой губой и горящими глазами, рассказывает про связь с мечом. Лань Мин, получившая второе имя, смотрит на неё с благодарностью, от которой щиплет глаза. Чёрные глаза, что каждый раз будто становились светлее, когда они устраивали совместное чаепитие. Жаждущий любви и признания ребёнок... И не успела Лань Фа оглянуться, как эта самая девочка, что когда-то искала её внимания и нуждалась в словах поддержки, теперь сама стала тем человеком, на которого можно положиться. Сложно сказать, в какой момент это произошло. Просто однажды всё стало иначе. Та, кто всегда боролась с уготованной ей судьбой, каждый день, каждый час, теперь свободно общалась с главой своего ордена и готовилась к свадьбе с другим. Время сделало её сдержаннее, увереннее, и теперь уже окружающие тянулись к её теплу. Глава Лань был одним из таких людей. Лань Фа это заметила почти сразу. За все годы в ордене она ни разу не видела, чтобы Лань Сичень по-настоящему расслабился рядом хоть с кем-то. Даже со своим братом. Он всегда всем улыбался и старался помочь, но лишь рядом с Лань Мин его шаг становился медленнее, плечи — чуть ниже, а голос звучал с какой-то бесконечной усталостью. Без привычной учтивой отстранённости, с которой он обычно общался со всеми, кто стоял ниже его по рангу. И Лань Мин отвечала взаимностью, но никогда не упускала возможности повлиять на положение девушек в ордене. «Ты и правда выросла», — с лёгкой тоской подумала Лань Фа, провожая их взглядом. Она так долго держала над ней свой зонт, едва небо затягивало тучами, боясь, чтобы ни одна капля житейских невзгод не упала на детские хрупкие плечи. И лишь теперь, замерев у края дороги, Лань Фа вдруг ощутила, что дождь кончился, а та, кого она привыкла прятать от непогоды, больше не жмется под спасительный купол. Она шагает в полный рост, расправив плечи навстречу открытому небу, и в глазах её нет страха перед новой грозой. Едва две фигуры скрылись за поворотом, и до кабинета главы ордена оставалось пройти совсем немного, с едва уловимой печалью человека, для которого расставание давно перестало быть чем-то неожиданным, Лань Сичень вдруг произнёс: — Я иногда забываю, что ты скоро уйдёшь. Девушка подняла глаза на главу Лань. На его лице всё ещё была та самая мягкая улыбка, из-за которой многим становилось спокойнее, но за этой улыбкой не каждый мог заметить чужую грусть. — Я не исчезну, — ответила она после короткой паузы. Голос прозвучал ровно, но она почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Я просто буду находиться немного дальше. Прозвучало не так убедительно, как хотелось бы. Потому что Лань Мин и сама понимала, что изменится всё. Она стремилась к этому. Она желала этого. Но перемена — это всегда потеря. Нельзя обрести новый путь, не отринув часть старого, со своими правилами и стремлениями. — Но если я понадоблюсь, глава Лань всегда может написать мне, — добавила она. — В конце концов, я всё ещё часть этого ордена. — Часть, — эхом отозвался Сичень. — Да, ты права. Ты всегда будешь частью этого места. Даже когда твоя лента сменится на фиолетовые одежды.

***

После всех тревог и суеты, последние месяцы начали пролетать незаметно, один за другим, будто и правда торопились куда-то. Ордена жили своей размеренной жизнью, и лишь те, кто знал, обращали внимание на мелкие изменения: на то, как всё чаще Цзян Ваньинь появлялся в стенах Облачных глубин, а Лань Мин отлучалась с короткими визитами в Пристань лотоса. В какой-то момент они даже переняли некоторые привычки друг друга. Цзян Чэн стал вставать раньше. Не по собственному желанию, просто привык к её обычному утреннему распорядку. Поначалу он ворчал, когда обнаруживал себя на ногах до рассвета. Но стоило ему взглянуть на Лань Мин, всё ещё спящую рядом, укрытую до подбородка, с чуть растрёпанными волосами, разметавшимися по подушке, и всё раздражение куда-то исчезало. Вместо него приходило то редкое, почти забытое чувство, когда ты смотришь на что-то и понимаешь: вот оно. То, что тебе давно не хватало. Они ещё не были женаты, но формальности в последнее время стали размытыми — никто не решался указывать главе ордена Цзян, где и с кем ему проводить ночи, а Лань Мин, будучи и без того не самой примерной ученицей Гусу, не видела смысла притворяться. На собраниях он стал проявлять себя более сдержанно. Конечно, вспышки гнева всё ещё были его отличительной чертой, но теперь он более тщательно подбирал слова, прежде чем кого-то задеть. Его замечания стали язвительнее и болезненно меткие. Словно Цзян Чэн научился не просто выпускать пар, а направлять его точно в цель, не тратя силы на пустые вспышки. Ему это даже начинало нравиться. Лань Мин, в свою очередь, переняла его юньмэнскую прямоту. Если прежде её слова напоминали извилистый ручей, петляющий среди камней, то теперь — прямую стрелу, выпущенную с уверенной руки. А когда её что-то раздражало, она не прятала раздражение за ледяной вежливостью, а позволяла себе коротко фыркнуть или цокнуть языком. И всё же самым красноречивым свидетельством перемен оставался небольшой серебряный колокольчик — тот самый, с фиолетовой кисточкой, что неизменно висел на её поясе. Подарок Цзян Чэна. Лань Мин никому не позволяла к нему прикасаться и носила его с гордостью, как нечто по-настоящему ценное. В Гусу Лань их даже сравнивали с двумя разными инструментами, нашедших одну тональность. По мере приближения дня свадьбы волнение и предвкушение среди народа нарастали, пожалуй, даже больше, чем у самих молодожёнов. В один из поздних вечеров кабинет главы Цзян был залит мягким светом свечей, а тёплый воздух пропитался запахом чернил и воска. На столе в аккуратных стопках — отчёты, списки, приглашения. Цзян Чэн сидел, чуть сутулясь и хмурясь, как будто составлял список врагов, а не приглашения на собственную свадьбу. — Ты словно отчёт для старейшин пишешь, — усмехнулась Лань Мин, заглянув ему через плечо и склонившись ближе, чтобы разглядеть иероглифы. — Отчёты хотя бы не требуют этих дурацких любезностей, — проворчал Цзян Чэн, не поднимая головы. Кисть в его руке замерла на мгновение, а потом снова заскользила по бумаге, выводя очередное имя. — "С глубочайшим почтением", "С надеждой на ваше присутствие"... Гуй бы побрал их. Лань Мин рассмеялась и опустилась на стул рядом, пододвинув его так, что их плечи почти соприкоснулись, заглядывая в список. Знакомые и не очень имена тянулись длинной вереницей — главы орденов, старейшины, уважаемые заклинатели, торговые партнёры. Некоторые имена были аккуратно вычеркнуты и заново вписаны другим почерком — явно рукой Ван Тао, который исправлял ошибки своего вспыльчивого главы. — Ты мог бы попросить кого-нибудь написать их за тебя, — заметила Лань Мин, наблюдая, как Цзян Чэн снова нахмурился, перечитывая очередную строку. — Ван Тао уже достаточно сделал. И Дун Си тоже. Последние несколько недель на них держалась половина дел, пока я... — он замолкает, не заканчивая фразу. Но Лань Мин понимает: пока он был занят ею. Он отложил кисть и потёр переносицу с видом человека, который только что победил в битве, но заплатил за это непомерную цену. — И вообще, — добавил он уже тише, почти себе под нос, — Если уж разбираться с этой волокитой, то лучше сделать всё самому. Мне так спокойнее. — Давай я помогу, — плавным движением Лань Мин подхватила чистый лист, выпрямилась и поднесла кисть к бумаге. — Диктуй. Цзян Чэн удивлённо поднял бровь, но возражать не стал. Имена полились одно за другим, а кисть Лань Мин выводила их изящными, уверенными иероглифами. Её почерк — чёткий, немного порывистый, с лёгким наклоном вправо — дополнял его угловатые, резкие строки. Вместе они смотрелись почти гармонично, как два разных голоса, сливающихся в одной песне. Какое-то время они работали в тишине — только шорох кистей и шуршание бумаги нарушали спокойствие вечера. Лань Мин время от времени поглядывала на профиль Цзян Чэна: хмурый, сосредоточенный, но уже без той болезненной напряжённости, что была раньше. Глубокая морщина между бровей разгладилась, и даже ворчание было не таким сердитым — скорее привычкой, чем необходимостью. — Что ты на меня смотришь? — спросил он, не поднимая головы. — Любуюсь, — честно ответила Лань Мин. Цзян Чэн шумно выдохнул, и его кисть слегка дрогнула. Как же непривычно... и вместе с тем очень приятно. — Нашла чем любоваться, — фыркнул он, пытаясь взять себя в руки, но слова застряли в горле, когда он поднял взгляд и наткнулся на её тёплую, чуть насмешливую улыбку. — Многим, — нежно ответила она. — И с каждым днём всё большим. Тьма её глаз в свете свечей мерцала, словно глубокая вода, и в этой темноте он мог разглядеть собственное отражение — своё лицо, чуть удивлённое, с едва заметным румянцем на скулах, от которого он тут же мысленно выругал себя по привычке. — Работать мешаешь, — проворчал он и противореча своим словам, взял её руку и переплёл их пальцы. Лань Мин посмотрела на их переплетённые руки — её бледные пальцы на его чуть смуглых и почувствовала, как сердце пропустило удар. — Я вдохновляю, — усмехнулась Лань Мин, заметив как он нарочно закатил глаза и сильнее сжала его руку в своей. Писать одной рукой было неудобно, но она не жаловалась. Лань Мин взяла очередной чистый лист, поправила рукав, чтобы не задеть чернильницу, и задумчиво поднесла кисть к бумаге, выпрямившись и приняв сосредоточенный вид, словно решала судьбу мира, невинно уточнила: — Может, в конце стоит добавить пару строк? Чтобы гости точно не забыли, на чьё торжество идут. Освещение свечей мягко обрисовывало их тени на стене: две фигуры почти сливались друг с другом, склонившиеся над столом, заваленным бумагами. — И что бы ты написала? — спросил он с прищуром, уже зная, что пожалеет об этом вопросе, но и одновременно заинтригованный. Лань Мин задумчиво склонила голову набок и поднесла кисть к губам, изображая глубокую мыслительную работу. — Надо же держаться наших репутаций, — начала она, невинно хлопая ресницами. — Напишем: «В ходе торжества будут проведены показательные выступления по укрощению тёмных заклинателей. Желающие принять участие в качестве подопытных могут обратиться к главе ордена Цзян лично». Цзян Чэн усмехнулся и откинулся на спинку стула, посмотрев на неё с лёгким прищуром. — Это, безусловно, оживило бы праздник, — сказал он, заметно повеселев и отодвигая стопку готовых приглашений в сторону. — Вот и я так думаю, — посмеиваясь, сказала Лань Мин, продолжая писать. — Это привлечёт публику. Все любят зрелища. А чтобы никто не скучал, можно устроить небольшое соревнование. Кто больше поймает за ночь — получает право не пить за молодожёнов. Или, наоборот, выпивает за троих. — Тогда ещё можно в самом конце добавить: «Подарки принимаются любые, кроме совета старейшин по семейной жизни», — добавил Цзян Чэн, и в его голосе проскользнула такая редкостная для него теплота, что Лань Мин на мгновение замерла. — Это уже слишком, — сказала она, но тихое хихиканье сорвалось с её губ. — Старейшины обидятся. — А я и хочу, чтобы они обиделись, — усмехнулся Цзян Чэн. — Может, в следующий раз подумают, прежде чем лезть не в своё дело. Лань Мин покачала головой и с довольной улыбкой аккуратно отложила готовый лист в сторону. — Так что там с приглашениями? Пишем только официальный текст или добавим пару строк от себя? Цзян Чэн задумался, потом, неожиданно для себя, сказал: — Добавим. — Что именно? — Лань Мин занесла кисть над очередным приглашением. Он посмотрел на неё, на пламя свечей, на стопки бумаг, на этот кабинет, который стал для него родным за годы одиночества. — Напиши: «Почтейнейше просим пожаловать. Готовьтесь к долгому застолью, крепкому вину и нашим искренним попыткам быть гостеприимными, — он помолчал и добавил: — О ваших жалобах просим сообщать в письменном виде на имя Ван Тао, после праздника». Лань Мин звонко рассмеялась и откинула голову назад. Смех её разнёсся по тихому кабинету, отразился от стен и, казалось, даже свечи встрепенулись от этого звука. Остальное время они работали в умиротворённом молчании. Кисть мягко скользила по бумаге, выводя чёткие строки, а плечи чуть соприкасались, когда оба тянулись за новыми листами. Лань Мин вытянула шею и с усталым вздохом откинулась на спинку стула, немного потирая пальцы, слегка испачканные после чернил. Она провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость и взглянула на стопку уже готовых приглашений — работа была закончена. — Пойдём спать, — заметив такую же усталость на лице мужчины, ласково позвала Лань Мин, отодвигая стул от стола и вставая. — Подожди, — остановил он, после чего потянулся к ящику в столе и, слегка порывшись, достал небольшую длинную коробочку. — Лучше сейчас, чем в суматохе праздника. — Что это? — нахмурилась Лань Мин, а руки уже тянулись к коробочке. — Свадебный подарок, — будничным тоном ответил Цзян Чэн и вложил коробочку ей в руки, с интересом следя за выражением её лица. Лань Мин с трепетом открыла крышку. Внутри, на мягком бархате, покоилась изящная серебряная шпилька. Центральный цветок был вырезан с ювелирной точностью, его лепестки — из прозрачного аметиста, а по краям шли крошечные вставки в форме облаков. Безупречная работа, сделанная явно на заказ. — Она прекрасна, — Лань Мин с восхищением провела пальцами по прохладной и гладкой поверхности. Цзян Чэн встал и, не говоря ни слова, подошёл к ней сзади. Его пальцы легко коснулись её руки, забирая шпильку. Он бережно откинул её волосы назад, позволив им рассыпаться по плечам. Потом неторопливо собрал их, провёл пальцами у основания шеи, зацепляя выбившиеся пряди, и аккуратно заколол шпильку, как будто делал это не в первый раз. Когда он закончил, его руки задержались на её плечах, а пальцы стали нежно массировать изящную линию её ключиц. Руки медленно опустились ниже, пальцы скользнули по спине, прежде чем остановиться на тонкой талии, прижимая ближе к себе. Его грудь коснулась её спины, дыхание мягко касалось уха и шеи, вызывая у Лань Мин шумный вздох. После этого она слегка повернула голову в бок и посмотрела прямо в его серые глаза. Словно загипнотизированная, Лань Мин коснулась рукой его щеки и настойчиво притянула к себе. Цзян Чэн охотно поддался поцелую, накрыв её губы своими, с какой-то неописуемой жадностью. Последний замок с его сердца упал, чтобы впустить в него человека, которому он смог довериться, которого полюбил. На душе и правда стало легче, намного легче. Его пальцы сжались на её талии, притягивая ближе, как будто хотел раствориться в этом мгновении. Они оторвались друг от друга не сразу. Может, они бы даже зашли дальше, если бы не усталость. Цзян Чэн не упускал ни одной возможности хоть как-то прикоснуться к девушке, потому что это стало такой же потребностью, как еда и сон. Да, какое-то время можно обойтись, а потом тебя ломает. Возможно, он поступает опрометчиво, настолько доверяясь другому, но было уже поздно. И смотря на то, с какой любовью обращены на него эти тёмные глаза, он каждый раз убеждался, что всё это не зря. И если однажды ночной ветер погасит все свечи в его покоях — он не вздрогнет. Ибо тьма для него больше не враг. В уголке его сердца, там, где раньше ютились лишь боль и одиночество, теперь теплится иной свет. Маленький, тёплый огонёк, который не гаснет от ветра и не тускнеет с годами. И этого было достаточно, чтобы не сбиться с пути.