Чужое

— А помимо моего истинного… Мне никто всерьёз не нужен. Прости… Примерно на этой фразе Юнги окончательно замечает разбитые надежды в глазах Чимина. Он понимал, зачем сказал «прости». Он прекрасно осознавал за что извинялся. Хоть и не видел своей вины в случившемся вовсе. Виноват в том, что его посчитали достаточно хорошеньким и достойным, чтобы влюбиться? Или, может, в том, что он хорошо относился к тонсену друга, чем и заставил чувства расти? Чимин славный малый и омежка к которому Юнги успел привязаться как к родному. Сложно это объяснить. Ведь чаще всего привязанность не в его стиле. Но было в этом, сияющем со всех сторон, ангеле, что-то тёплое и притягивающее. Было что-то, заставляющее Юнги основную часть разговора вести себя дружелюбно. Причём было это стопроцентно искренне. Была какая-то дверь, отделяющая буку-хама Мина от поддерживающего и переживающего альфы. Какая-то дверь, которая постоянно открывалась при их совместном времяпровождении: Юнги вытирал язвительность о коврик на пороге, вешал на крючок пальто уныния, снимал с себя маску отвращения к миру и, абсолютном незнакомым большинству, входил в храм Чимина, как самый святой человек. — Я понимаю, к чему ты задавал эти вопросы, Чимин. Ты… — В этот раз действительно нужен хрупкий подход. — Это было довольно очевидно ещё с нашей первой встречи. Я не знаю, чем таким… Как же сложно говорить об этом вслух. Юнги начинает заламывать костяшки от напряжения. Лучше бы и дальше себе шарик переворачивал. — В общем… Не могу сказать, что это было глупым решением с твоей стороны. Чувства вообще нельзя назвать решением. Но твой организм и сердце, в частности, сыграли с тобой злую шутку. Он наконец-то поднимает глаза и смотрит на Чимина, карамельный взгляд которого до сих пор сверлил его, наполняясь невидимыми слезами. Невидимыми от того, что Чимин всё ещё пытался держаться стойко. Получалось слабо и по-детски неумело. — Тебе не стоило влюбляться в меня. — Фраза наконец-то выходит из него. Он, в отличие от Пака, не ребёнок. Должен быть смелее. И ещё раз… — Прости… Что оказался в твоей жизни именно тогда, когда ты был наиболее слаб и открыт, чтобы отдать своё сердце тому, кто поможет тебе почувствовать себя сильнее. Наверное, за это прости. — За такое не извиняются, хён — Чимин наконец-то отходит и улыбается. Так сильно, так приторно и так фальшиво. — Это ты прости, что начал относиться к твоей помощи, как к чему-то большему. Но, вообще-то, искренне спасибо тебе за эту силу. Он возвращается обратно. Метра на три. Берёт шар, который Юнги крутил в руках ещё минут пять назад и демонстрирует его Мину. — Я возьму ещё его для Намджуна. Помимо того, что закинул в корзину. Думаю, для карманных денег, что я отложил, этого достаточно. Пойдём на кассу. Они спешно оплачивают покупки. Не говорят больше ни слова. Мин просто следует по пятам за младшим, не в силах решиться на какой-то диалог, обходящий предыдущую тему. Так же сложно произнести хоть слово и Паку. Будто, начни он сейчас говорить, точно не сдержит слёз и боли. В такой же тишине, под звук радио, на своей старой колымаге, доставшейся ему от недавно почившего деда, по линии матери, он довозит Чимина до дома Кимов. Желает ему хороших крайних выходных в этом году и уезжает в родной ненавистный дом. Дорога к дому отца кажется невероятно длинной и тяжёлой. Хотя проехать надо было каких-то пятнадцать минут и особых пробок не наблюдалось. Зимние сеульские полосы очистили от снега. До гололёда, этой зимой, ещё не дошло. Пешеходы, попадающиеся на зебрах и прогулочных дорожках, в моменты остановки на красный свет, выглядели все как один… До безумия счастливые. Такие сладкие и приторные, аж кулаки чесались стереть им всем улыбки с лица. На них так влияет зима, снег или предновогодняя атмосфера? А может всё и сразу? Будто времени года потеплее нет, чтобы ходить и нежиться в ласках друг друга у всех на виду. А может дело не в людях, а в Юнги? Он даже пару раз затупил на светофорах, от того насколько сильно задумался на эту тему. Водители сзади только и сигналили и подрезали его в ответ на тормознутость. Некоторые даже вылазили из окон, крича матерные слова в его сторону. На что Юнги хотелось только послать всех в ответ и продолжить стоять посреди дороги, уходя в свои мысли. Может дело в Юнги, которому всего этого не хватает? Может дело в одиноком альфе, внутри Юнги? Да, ему всего девятнадцать. Да, многие в его возрасте только и думают о том, как бы нагуляться да отыметь самых сексуальных омег в радиусе пяти метров. Но эти же многие, наверняка, уже пробовали всё то, что витает на улицах Сеула сейчас? Проходили трёхмесячный конфетно-букетный период. Залипали на какого-нибудь омегу настолько, что всё позади него размывалось вовсе. На удивление своей сущности, до жути ванильно подкатывали… А Юнги… А что Юнги? Юнги сидит и покорно ждёт. Покорно ждёт того самого запаха, что защекочет ноздри до опьянения. Ту самую омегу, на которую альфа, внутри него, скажет «моё. родное» . Ждёт истинности, чтобы наконец-то ощутить, что ещё одна миссия на жизнь выполнена. Чтобы поставить галочку напротив этой цели и не терзать себя сомнениями, в порядке ли человек по ту сторону красной невидимой нити. В таких мыслях на горизонте виднеется дом, входить в который до жути не хочется. Осталось каких-то полгодика и он накопит на съём квартиры, а пока… — А сказать «пап, я дома» язык обломится? — Бросает в его сторону отец, когда слышит звон ключей, выпавших из кармана и топот ног, убегающих на второй этаж. — У тебя прекрасный слух. Ты и без этого услышал. — На этом разговор заканчивается, а дверь на втором этаже захлопывается с грохотом, не предвещающим желания выслушивать дальнейшие реплики. Комната встречает хозяина темнотой и холодной пустотой. То, чего добивался Юнги. Сделать её настолько чужой и некомфортной, чтобы желание съехать усилилось до максимума. Одинокий матрас посередине. Вместо шкафа плечики, висящие то там, то сям, на гвоздях, где раньше висели картины и фотки с Намджуном. Коробки в углу комнаты. У каждой своё важное предназначение, от чего они были разбросаны по периметру, а не нахламлены друг на друга. Светящаяся неоновая вывеска «hopeless» напротив входа, и парочка кактусов под ней. И, в завершение, низенький складной столик в ногах у тматраса. Чтобы можно было делать домашку не выходя из комнаты. Идеально. Раздражает отца, а значит радует его. Он падает безжизненно на матрас. Мысли, всё ещё, жужжащим роем крутятся в голове. Ночь обещает быть бессонной.

***

— Хей, хён, я уже и не ожидал тебя увидеть! — Намджун кладёт руку другу на плечо, встречая его с порога. — Почему не позвонил и не сказал окончательно? Ким протискивает их среди танцующей и болтающей толпы в самую губь квартиры, в гостиную. Хотя сегодня все комнаты трёшки служили гостинными. Юнги, честно, понятия не имеет чья это холупка, но пересидеть здесь один вечерок и напиться в хламину кажется лучшей перспективой на сегодня. — Вообще-то я тебе звонил не меньше пяти раз. — Претензия с первой реплики. — Если бы кто-то ещё трубку брал. — Правда? — Извиняющийся взгляд. — Ну простииии. — Теперь уже Юнги ведут на кухню, в самую отдалённую комнату квартирки. — Эммм. — Открывается дверка холодильника. — Соджу, мартини, вино, абсент, виски… Чего попроще? Типо пива. — Протягивает пол-литровую бутылочку. — Коньяк? — Тааакс. — Вновь заглядывает в холодильник, почёсывая затылок. — Видел я тут одного гурмана. Он, кажется, последнюю утащил. Сейчас мы его найдём. Намджун снова тянет Юнги за рукав. Теперь уже в другой, самый отдалённый угол. Кажется, туда где в привычное время у хозяев находится спальня. Параллельно им встречается множество альф, омег и бет, как с курса, так и постарше. Многие из них даже узнают Юнги, здороваясь с ним. Но, скорее, это из-за Кима. Будь он без его компании, вряд ли бы кто узнал мрачноватого отталкивающего молчаливого альфу. Личиком он, конечно, выдался, но в силу младшего курса и нелюдимости пока ещё не сильно успел набрать популярность. Чего не скажешь о Намджуне, вечно заводящем новых знакомых и участвующем во всех университетских движухах. — Почему передумал? — Завязывает Джун непринуждённый разговор. — А я и не отказывался. — «Нахуй мне не сдалась ваша вечеринка с переизбытком людей на квадратный метр» нельзя считать за отказ? — Иди к чёрту! Это не «да» и не «нет». Значит я не соглашался и не отказывался. — «Нахуй мне сдалась» звучит более отрицательно, чем просто «нет». — Блять, Намджун, тебе так принципиально? Я здесь. И собираюсь пробыть тут какое-то время. Какая нахуй разница почему я не хотел и почему пришёл? За перепалками они не замечают, как путают спальни и врываются чуть левее задуманного. Комната маленькая, совсем не оснащена мебелью, но волнует ли это двух, желающих потрахаться, альфу и омегу? — Блять… — Намджун даже застывает на пару секунд, залипая на голом течном омеге. — Дико извиняюсь. — Но словив разъярённый взгляд альфы моментально выходит. Моментально выходит, уже за пределами комнаты облизываясь. — Чёртов везунчик. А этот омега хорош. Ты тоже почувствовал этот крышесносный запах пончиков? Ммм, как вкусно. — Блевотный запах пончиков, я бы сказал. — Кривится старший. — Ебаться на вечеринке, когда в квартире полно народу, да ещё и на каком-то обшарпанном кресле… Сидел бы в свою течку дома и не высовывался. — Кто-то просто жутко завидует. Да, Мин? — И играет бровями, проходя в нужный дверной проём. — Да где же он! Тэ! Тэ, сука, где ты запрятался? Орёт Джун, попутно спрашивая, не видел ли кто того самого Тэ. В комнате достаточно многолюдного, но, видимо, именно того, кто так нужен, тут и не хватает. К счастью, один из опрошенных, указывает на балкон, куда и сворачивают парни, благодаря омежку. — Тэ! — Даже подойдя, практически, вплотную, Ким продолжает орать. — Я слышал тебя ещё от самых дверей. Чего тебе? Парень наконец оборачивается, отлипая от созерцания звёзд на небе. Сложно сказать, что он смотрел именно на звёзды, поскольку самих их никогда в Сеуле и не видно. Он оказывается омежкой. Миленьким чёрненьким кучерявеньким омежкой, с той самой заветной бутылкой коньяка в руках. Видимо, Тэ сразу знал зачем сюда приходил, так как в отличие от, уже успевшего слегка продрогнуть, Юнги, стоял, завернувшись в шарф, в длинном зимнем пальто. — Поделишься с моим другом? — Кивает Намджун на горячительное. — С чего бы? — Очевидный вопрос с лёгким прищуром. — Я не доверяю альфам, желающим со мной выпить. — Ты лично купил и принёс сюда эту бутылку? Можешь распоряжаться ей как собственностью? Где подписано? — Первые фразы от Юнги, а уже с наездом. — Резонно. — Соглашается омега. — Ладно. Только я с места не сдвинусь. Ким Тэхён. — И протягивает руку, в знак знакомства. — Если это протест в сторону галдящей толпы, то я только за. Мин Юнги. — Рука в ответ. — Ну вот и отлично, детишки. Развлекайтесь. — Хлопает по плечам обоих Намджун и уходит. На балконе, стоит признать этот факт, пробирающее до костей, холодно. Точно таким же холодом веет и от нового знакомого, который, даже не предложив, толстовку, которую он украл у какого-то альфы, складывает её раз пять и садится сверху. Хотя, самого то, и пальто защищает. Но Юнги от этого даже спокойней. Меньше лишних разговоров и раздражающе любопытных знакомых. Он только возвращается в спальню, берёт оттуда плед, закутывается по самое горло и присаживается рядом, протягивая руку за пойлом. Делятся моментально. На этот раз — без вопросов. — Смысл приходить на вечеринку, полную людей, если ты не любишь людей, а просто хочешь напиться? — Упс, слишком раннее уточнение про отсутствие любопытства. А не прошло ведь и пяти минут. — Не проще ли сходить до ближайшего магазина и пригубить в одиночку в компании любимого себя? — Пригубить… Выражения у тебя, конечно. — Хмыкает альфа и передаёт бутылку обратно. — Встречный вопрос. Ты ведь так же не любишь людей… Разве нет? Тогда в чём смысл? — Мой дом находится в убогом районе, и посмотреть из него можно, разве что, на высоту этих зданий не больше с пять сантиметров. А тут… Такая роскошь и мощь, как на ладони. — Мечтаешь? — Видимо, алкоголь даёт знать о себе, раз Юнги начал не просто поддерживать разговор, а ещё и интересоваться. — Мечтаю. — Раз ты в таком универе, мечты начинают воплощаться. — Начинают. — Пиздец многословность. Опять наступает пара минут молчания. Ещё по парочке серьёзных глотков делает каждый. Бутылка оказывается у Юнги. Тэхён снова хочет взять слово. — Ты не ответил. — Я ненавижу свой дом. Нахождение там угнетает. — А почему пьёшь? — Обходят неприятный объект. — Пытаюсь не думать о чём-то… Или о ком-то. — Прошу прощения. — Непонятное и внезапное извинение, заставляющее альфу обернуться и посмотреть взглядом, полным недоумения. — Я испил пол бутылки в одиночку, пока не появился ты. Коньяк это тот вид алкоголя… Который пробуждает во мне интерес к чужим проблемам и человечность. Но, как говорят психологи, кому-то чужому свою боль изливать проще. Так что если ты хоть малость настолько же пьян, как и я… То вперёд. Поведай мне, о чём болит твоё сердце. Юнги, конечно, понимает, что пьян. Но не настолько. Хотя в глазах парня уже проглядывается стеклянный блеск, а нос чуточку клюёт на двадцать этажей ниже. К земле. Поэтому вероятность излития души этому незнакомцу не кажется такой уж безрассудной. — Ладно. Давай я начну. — Тэ решает не дожидаться, пока Юнги решится. — Например… Парень задумчиво напрягает лоб и падает на кафель сзади. Мин только и успевает дёрнуться. Но, осознавая всю безопасность, просто кладёт своё тело рядом, слушая этот самый пример. — Например тот факт, что мы сейчас одни. Ты альфа. Я пьян и разговариваю с тобой. И даже не важно, что мы на балконе. Хотя балкон, как бы, закрыт от остальных. Очень сильно напрягает меня и я чувствую себя не в безопасности. Юнги не может сдержать смешка. Даже трезвый Чимин меньше ребёнок, чем девятнадцатилетний студент Тэхён. Чимин… Почему ему в голову пришёл он для сравнения? Не достаточно алкоголя. Он тянется, выхватывая бутылку и осушая её до дна. Сбоку вздыхают, но сильно не грустят. Каждый знает свою норму дозволенного. — Боишься альф и того, на что они могут быть способны при виде беззащитного омеги? — Боюсь. Ты никогда не знаешь, что на уме у противоположного пола. — И правда. Не знаешь. — Грустный факт. Хотя иногда жуть как хотелось бы залезть в омежий мозг и посидеть там часок-другой. — Не переживай, не собираюсь я тебя пьяного трахать на обмёрзшем кафеле. На балконе. В декабре. Да и здоровьем своего хуя и задницы я вообще-то дорожу. И не сдался ты мне. Ты — пахнешь розами, я — кофе. — Так вот о чём болит и о ком пытаешься не думать. — Бинго! — Поссорился со своим истинным? — Чтобы поссориться с истинным, надо его сначала найти. — Вся обречённость парня, прочитывается в его голосе с этой фразой. — Но нельзя же думать о ком-то, кого ещё не знаешь. — Верно подмечено. — А ты сказал, что пытаешься о ком-то не думать. Кто он? — Чем больше ты задаёшь вопросов, тем больше начинаешь меня раздражать. Они оба замолкают вновь. Замолкают, засматриваясь на неизведанное небо и ухватывая краем глаза верхушки зданий. Как такой интроверт, как Тэ может мечтать о большом городе? Потому что, судя по его пятнадцатиминутному поведению и произнесённым репликам, он, без вопросов, интроверт. Юнги бы сейчас сбежал куда-нибудь в горы или в лес. Туда где меньше людей, шума и посторонних запахов. — Не бойся. — Хватает Тэ, откуда-то из-за головы, бутылку, указывая на её объём и пустоту. — Незнакомому человеку, на момент его пьяного состояния. Помнишь? — Один парень признался мне вчера… — Задумывается о неправильном уточнении. — Мальчишка. Мальчишка признался мне вчера. Хотя знал я ещё с самого нашего знакомства. Он милый омежка, с очаровательными пухлыми щёчками и улыбкой, которая, наверняка, покорила много альф в его школе. Но не тот, кого я ищу. Не тот, к кому было бы расположено моё сердце. Поэтому мне пришлось его остановить раньше, чем он произнёс это вслух. — Если твоё сердце к кому-то не расположено, ты даже не будешь заботиться о его милоте и улыбке. И тебе и не взбредёт в голову задумываться сколько альф он мог бы покорить. Опьянение Тэхёна слышится даже через голос. Он говорит с закрытыми глазами. И непонятно уже, отвечает он на свои, не произнесённые вслух, вопросы или всё ещё участвует в диалоге. А тело его разворачивается набок, сворачиваясь в клубочек. — Это общезаметный факт, от него не денешься. И, эй! Слезь с меня! — Пинается Юнги, когда Ким пытается обнять его сквозь пробивающийся сон. — Боится он. Как же! — Тогда я милый? — Чего, блять?! Ты уверен, что я тебя напрягаю, а не интересую? — Не льсти себе. Я сам грубиян, зачем мне второй такой же? Если бы милота каждого была бы общезаметным фактом, ты бы сейчас сказал, что у меня красивые кучеряшки или выразительные глаза. Но тебя не волнует, что во мне милого, в отличие от него. — Вот теперь ты себе льстишь. — Юнги уже начинает порядком бесить этот малец. Тупые вопросы, тупые предположения. Ещё и взвалился на него всем весом. Сука! Нашёл бы себе другую жертву для обниманий. — Я знаю тебя не больше получаса. — А сколько знал его, до того, как сделал такие выводы? Юнги дыхание задерживает. Он не задавался этим вопросом раньше. Да и не нужно было это вовсе. Он с порога заметил обаятельность омеги, а пухлые щёчки показались его изюминкой, которая явно исчезнет, когда мальчишка повзрослеет. Вот и зачем он сейчас думает о его внешности в будущем? — Иди нахер! — Мин окончательно психует, сталкивая парня с себя. О чём моментально приходится пожалеть, так как он не слабо прикладывается скулой о кафель и… — Блять, Тэ, нет нет нет! Кажется, норма всё-таки была превышена, потому как Кима хорошенько так выворачивает. Всё, на что у Юнги хватает ума, так это оттащить его от своего любимого свитера и ткнуть головой в перила, заставляя блевать между железных прутьев, на элитную парковку рядом с зеркальной многоэтажкой. — Ебать, малой. Ну и создал ты мне проблем на ровном месте. Ещё одно знакомство в копилку «достаточно откровенно, но слишком дружелюбно, для первого раза».

***

Каждый год, четырнадцатого февраля, в день всех влюблённых, Юнги вспоминает о человеке, которого любил больше всего в своей жизни. О маме. И каждый год, начиная с четырнадцати лет, он посещает одно и тоже место, в память о ней. Отдаёт дань памяти и уважения, вкладывается материально и избивает себя морально. Мама Юнги долгое время наблюдалась в одной клинике, с попеременными выходами в свет и возвращениями домой. Клинику нельзя было описать словосочетанием «для душевнобольных», но люди, попадавшие туда, хотя бы для постановки на учёт и наблюдения у врача, приходили в это место именно из-за сильной израненности своей души. Омеги и альфы, покинутые и преданные своими половинками. Омеги и альфы, чья жизнь обречена на страдания, иссыхание и скорую кончину. Омеги и альфы, так нуждающиеся в любви, но так обманутые глупым предначертанием и выбором судьбы. Как выяснил Юнги, мама наблюдалась и частенько лежала там в течение пяти лет, уже после его рождения. Примерно с того момента, когда отец решил найти кого-то на стороне и бездумно без ума погряз в чужом человеке. Примерно с того момента, когда он решил для себя, что жизнь связанная истинностью с мамой Юнги, ненавистна и позорна ему. Примерно… Примерно, когда его истинная всё больше и чаще стала ему казаться ошибкой вселенной и сбоем системы. Юнги так не считал. Как и не считал, что вселенная глупа и безрассудна. Поэтому пятый год подряд делал, минимально возможные, пожертвования, общался с медперсоналом, смотрел со стороны и сожалел пациентам. Больше, чем на смотреть, его не хватало. Он прекрасно знал о своём неумении и диком нежелании привязываться к людям, но всё равно не мог идти хоть на малейший контакт. Боялся прикипеть к кому-нибудь из пациентов. Увлечься посещениями. Породниться с ходячим трупом, а потом… А потом вновь потерять и страдать. Корить себя за наблюдение и бездействие. Он выяснил, что денег, принесённых им в прошлом году, наскребённых из школьных карманных и вечерних подработок официантом, хватило лишь на трёхмесячный запас определённого обезболивающего. Но и за это сердечно поблагодарили и безумно обрадовались очередному традиционному посещению парня. В этих стенах его любили и уважали. Любили даже за такую мелочь и щедрую душу. Уважали за то, сколько он выкладывался ради этой мелочи и не отступался от своих намерений. Он назвал бы клинику большим домом, чем свой собственный. Но звучит довольно иронично и пугающе. В этот раз он принёс в пять раз больше. За университет ему платить не приходится, благодаря отхваченному бюджетному месту. Живёт пока с отцом, хоть и откладывает на съём. Питается в пекарне у родителей Намджуна и на самых дешёвых перекусах. Работает официально, как совершеннолетний, на двух работах посменно, вечером и ночью. Почему бы и не вложиться по новым возможностям. Нежно-зелёные коридоры, персиковые, лавандовые… Повсюду зелёные растения, цветущие мелкие розы, фиалки, деревца лимонов и мандарин. Отдельные зоны раскрашены портретами великих писателей, философов, актёров, с дополнениями в виде цитаты из их мудрейших мыслей. Зоны отдыха в мягких диванчиках, плюшевых игрушках и низеньких журнальных столиках, постоянно усеянных фруктами и конфетами. Сложно не почувствовать комфорт и умиротворение. Даже маленький крытый ботанический сад организовали, практически на крыше здания. Поставив туда пару скромненьких аквариумом, запустив семью черепашек в прудик и поселив рыжую кошку. Юнги прогуливался по третьему, кремовому, этажу. Стены его были в полоску. Одна — мягкая обшивка, вторая — краска, на которой пациенты могли писать свои сокровенные мысли, великие умозаключения, а чаще, пожелания себе же в следующей жизни. Этот этаж был его любимым. На одной из таких стен он нашёл послание от мамы, узнал по почерку: «Будь хорошим мальчиком. Пожалуйста, не бросай его. Я верю, что ты вырастешь сильнее своего отца и сможешь понести ответственность. Люблю тебя.» Он зачитывал это послание столько раз… Но каждый обещал так сильно, будто видел и читал впервые. Он будет хорошим, он не избавится. Он не позволит… — Я не специально. Простите! Парень врезается в него со всей дури, когда Юнги отходит спиной от любимой полоски и, с новой порцией слёз, с трудом убирает пальцы с любимых строк. Врезается на такой скорости… Допустимо вообще так носиться по коридорам больниц? Чёртов псих. Левое плечо мгновенно отдаётся болью, а равновесие теряется и тянет назад, на пол. Только сильная злость и желание догнать и вмазать, заставляет держаться на ногах, посмотреть в сторону удаляющейся бесстыжей спины и крикнуть в догонку. — По сторонам смотри, придурка кусок! А парень даже не оборачивается. Бежит себе дальше, заворачивая за угол, сверка пятками и брюнетистой макушкой. Нашёлся, блин, важный… Только по прошествии секунд сорока. Когда злость вместе с болью уходят на второй план. Юнги ощущает другие… Совершенно новые чувства. Ноздри улавливают сладковатый, распространившийся по всему коридору, запах… Молока? Нет, обычное молоко так не пахнет. Тут… Тут определённо присутствует какая-то примесь. Но она такая головокружительная, щекочущая, приятная. Такая… Родная? Вслед за одним из пяти чувств, обонянием, подключается глава всех органов. Сердце. Оно отдаётся лёгкой болью и трепетом одновременно. Словно его сначала уронили на глубину самого холодного озера, а затем достали и отогрели десятью пледами, обнимая своим теплом. И от этих объятий так хорошо и уютно, будто никто и не перемерзал. Так хорошо и страшно одновременно. И грустить или радоваться сейчас? Белый халат, коричневая макушка, сожалеющий тон. Недостаточно, для того чтобы найти нужного человека среди нескольких сотен персонала. Он ещё раз смотрит на послание. Затем в конец коридора. И вновь на послание. — У меня нет возможности отступить назад. Я буду сильнее и ответственнее. Мам, я обещаю.

***

— Чхве Донгсу. Тот парень из сто сорок второй палаты. Просил тебя зайти сегодня. Он чувствует себя всё хуже в последние дни. — Обращается медсестра, пока раскладывает таблетки для вечернего приёма. — Не говорите «последние», пожалуйста. Вы как будто пророчите не прожить ему больше и дня. — Отвечает парень, параллельно зачитывая предписанные медикаменты из больничных карт каждого. — Ох, солнце. Я понимаю, ты проходил к нам всего пару месяцев и тебе всё ещё непривычно воспринимать такое всерьёз. Но, как правило, если ты ложишься сюда… Живым у тебя почти не получится выйти. Ты должен не принимать пациентов нашей клиники близко к сердцу. Я говорила тебе это, уже не раз. Не стоить заводить дружбу. Не в этом месте. Однажды, тебе станет очень больно. — Медсестра накрывает его руки своими и заставляет взглянуть на себя. — Хосок. Пожалуйста, пообещай мне, что в стенах этой больницы он станет твоим первым и последним другом. — Я… Ладно, я вам обещаю. — Выкручивается парень, убирая руки на колени и грустно рассматривая пол под ногами. — Это… Это сложно. Слишком сложно видеть столько боли и страха в их глазах и не хотеть помочь. Не хотеть избавить их от всего этого, поддержать. Заставить смеяться и радоваться жизни как раньше. Даже если я никогда не знал, какими они были раньше. У меня сердце сжимается, если я пытаюсь общаться с ними со всем позитивом и улыбкой, а внутри сохранять абсолютно холодное безразличие. Это как-то… Как-то двулично… Я так не умею. — Ты просто ещё не научился. Все мы, весь персонал, проходили через это. За исключением некоторых, изначально равнодушных, но имеющих медицинское образование, особ. Это тяжело, соглашусь. Кажется невозможным этот шаг. Просто взять, переступить через себя, отключив все эмоции. Но тяжело до первой потери. Когда переживаешь эту потерю. А потом… Потом приходит само. От отторжения и нежелания втягиваться в это снова. А ты ещё и сам по себе солнечный… Тебе может не хватить одного случая. Но ты научишься. Я верю, что ты научишься. А иначе… Просто развернёшься и уйдёшь, вспоминая это место лишь как страшный сон. Медсестра гладит его по голове, в очередной раз в сердцах сожалея выбору парня. Затем встаёт, берёт разложенные медикаменты и направляется в сторону выхода, чтобы исполнять свои вечерние обязанности. Лишь напоследок оглядывается и кивает Чону в сторону сестринской, что находилась в комнате напротив. — У нас там в шкафчиках ещё осталась мята. Завари себе, отдохни. Знаешь где взять. Хосок благодарит и кивает, попутно направляясь за ней к выходу. — Не забудь навестить Донгсу. Я знаю, что ты итак скорее добежишь до него, чем до соседней двери, но, пожалуйста, сделай это после. Позаботься сначала о себе. — Хорошо. — Он соглашается и заглядывает в сестринскую. Пусто. Ни единой души. Как раз, чтобы посидеть наедине с самим собой и поразмыслить минутку- другую. Родителей Хосока можно было приписать к семье со средним достатком. Просить у них на материальные пожертвования, оне не решался. На подработку пока не устраивался. Хватало школы и кучи факультативов, чтобы занять свободное время. Поэтому когда ученикам старших классов предложили записаться в волонтёры, в начале этого года, вызвался сразу. Помогать нуждающимся его всегда тянуло. Получать от элементарной помощи и моральной поддержки материальную выгоду, он не видел обязательным. Скорее его напрягало бы такое содержание, чем радовала бы каждая копеечка. Выбора было немного: подготовка к организации студенческих мероприятий, акция « Зелёная столица» по уборке улиц и высадке деревьев и работа в клинике, живое общение с нуждающимися в моральной поддержке людьми, помощь медсёстрам. Порой самое неблагодарное. Порой может сказаться на твоей психике. И в девяносто девяти случаев из ста, заканчивается выбыванием собеседника. Звучит, как что-то, что стоит обходить стороной. Но не для Чон. Чон «самое яркое солнышко на планете» Хосок, только рад отдать всего себя. Подставить плечо, повпитывать слёзы, обнимать и успокаивать, отвлекать от грустных мыслей и выслушивать угнетающие истории. Всё это звучит, как огромнейшие плюсы, которыми Хосок обладает. Усидеть на месте не получается. Так же как и заставить себя выпить чаю. Он даже, как только переступает порог, забывает, что хотел поставить чайник. Он вообще уходит с головой в собственные мысли, чуть избегая реальность этого мира. И с этими мыслями разгуливает по коридорам полупустой, на данный момент, клиники. Половина пациентов всё ещё спали, не решаясь вылезать из дневного сна. Оставшаяся половина прогуливалась по парку. Большая часть медсестёр готовилась к завершению рабочего дня. Истинность… Он никогда не задумывался об этом явлении, до попадания в клинику. Ну не любил никого, да. Ну нравились ему многие. Но не дальше, чем нравились. Ну увлекалось им парочка альф. Но намерения их ему никогда не казались серьёзными. А ответной симпатии не вспыхивало. Скорее, нравились ему либо чересчур недоступные. Не зазнайки богатые и популярити всея школы, нет. Дело было в их совершенстве, до которого, по мнению Хосока, ему было далеко. Либо довольно закрытые, интровертные, холодные, к большей части населения планеты, личности. Когда интерес приходил к альфе такого типажа, друзья Хосока впадали в ступор. Серьёзно? Вот он? Этот сноб и мистер кирпичное лицо? Как ты его вообще нашёл, он же мышь серая? А Хосок умел находить. Он моментально сосредотачивал своё внимание на подобных личностях. Не на тех, что привыкли держаться в центре и собирать на себе восхищённые взгляды и слюнки пищащих омег. А на тех, что всегда отсаживались в уголок, стараясь слиться с цветом стен в помещении. Вот и сейчас, ступая по привычной, уже как второй месяц, родной плитке, он рассуждал о таких людях. Представление об истинном и воспоминания о закрытых безразличных альфах смешались воедино. А что, если именно такой истинный его и ждёт? Не факт, конечно, что ждёт… Но никаких признаков обратного, пока, не наблюдалось. А что ты ощущаешь, когда впервые сталкиваешься со своим истинным? Это, в действительности, так трепетно и волнительно для каждой клеточки тела, как описывается в романах и популярных блогах тех самых счастливчиков? Счастливчиков, которым удалось и встретить, и полюбить, и получить любовь в ответ. Или же это ничем не отличается от обычной симпатии, просто запах притягивает больше? Дело ведь в запахе, верно? У всех у нас они есть с рождения, просто проявляются со временем. Говорят, аромат твоего истинного, всегда должен дополнять твой собственный. Будто, два разбитых кусочка, одной вазы, склеиваются. Какой же тогда подходит к его? До сегодняшнего момента он не встречал чего-то… Чего-то, что идеально подошло бы к его природному запаху. Черника, мускат, сирень, яблоки, облепиха… Всё как-то совсем не клеится с его… Мысли разрывает звук оповещения. Он моментально лезет в карман. Это может быть всё, что угодно. Начиная от глупых вопросов друзей о том, сколько валентинок сегодня до него долетело, заканчивая важным сообщением от медсестёр-коллег, которые имели с ним связь только такого рода. Медсестра Нам: 17:02 Чхве Донгсу. Реанимационная на третьем этаже. Срочно Медсестра Нам: 17:02 Он всё ещё хочет увидеться с тобой Все посторонние заботы уходят прочь. Перемещаются на задний план и вытесняются только одним словом, которое бьёт набатом в голове «Успеть». Только бы успеть до того, как… Об этом он уже думать не хочет. Чёрт возьми, как же он не хочет думать об этом грёбанном исходе событий. Знать он не знает, почему так важно именно его присутствие. Что можно сказать парню, которого знаешь всего полтора месяца. И хотят ли вообще сказать или дело, действительно, только в присутствии. Но он срывается с места за считанные секунды. Ускоряется, что есть мочи, сбивая своё дыхание к чертям. Пролетает один пролёт вниз. Спотыкается, почти черпая носом пол. Пролетает второй, с силой выталкивая двери, ведущие в холл. Цветные стены и общая атмосфера сладкой ваты, кажется сейчас огромной насмешкой. Огромной насмешкой для тех, кто живёт здесь, по сути, в серых цветах, доходя до крайнего, чёрного, в градиенте. Последний коридор кажется невыносимо длинным. Отнимающим больше времени, чем было потрачено на весь предыдущий путь. Ещё и парень какой-то, решивший отлипнуть от созерцаемой стены, прям перед носом Хосока. Бесит, до невозможности. — Я не специально. Простите! Но, как ни крути, виноваты оба. Нечего с такой скоростью по лечебным заведениям передвигаться. Поэтому на то, чтобы произнести некое подобие извинения, его совести хватает. Но больше парень его не интересует. Интересует только дверь за поворотом и человек за дверью. Операционная встречает ворвавшегося яркими бестеневыми лампами над операционным столом. Повсюду снуют люди в хирургических халатах, колпаках и марлевых повязках. Людей много и каждый готов бороться за жизнь этого пациента здесь и сейчас. Не взирая, на обречённость ситуации. Прекрасно осознавая, чем закончатся их профессионально отточенные действия. На столе лежит тот самый Чхве Донгсу, весь обложенный стерильными простынями, с мигающими лампочками и индикаторами медицинской аппаратуры вокруг. Глаза его закрыты. «Не успел». Проносится в голове Чона. Не обещал и не клялся, но так и не успел показаться парню, пока тот ещё был в сознании. Грудь его вздымается настолько редко и слабо, что можно подумать, будто пациент уже мёртв. Хосок не позволяет себе так думать. В нём всё ещё тлеет огонёк надежды на спасение. Яркий огонёк среди испуганных понурых лиц и серой стерильной комнаты, уже провонявшей крахом. Очередным крахом, встречать который, ей не впервой. Над Чхве нависает один доктор. В изголовье другой. Медсёстры внимательно слушают и выполняют каждое указание. Они обречены, но стараются из-за всех сил. Каждый отдаёт себя до последнего, пытаясь вдохнуть жизнь в почти бездыханного мальчишку. Слёзы так и наворачиваются, а паника заранее пытается взять верх над разумом. Хо мысленно бьёт себя. «Дурак, у него есть шанс!». — Давление семьдесят на сорок, пульс пятьдесят. — Уточняет медсестра, сверяя показатели. Она накрывает его губы респиратором. «Пожалуйста, дыши», читается в её глазах в этот момент. Холодные пальцы накладывают электроды на грудь. Руки почти не трясутся, но выдают свой страх. Страх потерять. Очередного. Совсем ребёнка. — Фибриляция желудочков. — Ампулу. Электрод. Ровный, нечитаемый голос доктора. Всё выполняется быстро, беспрекословно, наполняя содержимое шприца. — Дефибриллятор. Отойдите. Первая попытка — Разряд. Тело поднимается над кушеткой. Мало. Слишком мало, чтобы хватило на жизнь. Ещё один. Тело поднимается и ударяется вновь. Показатели только падают. — Срочно провести СЛР. Второй врач немедленно хватается за выполнение. Ускоряет толчки с каждой секундой, судорожно пытаясь вывести пациента из состояния клинической смерти. В Хо столько энергии сейчас, что делай он это хоть раз в жизни, до сего момента, непременно подключился бы и вбивал жизнь в этого парня пуще доктора. Но его миссия на сейчас просто стоять. Стоять, ждать и надеяться. Молиться? Проносится мысль. Но она кажется настолько глупой и неуместной в данной ситуации, в этом чертовом проклятом помещении. Показатели на безразличном, бездушном приборе только падают. Медсестра фиксирует их всё чаще. Её голос ломается всё больше. Ему соврали. Соврали на счёт равнодушия и двуличия. Все они. Весь персонал ходит тут в масках. И срывает их только в такие моменты. Когда наступает точка невозврата. Когда чужой грех, у тебя на глазах, отбирает, ставшую за короткий период, знакомую жизнь. Срывают маски только перед своими. Перед такими же лгунами коллегами, всего на какую-то пару минут. Прибор издаёт предательский писк. — Чхве Донгсу. Время смерти семнадцать: семнадцать. Четырнадцатое февраля. Самая отвратительная и оглушающая фраза, что Хосоку доводилось слышать. С этого момента он позволяет. Позволяет себе упасть на колени и разрыдаться. Что есть силы. На что хватает связок. Всё затуманено. И вокруг, и внутри. Сердце, мозг, тело, все они находятся в какой-то прострации, за пеленой неверия. Он только чувствует прикосновение холодных рук. Как его усаживают. Подсовывают под нос нашатырь. И обнимают, в попытках успокоить. Чувствует, но слабо. Не воспринимает ничего из происходящего. Закрывается в себе, пытается вылететь душой из тела, в попытках перехватить душу Чхве. И, впервые в своей жизни, на минуту, желает кого-то проклянуть. Кого-то, чьё имя ему даже не известно. Чьего образа даже не сможет состроить. «Молю. Пусть мне не предначертан истинный». Проклинать — грешно. Просить о своём благе и спасении — нисколечки.