Он ещё там...

— Мо Жань прости меня. — Еле шевеля губами, произносил омега, сидя около своего мужа, который находился без сознания. — Простиии. — Чу Ваньнин кричал теперь навзрыд осипшим голосом, вдавливая собственные ладони в разбитую бутылку его любимого грушевого вина. Кровь струйкой стекала прямо на пол, образовывая вокруг месиво. Белоснежная пижама напоминала тряпку, которой только что протерли пол, залитый кровью. Штаны на омеге были полностью разорваны. На большом животе плотно прилегала резинка от них. Альфа в бессознательном состоянии лежал прямо у ног Чу со спущенными штанами, пробитой головой вот уже более десяти минут. Чу Ваньнин не понимал, что происходит, из-за столь сильного стресса ему казалось, будто это всего лишь сон, в котором он в очередной раз пытается противиться Тасянь-Цзюню. Но, единственное, что возвращало реальность — это глухой стук веток из-за сильного, снежного ветра. Чу Ваньнин был готов выбежать на мороз, покончив со всем происходящим. Ему было страшно вызывать скорую, потому что могут зафиксировать следы насилия и изнасилования, а значит посадят в тюрьму Мо Жаня. — Простиии, — прозвучало надрывно в тон завывающей вьюге, манящей отдаться ей, чтобы перестать чувствовать сплошной поток, состоящий из ежедневных упреков, избиений, изнасилований, которые стали частью дневного ритуала альфы.

***

— Ваньнин, постыдился бы своих коллег. — Фыркнул недовольный альфа, обведя сверху вниз, — на твой тощий зад такое не идет. — Это был уже не Мо Жань, не его любимый — А-Жань, готовящий самые вкусные лимонные пирожные. Чу пытается хоть как-то поговорить на счет посещения специалиста, но за каждые «нравоучения» получает жгучую пощечину, а если альфа будет в настроении, то после хлесткого удара поцелует за ушком. Ваньнин старается не перечить лишний раз, ибо однажды убедился, что Тасянь-Цзюню абсолютно плевать на него и ребенка. После той дождливой ночи, когда альфа прокричал «прочиститься» и только потом входить, омега провалялся в постели неделю с высокой температурой. Тогда был самый ранний срок беременности, который еще застал А-Жань. Чу даже подумал, что вот, наконец-то, любимый А-Жань бережет, готовит супчики и обнимает их нерожденного ребенка, нашептывая: — Вы у меня самые любимые на свете. — Совсем невесомо чмокает в животик, затем в каждый глазик и в губы, позже аккуратно перемещается к стопам и начинает медленно массировать, пока Чу блаженно вздыхает и получает ту самую ласку, которой так не достает из-за загруженности на работе. Но всему прекрасному когда-нибудь приходит конец… Ваньнин возвращается поздно ночью, потому что задержался из-за долгого ожидания такси. У него в руках маленький пакет, предназначенный альфе, ведь у них совместная годовщина. — Опять где-то шлялся, — в коридоре возникает Мо Жань, точнее его копия. Ваньнина бросает в жар. Всё было прекрасно очень долго. И вот снова он — зверь в овечьей шкуре. Омега чувствовал, как помещение наполнялось едким запахом корицы без примеси апельсина. — Хоть бы мужа постеснялся, — Ваньнин замирает, когда слышит эти слова, он привык выслушивать, готов был терпеть. — Смотрю, живот то большой стал, небось эта псина хорошо постаралась, — Тасянь-Цзюнь медленно приближался, словно голодный волк, увидевший такую манящую добычу. Чу Ваньнин, как вкопанный, боялся сделать лишнего, поэтому продолжал стоять, крепко прижимая черный пакет, в котором находился первый снимок их ребенка. В голове пронеслось: «Почему же А-Жань, ты снова меня покинул». — У тебя соблазнительные губы, как я и раньше не замечал, — оскалился альфа, хватая резко за шею омегу. — Пожалуй, хорошо сосешь, раз этот выродок аж спустил в тебя ради вот этого огромного живота, — омега всеми силами пытался держать невозмутимость, пока чужие руки со всей силой вдавливали в кожу. — Знаешь, я тоже хочу почувствовать, какого тебя трахать. Чу Ваньнин попытался вырваться, пиная в пах ничего не подозревающего альфу, только ничего не вышло. — Решил поиграть в жертву, да? — Тасянь-Цзюнь молниеносно завалил омегу животом на пол, отчего последовал сильный вскрик. — Оу, прости, надеюсь тебе не больно, — все это звучало омерзительно и грубо. — Я постараюсь, чтобы ваш выродок не пострадал, всего лишь воспользуюсь твоей дыркой, поимею, тебе может и понравится, а то этот даже боится лишнего дыхнуть. Как бы не навредить. А ведь в глубине души готов оттрахать, заполнив до краев. Но ничего, я сам это сделаю, грех упустить шанс. Из глаз Чу непроизвольно покатились слезы, воздуха становилось очень мало, а язык будто гвоздями прибили к небу. Омега даже не мог пошевелиться. Хотелось кричать, позвать на помощь, но осознание, что никто не услышит — обухом прилетало. — Прости, что даже на чай не зову, помню у вас сегодня годовщина, ибо этот пес накрыл целый стол, — альфа не церемонясь быстро стаскивает брюки с омеги, затем и нижнее белье. — Какая прелесть, — Тасянь-Цзюнь проводит пальцем между половинок, — непорядок, ты весь сухой, неужели я ни капельки не возбуждаю? — Прикосновение было неприятным, склизким. Омега чувствовал, будто предает Мо Жаня. — Черт возьми, от тебя снова воняет этим дерьмом, неужели на стороне поёбываешься? Ваньнин понимает, что из-за смешения его природного запаха и ребенка, выходит не самая приятная смесь, но, по мнению врача, все нормально и такое вполне возможно. Ваньнин не слушает ни единого слова, а лишь наблюдает, как тот самый черный пакетик валяется на грязном коврике. В голове смутно мелькают образы их с Мо Жанем ужина: как они вдвоем, крепко обнявшись, после чаепития будут делиться мечтами о будущем. Как Мо снова расскажет о своем желании: переезде в новый дом, который он начал проектировать. Вот только Ваньнин знает — это абсурд, особенно когда он находится в таком положении, из которого выход один — терпеть. — Если ты сейчас же не расслабишься, то так и не сможете увидеть ребенка. Ну же Ваньнин, давай. — Следует резкий шлепок по заднице. Тасянь-Цзюнь не выдержал слишком долгой тишины, поэтому освободив свой возбужденный член из штанов, тут же вставил. Ваньнин прошибла жгучая боль, несравнимая ни с чем, поэтому, не сдержавшись, он даже прохрипел, пытаясь выпятить задницу сильнее, лишь бы живот не задевался об пол. — А я ведь предупреждал тебя. Толчки были резкими, грубыми, без намека на нежность. Внутренности омеги сворачивалось в тугой узел, сжимающий все жизненно важные органы. Ваньнин чувствовал, как по бедру течет кровь, которая хоть как-то облегчает проникновение. И позволяет члену входить без сопротивления. Ему, кажется, что это длится вечность, потому что свет от фонаря, что освещает ту самую фотографию с нерожденным ребенком, лежащую прямо перед глазами, пока его насилуют, постепенно меняет режим на более слабый. Видимо, скоро утро. Ваньнин не ощущает абсолютно ничего, кроме желания покончить со всем этим. В голове крутится: «Это я виноват, не уберег А-Жаня.» Но приходится подставлять зад в их первую годовщину, держать живот выше, чтобы при толчках не задевать об пол. — Теперь понятно, почему этот сукин сын выбрал тебя. Здесь, пожалуй, счастье спускать в такую прелестную задницу. — Альфа не один раз успел кончить. — У тебя такая растраханная дырка, будто в ней побывала орава альф, — Тасянь-Цзюнь не обращал внимания, на то, что Ваньнин из последних сил хватался за коврик, пытаясь держаться выше. Ему было совершенно плевать, что после омега не сможет двигаться неделю, а то и больше. — Приберись здесь и вымойся, выглядишь как потаскуха, хотя ты и так… Тасянь-Цзюнь кончив последний раз, натянул штаны, обулся и ушел. А омега так и продолжил на четвереньках стоять с задратым, грязным задом, перепачканным спермой и засохшей кровью. Продолжал держаться за коврик и все также глядел на черный пакет, который только что испачкал альфа, наступив перед уходом ботинком. Ваньнин после этой ночи больше не ревел, не просил ничего, молчал. Нужно было уволиться — уволился. Отсосать, сидя на коленях перед альфой — брал в рот, пока член не упрется глубоко в глотку. Надо было уйти из дома, чтобы не раздражать — выходил за порог, потеплее укутавшись. Он ждал, под дверью, словно котенок, ждал всегда. Он получил, то тепло о котором мечтал; получил истинного; только вот почему-то хотелось исчезнуть, ибо не справился: не спас Мо Жаня. Не уберег. Не обратился к врачу. Ваньнин ненавидел себя, но сильнее ненавидел — беспомощность и свою зависимость, от которой трудно было избавиться, бросив все, и уйдя.

***

И сейчас после очередного изнасилования, Ваньнин больше не выдержал, и когда альфа проснулся, по-тихому подкрался и стукнул той самой бутылкой вина, которую они с Мо Жанем хранили для особого случая. «Прости, прости, прости». — Разносилось по дому. Руки исполосованы стеклом, альфа в отключке с пробитой головой, за окном вьюга. Вот он — исход: лужа их собственной крови, много-много слез, не осуществившихся желаний. Один физически жив, другой — практически мертв внутри. Но есть ли у них шанс на выздоровление? Есть ли возможность на реабилитацию? Ваньнин сквозь застилающие лицо слезы, появившиеся за долгое время проживания с Тасянь-Цзюнем, встает в поисках телефона, все же решаясь на звонок, который хотя бы спасет хоть кого-то одного…