Сквозь реальности

Вдох и выдох. Лучше и быть не могло. Тонкие струйки янтарного света, колебавшие крохотные пылинки в воздухе, проскальзывали сквозь плотные заросли листьев на влажную от росы траву, оставляя на ней блестящие точечки. В пышных кронах миниатюрных деревьев показывались тут и там яркие жёлтые плоды. Между тесно растущих друг от друга стволов сидела девушка и сосредоточенно что-то записывала тонким карандашом. Грифель то не спеша, будто бы задумчиво, заносился в воздух, то стремительно опускался вниз и плясал по бумаге, старательно вырисовывая символы. Наступало утро. Вира спокойно возносилась на небосвод, пробуждая природу планеты Эдем-42. Воздух был холодным, но очень нежным, будто сам только-только проснулся. В лимонной роще витал совершенно необыкновенный аромат: томный запах влаги смешивался с пряными нотками цитруса, рождая изумительный привкус сладости и теплоты. Чувствовалось, что весь мир, вопреки всем бедам и проблемам, вновь очнулся. Лучше и быть не могло. Вдох и выдох. Прошла неделя, то есть около 80-ти часов, спустя встречи двух девушек из разных реальностей. Сидя под деревом, Бриана вспоминала каждую минуту, проведенную в поместье Жана Вайнберга, а затем и каждый день после её выхода из зеркала. Почему-то её ужасно мучали чувства стыда и злости на саму себя. — Это же надо было мне так вляпаться в такие глупые обстоятельства! Во-первых, чуть не попалась на глаза всем слугам, а того гляди ещё и самому хозяину. Во-вторых, расстроила Эмили, ведь эгоистично изъявила, видите ли, желание вернуться домой. В-третьих, и самое главное! — что не рассказала и не предупредила её о возможной опасности! А вдруг там сидел ещё один человек, который мог ее убить? Бриана понимала, что отчасти она делает из мухи слона, но ничего не могла с собой поделать: чувство вины буквально пожирало её изнутри. Возвращаться назад на следующий день она не стала — думала, что Эмили не будет ей рада. Вместо этого она пыталась погрузиться в тему параллельных реальностей, чтобы хоть как-нибудь прояснить возможность телепортации сквозь пространство. Но этот тезис, как оказалось, практически не принимался во внимание современными учёными. Наука вообще довольно сильно застопорилась в своём развитии вследствие массового переселения: неожиданный раскол научных общин, компаний и организаций произошёл так же быстро, как и почти безосновательно. Однако надежду Бриана не теряла, — она верила, что однажды окончательно раскроет этот вопрос. Сейчас она отдыхала как от потребления научной информации, так и от собственных переживаний и самокопаний. Раннее утро, свежий воздух, спокойный пейзаж... С собой она взяла маленький голографический шар с записью выступления Дитриха Ферка. Его музыка будто бы наполняла ее изнутри разноцветными искорками, приятно щекотавшими живот и нежно сжимавшими ком в горле. На сцене Спэйс-холла он пел её любимую песню "Tu schank mer de lor": "Meri mo, meri mo, Ir glob du sloure Ho tu schank mer de lor...", что переводилось как: "Радость моя, счастье моё, в мире мрака только ты даришь мне свет..." Эта нежная музыка словно была создана для постепенно оживающей картины. Пение дальних птиц, шорох в высокой траве соседних колонн, еле слышный шум тонких ручейков в низинах — всё вокруг напоминало о начале нового дня, о завершении ночи и о продолжении жизни. Пропитываясь аурой этого момента, наслаждаясь каждым своим вздохом, Бриана не могла не вдохновиться красотой пейзажа; она нашла удачно оказавшиеся в ранце блокнот и карандаш и стала описывать внутренние ощущения вперемешку с наружной красотой в стихах. Выходили они, конечно, не самыми профессиональными, но (на удивление даже для самой Брианы) очень душевными. Она поняла, что действительно что-то почувствовала. Тщательно задумываясь над каждым словом, она и не заметила, как на колонну с цитрусовым садом с соседней колонны перепрыгнула лань. Неслышно ступая по траве, животное приближалось к певучим звукам флеолы. Когда Бриана уже дописывала строчки "...я, если бы писать могла, То подарила б все рассветы. Но я развеяла кометы...", то вдруг краем глаза она заметила движение. Оторвавшись от процесса, она испуганно подняла глаза. Грациозная лань же, как ни в чем не бывало, плавно подходила к лимонному дереву, любопытно всматриваясь в голографический шар. Девушку, сидящую прямо в паре шагах от нее, она будто не замечала, сосредоточив всё своё внимание на диковинную штуку, издававшую привлекательные звуки. Сам Дитрих уже заканчивал свою песню: "Ja frome gelor It ho tu, ho tu, ho tu schank mer de lor." Лань остановилась. Когда наконец прозвучал финальный аккорд и всё стихло, она опустилась на траву и тёмными глазками-бусинками грустно посмотрела на Бриану. Та, наблюдая за этой миниатюрной сценой, вновь опустила голову в блокнот и написала: "...и тихой ланью прилегла." *** — Эмили, ради всего святого, ешь, пожалуйста, вилкой! Белокурая девушка обиженно глянула из-под чёлки в золотисто-зелёные глаза матери напротив. — Я буду есть так, как я хочу. К тому же бобы удобнее зачерпывать ложкой, — сказала она, нагружая столовый прибор очередной порцией фасоли. За столом повисла напряжённая пауза. Белый свет озарял лазурные стены столовой из трёх огромных окон, украшенных мраморными ангелочками, будто поддерживающими стену. Отполированный паркет отражал бледные пятна, отчего могло показаться, что в комнате становилось вдвойне ярче. Вытянутый деревянный стол на резных лакированных ножках нагружали фарфоровые блюда с различной едой, хрустальные графины с водой, чайники с заваркой и многочисленные серебряные приборы. Во главе стола сидел Жан Вайнберг, насупивший немного поседевшие брови и опустивший голову, дабы жена и дочь не встретили его сердитый взгляд. Однако и той, и другой в его молчании всё было ясно. Стефани Вайнберг, сидевшая по правую руку от мужа, непрерывно наблюдала за приёмом пищи своей дочери, в то время как последняя всячески пыталась не обращать на это ни малейшего внимания. — Дорогой, объясни своей дочери, будь добр, правила этикета за столом! — перевела взгляд на супруга еле сдерживающая эмоции мать. Жан вздохнул. Веки его разомкнулись и голова неспешно поднялась. Облизнув губы, тот заговорил: — Эмилия, я уверен, что такая взрослая девушка, как ты, обязана знать правила приличия. Перевела дух теперь Эмили, деликатно отложив ложку, а затем аккуратно вытерев рот салфеткой. — Папенька, приятного Вам аппетита. Кушайте, не отвлекайтесь, — так легкомысленно ответила она. Это вывело женщину из себя окончательно. Резко отодвинув стул, она встала. — Эмили, ты ведёшь себя крайне неприлично! Так грубить отцу — это... это просто хамство! — Вы бы тоже следили за собой, мама. — в голосе девушки не было ни капли испуга или беспокойства. Стефани ахнула. Но в разговор вмешался мужчина. — Вон из-за стола, — сказал он тихо и размеренно. Наступила гробовая тишина. Эмили, быстро переводившая взгляд то на отца, то на мать, сорвалась с места и, дерзко толкнув двери, вырвалась из столовой. — И заплетись уже наконец! — крикнула ей вслед женщина. Изо всех сил неслась она вдоль коридоров, перескакивая ступени лестниц и мчась мимо множества дверей. Солнце, спрятанное за густыми тучами, отважно пробивало свои белесые лучи сквозь толщу облаков, так что всё небо превратилось в пустынную бледную гладь. Настроение от этого света становилось немного печальным и даже ленивым. Рванув ручку, Эмили одним движением открыла и захлопнула за собой тяжёлую дверь с золотыми цифрами "184". Тишина. Бесценная тишина. Её лицо не выражало никакой эмоции. Она давно привыкла к таким происшествиям. И вот снова, поругавшись с родителями, белая мышка нырнула в свою неприкосновенную норку. Вдох и выдох. — Боже, храни мои силы в борьбе с этими кровопийцами, — прошептала она в никуда. Из распахнутого окна напротив двери, где всё ещё стояла Эмили, подул холодный ветер, убрав с бледного лба мокрые от пота волосы. В туманном свете комната приобрела особенно хмурые черты. Даже ярко-красный бархатный балдахин над широкой постелью превратился в кровавую ткань, угрюмо нависавшую над нежно-розовыми перинами. Мастерски обработанные деревянные ножки тумбочек и шкафчиков стали походить на спрятанные в тени собственного груза лапы диких зверей. Ранее сверкающие кристаллики хрустальной люстры, повисшей над центром спальни, помутнели; казалось, что их укрыла вековая пыль. Эмили, преодолев расстояние в несколько шагов, закрыла окно и задёрнула его матерчатой портьерой. Стало темно. Уличные шумы стихли. Мертвенный свет исчез. Нащупав на тумбочке, прямо под окном, канделябр, она зажгла все его три свечи и поставила на шкаф с украшениями. Этот свет выглядел намного доброжелательнее. Комната окрасилась тёплыми золотыми красками. Да, много вещей пропали из виду в тени других предметов, но это не помешало возникновению чувства некоторого уюта. Эмили села на кровать. Напротив неё, рядом со шкафом стоял мольберт с уже завершенной картиной. Величественный лик Луны, сверкающие звёзды, пёстрая оранжерея, фигура девушки, смотрящей в небо. Шёл уже четвертый день. Она всё ещё не вернулась. Если бы она только знала, как её не хватает. Эмили с первой секунды появления этой девушки поняла, что этот человек — тот, кого она так ждала. Конечно, терзали ещё некоторые сомнения, поэтому и пришлось вооружиться папиным револьвером. Но... Зачем мозгу сомневаться, когда сердце знает во много раз лучше?.. Проведя всё своё детство в одиночестве среди богатства и подарков, Эмили не хватало банального общения. Даже от её собственных родителей. В голове маленькой девочки неосознанно вывелась закономерная формула: есть богатство — нет духовности. Она поняла, что не хочет жить жизнью богатой баронессы. Помимо этого убеждения у девушки имелся особенный характер, желающий и любящий всё необычное и не особо принимаемое в обществе. Это и создало образ свободной и упрямой дамы. Первым решительным шагом стало приобщение к обществу, а конкретнее, — к низшему социальному классу, в котором Эмили встретила добрых, отзывчивых и сильных людей. Такими, в основном, были молодые служанки, кухарки и садовницы; стражники и лакеи были необщительны и смурны, к тому же многие из них — неисправимые грубияны. Социализация среди простолюдинов позволила Эмили шире рассмотреть ситуацию порабощения, взглядов и мнений, взаимоотношений между общинами в целом. Девушка чувствовала отсутствие справедливости, какой-то примитивной морали. Затем последовали отказы от подарков, украшений и вычурности. Она поняла, что не платья и амулеты делают женщину женщиной, человека человеком. Эта маленькая комната, где сейчас проводит время Эмили, раньше вообще отводилась для склада старых вещей, куда иногда, между прочим, запирали непослушных работниц. Эмили удивлялась, как ей удалось уговорить отца переселить её сюда. Он, однако, не позволил спать и жить собственной дочери в окружении грязного барахла, очистив от него помещение и перенеся сюда мебель, принадлежавшую ей (в том числе шкафы с украшениями, платьями и безделушками, в которых та уже не нуждалась). Наверное тогда он ещё не относился к ней как к "капризной бунтарке"... Увлечение живописью не просто удивило родителей, а даже возмутило. "Женщине не место за холстом", — говорила мать. И ладно ещё, если бы юная леди изображала бессмысленные пейзажи или хотя бы простые натюрморты с цветами, но нет, — из-под кисти дочери выходили необъяснимые космические, а порой совсем сюрреалистические картины, поражавшие своей глубиной и серьёзностью. Принять эти плоды труда и таланта Стефани и Жан просто не могли и всячески закрывали на это глаза, пытаясь забыть пристрастие Эмили, как страшный сон. Материалы для работы ей покупала её подруга служанка Хельга. Сама выйти на улицу художница не могла из-за строгого запрета родителей, которого приходилось придерживаться. И вот, спустя 17 лет жизни, появилась она — луч солнца в тёмном царстве. Объяснить своё состояние Эмили не могла даже себе. Ей казалось, что зеркало таило в себе какие-то чары, вызывающие чувства веры и надежды. И вдруг чувства оправдались: из зеркала вышла... вышла... — Наверное, судьба, — прошептала Эмили. Да, это была судьба. Ни больше, ни меньше. Она это чувствовала... — Где же ты?.. — зашептали её губы. Она потянулась за угольком из камина. Вернувшись к мольберту, она написала сзади картины: "В память о долгожданной встрече". — Б-р-и-а-н-а.