Приезжай хотя б на миг

Алла Телефон звонит, когда она едет в аэропорт. Пробки жуткие, если бы это был регулярный рейс, а не ее частный самолет, она бы непременно опоздала. За окном пальмы и песок, раскаленный асфальт. Иногда кажется, что она только затем и купила дом здесь, чтобы было приятно уезжать отсюда в туры. Номер не отображается на экране, Алла хмурится. Журналисты? Но журналисты ее номера не знают, его вообще почти никто не знает. — Алла, здравствуй, — она слышит улыбку в его голосе, узнает сразу, и не только потому, что он говорит по-русски. — Ты долго не звонил. — Так концерт... — виновато отзывается Макс. — Извини, я исправлюсь. Как твои дела? Она улыбается, но с ответом не торопится. Надо же, какой настойчивый, а она ведь уже была уверена, что он не позвонит. По телефону ей сложнее говорить на русском, чем лично, но с другой стороны, она не хочет, чтобы водитель понял хоть слово из их разговора. Это все кажется ей каким-то личным, принадлежащим им двоим. — Еду в тур, все неплохо. — Я купил билет на твой концерт в Москве. Алла прикрывает глаза. Концерт в Москве почти через три месяца, хотелось бы увидеть его раньше. Но зачем, зачем? Чего она прилипла к этому русскому мальчику, как будто в Штатах не в кого больше влюбляться. — Покажешь мне Москву? — спрашивает она вдруг. Макс по ту сторону океана расплывается в улыбке, она слышит это по его дыханию. — Обязательно. Если ты не забудешь меня до тех пор... — Я не такая старая, чтобы испытывать провалы в памяти. Макс хохочет, он, кажется, вообще не воспринял ее слова хоть сколько-нибудь всерьез, и это лестно. Мальчик правда не считает, что она старовата для него, или это все звездное притяжение? Она изучала последние публикации о себе, в том числе российские, но так и не нашла, чтобы он хоть словом обмолвился об их связи. Это выигрышно отличает его от других. — Ты ничего не сказал журналистам. — Я говорил уже, эти фотографии не меня компрометируют. Я свободный человек, тусуюсь с кем хочу. Алла медлит. Он считает, она несвободна. По большому счету, так и есть, но совсем не в том смысле, в котором он думает — она даже гастрольный график сама себе выбрать не может. И расписание такое плотное, что высыпаться ей не придется до конца года. — Как Витебск? — Я польщен, что ты запомнила. Концерт прошел отлично, мне еще несколько предложили. Один в Кремлевском дворце... за неделю до твоего, кстати. — Жаль, меня еще не будет в Москве. — Ты бы пришла? — выпаливает он удивленно. Алла смеется, просто не может удержаться. Она бы пришла с удовольствием, но лучше об этом промолчать, еще зазнается. — Да что уж об этом говорить, я не смогу. — Машина подъезжает к аэропорту, и ей пора. Пробки как назло рассосались именно тогда, когда хотелось бы подольше повисеть на телефоне, закон подлости. Она с сожалением смотрит на свою сумку. Четыре месяца в разъездах, она уже слишком стара для этого. — Мне пора. Ты звони, не стесняйся. — Буду звонить. — Оставишь мне номер мобильного? — вдруг спрашивает Алла. — У меня нет мобильного. Алла, не все люди, с кем ты знакома, в списке Форбс, — хмыкает Макс. — Запишешь домашний? Домашний, ну надо же. И про Форбс ввернул, она слышит об этом каждый день, как оказалась в этом списке, сил уже никаких нет. Как будто можно куда-то быстро деть все эти деньги, их слишком много, чтобы можно было за неделю обеднеть. Номер она записывает, но почти сразу куда-то задевала бумажку, и не может его найти уже на следующий день. Может быть, положила мимо сумки? Она так и не смогла восстановить в памяти этот момент, и потратила не меньше часа, выворачивая карманы. Бумажка как сквозь землю провалилась. Первый концерт проходит очень тяжело, какие-то сбои с музыкой, звук не такой, как она хотела, и Алла перенервничала, наорала на звукорежиссера, хотя тот был совершенно не виноват в произошедшем. Она вымотана так, как будто это уже конец тура — а ведь она только начала, дальше будет более плотный график, а концертные залы и аппаратура лучше не станут. Уже через два дня новый концерт в другом городе, и Джон заставляет ее репетировать накануне допоздна. Алла не выдерживает, на улице давно стемнело, голова гудит так, что своих мыслей не слышно, не то что пения. — Отвали, не могу больше. Не хочу. — Ты забыла, у тебя контракт? Алла возвращает микрофон на стойку и поправляет шарф на шее. В гробу она видела этот контракт, если она сейчас не даст себе хоть немного отдыха, завтрашний концерт лучше отменить, она слишком хорошо знает себя и свое тело. Сейчас время отдыха. — К чертовой матери иди. По контракту ты расписание репетиций составляешь, в расписании не написано, что я должна торчать тут до утра. — Не написано, так будет. Но она уходит быстрым шагом, в глубине души понимая, что сама себя закапывает. Он может поменять расписание официально, и тогда она света белого не увидит. Плевать, плевать. Сегодня она хочет и может уйти. Алла запирается в номере и снова ищет телефон Макса. Ну где же эта бумажка, черт возьми? Она думает даже позвонить Кристине вместо этого, но дочь только разнервничается, ни к чему ее волновать лишний раз. Оставаться наедине со своими мыслями тяжело и угнетающе, она наливает себе стакан коньяка, потом второй, потом проваливается в забытие. Концерт проходит безукоризненно, и следующий, и еще один после него, но Джон орет на нее каждый раз, как только они остаются наедине. Ясное дело, что это не из-за концерта, все это — ночные репетиции, отказ расторгнуть контракт, крики и игра на ее нервах — только по одной причине. Она ему изменила, пока они были женаты, и ушла, а он не простил. — Какого черта тебе нужно от меня? — морщится она. — Нужно, чтобы ты работала, — Джон бросает на постель рядом с ней пачку документов и выходит. Бумаги Алла спихивает на пол ногой и сворачивается калачиком на одеяле, обнимая себя за колени. Живот болит ужасно, и обезболивающее не помогает. Она устала, смертельно устала, и плакать хочется от бессилия. Сама Алла никогда бы не составила такой плотный график, но Джон словно с цепи сорвался, если у нее есть промежутки между концертами, то он тащит ее на телешоу и вечеринки. Телефон звонит долго прежде чем она находит в себе силы разогнуться и ответить на звонок. — Да. — Что у тебя с голосом? — тут же спрашивает Макс. Она отвыкла от русского языка, отвыкла от Макса. Такое ощущение, что они разговаривали вечность назад. — Устала просто. Рада тебя слышать. — Ты не звонила, я думал, может, тебе некогда, — отзывается Макс. — Я твой номер потеряла. Он усмехается. — Буду звонить чаще. Так правда, что случилось? Я же слышу, что-то не так. Алла медлит. Что тут скажешь? «По условиям контракта Джон Хаммерсон мой хозяин и может делать со мной, что захочет»? Она нашаривает сигареты на тумбочке и закуривает, подбирая слова. — У меня неудачный контракт, я не могу влиять на график туров. Немного вымоталась, вот и все. — Как это не можешь влиять? — не понимает Макс. — Такой контакт. Обычное дело. — Но он же закончится. Она молчит снова, затягивается, и голос Макса становится все более встревоженным. — Алла. Это же не бессрочный контракт? — Бессрочный. — Но можно же расторгнуть как-то, заплатить неустойку. — Только по соглашению сторон — двух сторон, иначе я не смогу выступать. — Она слышит, как зло раздуваются его ноздри. — Макс, все нормально. Все звезды так живут. — Ты — не все, — резко возражает он. А потом спохватывается вдруг. — Но твой менеджер же, с которым контракт, это твой бывший муж? Прочитал все-таки что-то о ней. Алла усмехается невесело, ну, лучше поздно, чем никогда. Хотя это не радует совсем, о ней никогда не пишут ничего хорошего. А она ведь делает что-то хорошее, постоянно. То пожертвует деньги куда-то, то поможет кому-то из начинающих артистов, спродюссирует чье-то шоу, даст благотворительный концерт. Газетчикам наплевать, пишут о ней только грязь, из года в год переворачивая одно и то же грязное белье. И этот светлый русский мальчик теперь все это знает, как знает каждый первый в США. — Так и есть. — Обнять бы тебя, — вздыхает Макс, слабо улыбается в трубку, и это слышно в голосе, поэтому она улыбается тоже. — Было бы здорово, — тихо говорит Алла. Становится немного легче, даже боль отпускает, и она понимает вдруг, что живот болит от голода, она же не ела ничего с утра, зато выкурила пачку сигарет. — Хочешь, я приеду? — предлагает вдруг Макс. — Где ты будешь, скажем, через две недели? — Ты серьезно? У тебя же тоже концерты. — Я не мировая поп-дива, у меня между концертами недели. Есть еще съемки, но это мелочи все, так где ты будешь, скажем, двадцать третьего? — В Чикаго, — Алла помнит график наизусть, даже нет нужны смотреть в бумаги. Звук как-то прерывается, и Макс переспрашивает, она повторяет — двадцать третье, Чикаго. Он в самом деле собрался приехать в Штаты? — Я очень постараюсь, — обещает он. Явно намеревался еще что-то сказать, но связь обрывается окончательно, и Алла растерянно смотрит на экран. Полетит через океан, чтобы обнять ее? То есть, разумеется, она понимает, что если он окажется здесь, они не просто обниматься будут, но в любом случае повод для поездки не то чтобы вразумительный. Последующие две недели забиты у нее настолько — перелеты, репетиции, концерты, интервью — что сидя за завтраком утром двадцать третьего числа Алла и думать забыла про Макса. Телефон звонит, и она даже ругает себя за то, что взяла его с собой на завтрак, поесть нормально не дадут. — Я в лобби твоей гостиницы, — говорит Макс, и она выпускает сэндвич из руки, тот падает обратно на тарелку, вилка со звоном отлетает в сторону. — Ты серьезно? — Конечно. Она поднимается и быстрым шагом выходит из ресторана в лобби, в другом конце огромного холла Макс стоит у стойки ресепшена, перегнувшись через нее, чтобы дотянуться до телефона. Он оборачивается на ее шаги и расплывается в довольной улыбке. Алла сглатывает. Она почти не накрашена, одета как попало, даже без каблуков, и чувствует себя из-за этого внезапно неуверенно. Он приехал все-таки, приехал. Макс почти сразу оказывается рядом, сияющий и загорелый, замирает в полушаге от нее, скользит взглядом туда, откуда она пришла. — Я не дал тебе поесть? — Ничего. Выразить невозможно, как она рада его видеть, кому есть дело до какой-то там еды. — Идем. Макс подает ей руку, и Алла почти на автомате идет в номер, открывает двери. Минута тянется невыносимо долго, почему-то и на лестнице, и в коридоре они молчат. Он обнимает ее только внутри, целует в волосы, и в этом жесте столько нежности, что Алла с трудом удерживается на ногах. — Ты чего? — шепотом спрашивает она. — Вижу, как ты устала. Он держится так странно. Завидев его, Алла была в полной уверенности, что они сразу же займутся сексом, но Макс ведет себя совсем иначе, нежели в прошлый раз. Ничего общего с их страстной ночью в Нью-Йорке, когда они оба знали, что поднимаются к ней в квартиру именно за этим. — Что-то не так? — спрашивает она наконец. Лучше сразу прояснить все, чем потом чувствовать себя глупо. Но Макс медленно качает головой, смотрит с нежностью, все еще обнимает ее одной рукой за плечо, а другой теперь касается ее подбородка, приподнимая. — Он совсем замучил тебя. — Плохо выгляжу? Впрочем, она и сама знает, что плохо. Она сильно похудела за прошедшие недели, что могло бы выигрышно смотреться, если бы под глазами не залегли тени от вечных переработок и постоянной усталости. — Невероятно красива, как всегда, — усмехается Макс, невесомо целуя ее в губы. — Хотя похоже, что ты вообще не ешь, а я еще завтрак тебе сорвал. Закажи в номер что-нибудь, а то я со стыда сгорю. Алла не спорит, у нее действительно уже живот подводит от голода. Пока она звонит, краем глаза наблюдает за Максом, осматривающим комнату. На каждом столике — переполненная пепельница, на полу несколько пустых бутылок, а она ведь только вчера приехала сюда. Сглотнув, он прерывисто вздыхает и притягивает ее к себе, прижимает к своей груди крепко. — Испытываю труднопреодолимое желание начистить рожу этому Джону, — бормочет Макс сквозь сжатые зубы. Он злится на Джона, а не на нее, это так странно. Неужели правда совсем ее не осуждает? Это ведь она устроила это бардак, именно она по своему выбору столько курит и пьет, а он почему-то злится на Джона. — Подави это желание, пожалуйста, еще мордобоя не хватало. Макс отводит волосы с ее лица, накручивает локон на палец, улыбается. — Кто-то занимался русским пока меня не было? — Я что-то неправильно сказала? — она даже улыбается смущенно. Русским Алла действительно занималась, взяла несколько уроков, даже какие-то журналы заказала, ей хотелось подтянуть язык, чтобы общаться с ним было легче. Она даже самой себе объяснить не может, почему бы не перейти на английский. — Все правильно. — Макс целует ее в щеку. Как же сладко он улыбается... Все еще не понятно, почему он приехал. Макс заботливый и внимательный, обнимает ее, долго гладит по волосам, забирает завтрак в дверях, не позволяя ей встать, но Алла успевает заметить, что он дал девушке щедрые чаевые. — Поешь, хорошо? Он садится напротив, и она не понимает, как есть под таким его пристальным взглядом. Но и отвернуться же не попросишь, было бы странно. Кусок в горло не лезет, Алла возит ложкой по стаканчику с йогуртом, оставляя на белой массе разводы от вишни. — Я не настолько сильно похудела, чтобы волноваться о моем питании, — замечает она. — Ты много работаешь, нужны силы. Алла заставляет себя начать есть, и Макс по крайней мере наконец перестает на нее таращиться. Ест она медленно, то и дело поглядывая на него, Макс под ее взглядами стягивает с подноса один из тостов, прожевав, уточняет: — У тебя есть дела перед концертом? — Короткое интервью, потом еду на площадку, нужно звук проконтролировать. Ты на концерт пойдешь? — Билеты за две недели оказалось невозможно достать, — отзывается Макс. — Я вообще думала, ты послушаешь из-за кулис. У парнишки глаза загораются, и за этим так приятно наблюдать. Он в самом деле не ожидал? Она откладывает ложку, усталость накатывает неожиданно, а теперь ведь даже трудно вспомнить, почему она ночью почти не спала. Что-то продумывала для концерта, записывала даже. — Отдохнешь? — спрашивает Макс, касаясь ее запястья пальцами, гладит. — Я в порядке. — Тогда полежи со мной, я летел сюда двенадцать часов. Он садится к ней на диван и снова притягивает Аллу к себе, задевает губами волосы. Она просто тает в его руках, забывает про Джона, который вечером снова будет на нее кричать, про плотный график, про то, что нормально не спала три недели. Сейчас, в гостиничном номере, на руках у Макса она чувствует себя почти счастливой. Почти. — Зачем ты приехал? — наконец спрашивает она. — Две причины. — Макс все обнимает ее, касается невесомо, но от этих прикосновений все ее тело словно обволакивает теплом. — Хотел тебя увидеть. Так и не нашел ни одной фотографии, где ты похожа на себя настоящую. — Многовато усилий из-за отсутствия фото без макияжа, — усмехается она, хотя слышать все это, безусловно, приятно. Мужчины частенько делали ради нее глупости, но такой формулировки она не слышала ни от кого и никогда. — А вторая? — Твой голос, когда я позвонил. — Я устала. — Нет, — неожиданно жестко говорит Макс. — Ты не устала, тебе было больно. Спорить с этим довольно трудно, Алла хорошо помнит тот вечер, ей кричать хотелось от боли, и душевной, и физической. От контракта ей никак не избавится, она пробовала предлагать Джону деньги, но тот только смеялся. Сколько она может предложить, если он зарабатывает на ней любое количество, которое только ему заблагорассудится. Сколько угодно концертов, сколько угодно славы и туров, сколько угодно альбомов, где внизу будет значиться и его имя тоже. — Давно ты с ним работаешь? — С восьмидесятого, но контракт мы позже подписали, когда уже поженились. Макс кивает, он явно хотел спросить что-то еще, но как будто не решается, и по его взгляду Алла понимает — он читал о ней больше, чем она сначала подумала. Не только о мужчинах, он читал вообще все, что только можно найти и осилить за месяц. Может быть, в этом и есть причина его сдержанности сегодня. Хорошим человеком она себя не считает, но газеты рисуют из нее монстра десятилетиями. — О ком еще ты прочитал? — Хочешь об этом поговорить? — напрягается парень. Даже рука на ее плече сжалась сильнее, как же его беспокоит эта тема. Им обязательно придется поговорить об этом. — Хочу. — Читал о многих. Но мужей же было... четыре? — Четыре, — соглашается Алла. Что ж, начало совсем простое, может быть и разговор они переживут нормально. — Джон сделал с тобой что-то ужасное, правда? Или нет. Алле кажется, что ее бросили под воду, и легкие затапливает, ни вдохнуть, ни слово вымолвить. Этого вопроса она не ожидала, мотает головой почти испуганно. Как он узнал? Об этом никто не знает, никто никогда не узнает об этом. — Что ты прочитал? — голос не слушается, звучит хриплым, ломким, не ее. — Это сплетни просто, зачем... — Что. Ты. Прочитал? — с нажимом повторяет она, совладав с голосом наконец. Внутренне ее все еще колотит от ужаса. Макс вздыхает и отвечает неохотно. — Ты замужем, у вас плодотворное сотрудничество, и вот в один момент ты начинаешь весьма публичный роман с никому не известным музыкантом Стивом Форандом, а потом выходишь замуж практически за второго Элтона Джона. Это все не выглядит как взвешенный шаг. Я думаю, ты искала выход, бежала от какой-то боли. Он сделал тебе что-то. Что он сделал, Алла? Ударил? Она смеется почти отчаянно. Лучше бы ударил. То, что Джон с ней сделал, до сих пор снится ей в кошмарах, хотя почти десять лет прошло. Макс тут же крепко сжимает ее в объятиях. — Тшш, все, извини, я дурак, не надо отвечать. Тшш. — Ты не дурак, — шепчет Алла, прижимаясь к нему, прячет лицо на его плече. Макс мрачно усмехается, но ничего не говорит, только качает ее в своих руках мягко, успокаивающе. — Давай ты все же поспишь немного. Я разбужу, когда нужно будет собираться. — В час, — едва слышно говорит Алла. — В час. Макс накрывает ее пледом, не выпуская из объятий, и так и сидит, пока она не проваливается в спасительный сон. Максим — Пора вставать. Алла, вставай, — шепотом говорит он, мягко отводит ее волосы с лица, целует в щеку. — Тебе пора. Она моргает сонно и растерянно, и Максим целует ее, теперь уже в губы, но также мимолетно. — Ты говорила, у тебя интервью. — Да. А потом настройка звука, ты побудешь здесь? Моя ассистентка привезет тебя на концерт. Максим усмехается, но не спорит, ему совсем не хочется мешать ей и маячить за ее спиной на интервью. Хватит с них совместных фотографий из Нью-Йорка, которые дошли и до России, и до всего постсоветского пространства, кажется. Его заклевали за них на Славянском базаре, и Задорнов сказал «я же говорил» раз семьдесят. Поэтому Максим отсиживается в номере, пока ему не звонит молоденькая американка, просит спуститься. Все время с того момента, как Алла заснула у него на руках и до отъезда на концерт он не может выкинуть из головы то, что она ему не рассказала. Что сделал с ней бывший муж, что он сделал ей такого, что от одной мысли об этом у нее на лбу выступил холодный пот? Как же она испугалась, что где-то об этом написали. Максиму хочется защитить ее от всего, такой беззащитной и слабой она сегодня выглядела. Смешно, когда смотришь на нее по телевизору, слабой ее можно назвать в последнюю очередь. Он в самом деле прочитал за это время вообще все о ней, что только нашел, но никаких внезапных тайн о Хаммерсоне не было. Желтая пресса отвратительно злая, кроме яда оттуда и не вытащить ничего, но в некоторых журналах статьи были интересными. Скандалы, окружающие ее всю жизнь, сплетни, мужья, головокружительный успех. Так много информации, но ничего по-настоящему важного он не вычитал. Сегодняшний концерт — это серьезно, это не четыре песни, которые она спела на той вечеринке, и его даже потряхивает от предвкушения. Ассистентка Аллы болтлива, но есть в этом безусловная польза, Максим старается запоминать каждое ее слово. — Алла ни с кем не говорит перед концертом. Не заходи к ней в гримерку, если сама не позовет. Когда она щелкает пальцами, то обычно нужно подать зажигалку или сигареты. Перед и после концерта она ест бутерброды, они всегда должны быть в гримерке. Максим действительно не суется в гримерку, он вообще не попадается ей на глаза, вряд ли его стали бы предупреждать просто так. Но он стоит за кулисами, там, где она хотела, чтобы он смотрел концерт, и Алла видит его по пути на сцену, останавливается. — Уже думала, не придешь. — Как я мог такое пропустить? Ты выглядишь изумительно, — говорит он искренне. Она выглядит сексуально, но сексуально почти одинаково звучит на всех языках, а кругом толпа народа. — Дождешься меня? — Я здесь только из-за тебя, — напоминает Максим. «Как и половина людей в зале», но вслух такое он не говорит, ни к чему ассоциироваться у нее с поклонниками. Если он хочет завоевать эту женщину, нужно быть человеком, а не частью безликой толпы. Она уходит на сцену, и Максима словно пригвождает к месту, он замирает, заворожено глядя на нее сбоку. Это не концерт даже — театр одной актрисы. Толпа с ума сходит, кричит, и столько цветов... Максим никогда в жизни не видел такого шоу. После поклонов и двух песен на бис Алла едва держится на ногах, и он подходит к ней сразу, подхватывает под локоть и понимает, что она едва не падает. Всю энергию залу отдала. Но ведь и получила что-то. Что-то она получает от этого, у Аллы словно в глазах что-то другое, боли больше нет, только какой-то ослепительный свет. — Посидишь, ладно? — Да. — Она расслабляется и позволяет увести себя в гримерку, вся ее сила и уверенность, исходившие из нее перед концертом куда-то отступили, она теперь нежная и словно счастливее. Отпустить ее он решается только когда она опускается на диванчик, сам садится вместе с ней, обнимает снова. — Невероятный концерт, я в жизни ничего подобного не видел. Алла улыбается, тянется к закускам на столике, и приходится разжать объятия, чтобы ей было удобнее. — Ты все время стоял там? — Разумеется. Слышал каждую ноту, — уверяет ее Максим. Как можно было отойти хоть на минуту? Он боялся пропустить каждое мгновение происходящего, даже моргать жалко было. — Ты бесподобна, и вживую еще лучше, чем в записи. Алла ищет что-то, перебирая пальцами, и Максим вспоминает слова ассистентки, тут же подает ей сигареты и зажигалку. Эта женщина — совершенство, он уже не сможет ее забыть. Разглядывает ее за курением, как она держит сигарету наманикюренными пальцами, как подносит к губам, как выдыхает дым тонкой струей, скруглив губы. — Ты так смотришь. — Я же приехал любоваться, — напоминает Максим. Это не совсем правда, конечно. Слишком много времени в России он провел, думая о ней, и бесконечно хочется теперь узнать ее поближе, узнать ее настоящую, женщину, а не певицу. И он задает вопросы по пути в отель, все какие-то на первый взгляд бессмысленные — любимые предметы в школе, любила ли пианино в детстве, почему не гитара, завивает ли волосы, правда ли рыжая, с какой стороны кровати спит. Все это ему почему-то неподдельно важно, Максим глотает каждое сказанное ей слово, чувствует, как она расслабилась и уже решается рассказывать ему целые истории. Про свои первые гастроли в шестнадцать лет, про учебу в университете параллельно с первым мировым турне, про то, как спустила свой первый большой гонорар на гору туфель и реку алкоголя для друзей, таких же бедных музыкантов, какой она сама была до тех первых денег. Женщина, способная учинить скандал в гостинице из-за того, что получила не ожидаемый номер люкс, а соседний точно такой же, оказывается в реальности совершенно не избалованной, искренней, радовавшейся когда-то тому, что смогла с заработанных пением денег купить маме цветы на день рождения. — Я много болтаю, а ты совсем нет... — говорит Алла уже в гостинице из-за приоткрытой двери ванной. Спряталась, чтобы переодеться, а Максим серьезно рассчитывает ее незамедлительно раздеть. — Мы встретились, когда я много болтал, надо уравновесить. — Я твой час уже точно побила, — она выходит в шелковой ночной рубашке, и у Максима перешибает дыхание. — Час двадцать, — говорит он, но сам себя не слышит, только смотрит на нее, тонкая ткань струится с бедер, большой разрез оставляет одну ногу полностью открытой, грудь почти голая, кружево лежит на сосках, ничего толком не скрывая. — Ты нашла отличный способ прервать наши разговоры. Алла смеется, кокетливо поправляя волосы, и Максим тянет ее в постель, целуя. Жар разливается по телу и концентрируется в паху, как много раз он представлял ее себе, он теперь каждый раз представляет ее. Ее лицо, ее пышную тяжелую грудь, ее шрамы, которые хочется снова и снова облизывать, ее стройные длинные ноги, то, как она увлажняется для него. В горле пересыхает, и Максим нервно сглатывает, проводя ладонью по ее бедру, скользит рукой под ткань и понимает, что белье она не надела. — Это все придется снять, милая. Он спускает лямки с ее плеч, целует ключицы, и невероятно рад, что они не выключили свет, и снова можно наслаждаться видом. — Я думала, ты захочешь оставить. — Обертка красивая, конечно, но не так красива, как ты, — отзывается Максим, он почти мурлычит от удовольствия, высвобождая ее грудь, касаясь ее губами. Трудно не заметить, как она напряглась, и Максим делает все, чтобы помочь ей снова расслабиться, как и в прошлый раз. Он зацеловывает ее тело, начинает с шеи, потом плечи, наконец грудь. Втягивает соски в рот по очереди, облизывает шрамы и сам едва не стонет от возбуждения, когда слышит ее сбившееся дыхание, почти стон. Раньше Максим не замечал за собой такого фетиша, но теперь просто теряет контроль, когда жмется губами к отметинам на ее коже. Алла наконец подается ему навстречу и тоже его раздевает, она сидит теперь, и в той позе грудь выглядит иначе, Максиму хочется целовать ее заново, все — заново, стоит ей шелохнуться, как ее тело поражает его снова, как в первый раз. Свое восхищение он даже не старается прятать, наоборот, едва они избавляются от одежды, он снова нависает над ней, целует живот, стискивает в ладонях бедра, сгибает ее колено, целует, забрасывает ее ногу себе на плечо, чтобы пройтись губами от щиколотки вверх, по внутренней стороне бедра. Свет горит так ярко, что он видит ее влагу, и даже медлит, прежде чем коснуться языком — просто смотрит, вдыхает запах. — Макс... — Все, что хочешь. И он приникает к ней губами, ласкает языком, ища подходящий темп, ориентируясь на каждый ее стон. Максим специально не доводит ее, только дразнит, наслаждается тем, как она мечется по подушке, как разметались ее рыжие волосы, как дрожат длинные ресницы. В этот раз презервативы он привез с собой, разумеется, и отстраняется от нее только на несколько секунд, Алла стонет разочарованно, когда он перестает ее касаться. Снова нависает над ней очень быстро, гладит напряженную грудь, ведет ладонью вниз, сжимает ее талию, бедро. Алла снова стонет, подаваясь ему навстречу, и это красноречивее любых слов. Максим улыбается довольно и входит в нее с глухим стоном, и она кричит, обнимая его ногами. Угол идеальный, Максиму нужно несколько секунд, чтобы сдержаться, и только потом он начинает двигаться, глядя ей в лицо. Алла распалена и податлива, она цепляется за его плечи, царапает и срывается первой, совершенно неожиданно для Максима, сжимает его внутри, когда дрожит в оргазме, и он отпускает себя тоже, едва не падая на нее. Он слышит, как громко колотится ее сердце. Или это его? Минуты тянутся, а они оба не в силах пошевелиться, Максим падает на спину, чтобы ей было не так тяжело, но на этом силы кончились. Он видит, как Алла старается дотянуться до выключателя, но вставать она тоже не хочет, поэтому попытка остается безуспешной. — Не надо, я сам. Потом. Он действительно ждет, когда разум и силы вернутся к нему и только потом поднимается, с удовольствием отмечая, что Алла заснула. Он щелкает выключателем и ныряет под одеяло, сгребая ее в объятия. Утром их секс быстрый, и Максим доводит ее старательно, только бы она успела кончить перед тем, как он сам сорвется. После они лежат в обнимку, ее голова на его плече, и нужно бы встать, выпить кофе, но пришлось бы ее отпустить. Болтают о каких-то мелочах, ему все равно, о чем с ней разговаривать, и Максим позволяет ей перехватит диалог, говорить про его образование, работу, концерты. — У тебя есть девушка в России? — вдруг спрашивает Алла, и вопрос застает его врасплох. Как у него может быть девушка, если они... А, впрочем, у Аллы есть муж. Который, возможно, все-таки не совсем гей. — Я же уже говорил, что нет. — Ты говорил это почти месяц назад, — пожимает плечами Алла. — Мало ли. — Тебе будет легче, если я скажу, что у меня есть девушка? — морщится Максим. — Я же ничего от тебя не требую, живи с кем хочешь. А мне нравится только одна женщина. Алла вздрагивает и отстранятся. Что-то неуловимо меняется в ее лице, и Максиму это совсем не нравится. — Что? — Ничего. Когда твой самолет? Самолет у него поздно вечером, но Максим лжет, что через пару часов, и что ему уже пора ехать в аэропорт. Она больше трубку не возьмет, это точно. «Мне нравится только одна женщина», ну как можно было такое сказать? Звучало, наверное, словно он какие-то права на нее заявляет, разве что своей не назвал. Максим поднимается с постели и уходит в ванную, стоит там долго, намочив лицо. Вот и все, доигрался. Как будто с ней так было можно. Идиот. Хочется ударить в стену кулаком, но она точно услышит, нельзя, придется держать себя в руках. Он выходит, полностью одетый, спина прямая. Алла стоит у окна с сигаретой, смотрит куда-то вдаль, вид отсюда и правда красивый. У нее такая же прямая спина, как у него, и в этот момент кажется, что можно как-то откатить все назад, и она его не прогонит. Только... она ведь и на прогоняет, она просто дала понять, что ему лучше уйти, а он безропотно слушается. Максим подходит к ней со спины и обнимает. — Опоздаешь. — Ухожу я, ухожу. Посмотри на меня. Алла разворачивается в его объятиях и поднимает глаза. Что она там прячет за своим наигранным спокойствием сказать невозможно, поэтому Максим просто наслаждается ее невероятными глазами. — Я буду очень ждать тебя в Москве, — говорит он серьезно. Он отстраняется, и сигарета тут же тычется в его руку, рука Аллы зажата между ними двумя и стеной, так что отстраниться быстро не получается. Максим вздрагивает от боли, но не издает ни звука, Алла сразу же перехватывает его запястье — заметила, значит, все-таки. Хочет что-то сказать, но Максим ее опережает. — Это мне на память. Удачи, Алла. Она так и остается стоять у окна, когда он покидает номер. Ожог не болит, Максим совсем ничего не чувствует, выходя из отеля под палящее солнце.