И снова

      «Если бы в этом мире были только ты и я, нам бы не о чем было беспокоиться».       — Должно быть, так чувствуют себя все. Особенно в присутствии своих близких… им становится одиноко, даже если они счастливы. Это такая странная вещь…       — Они чувствуют себя одинокими, потому что любят?       — Верно. Но томление друг по другу ослабевает, если влюбленные продолжают поддерживать связь.       — Но ведь это чувство не исчезнет? Майор, тебе… тоже одиноко, когда ты со мной?       — Да, я нуждаюсь в тебе.        «Мне все время одиноко, Вайолет. Именно потому, что я люблю тебя, каждое твое движение заставляет меня тосковать по тебе. Но я уверен, что это и есть доказательство присутствия любви».       — Тогда я хочу, чтобы мы чувствовали себя одинокими вместе навсегда. ©

Из контекста доп.истории к ранобэ: «Звёздная ночь и двое одиноких влюблённых». Акацуки Кана

Глава шестая. Оттенки одиночества       Он тихо возник в двери, безмолвно присел рядом с кроватью, с беспокойством рассматривая согнувшуюся фигуру с распущенными волосами. Она смотрела на свои руки, в одну точку, и, казалось, не замечала ничего вокруг — она не услышала его прихода. Сперва он хотел кашлянуть в кулак, представиться, ведь времени с того дня прошло достаточно. В конце концов, может она не помнила уже его, поскольку знакомство вышло скоротечным, пусть и странным…       …Но. Она ведь обнимала его, изливала неподдельные слёзы, а Дитфрид предательски сбежал, увидев такую реакцию тогда. Сейчас Гилберт молчал, боясь потревожить это дитя, наверняка увидевшее много смертей, отблески подлинной войны, настоящей, пожирающей всё, что привычно, всё, что составляет жизнь человека. Но сейчас она казалась молчаливой и скорбной скульптурой, характеризующей нестерпимую боль, сокрытую в душе. Бередить воспоминания о подобном казалось преступлением, и Гилберт, всё ещё не умеющий переступать через такие хрупкие божьи творения, сам замер, ожидая, когда она, наконец, его заметит.       Вайолет было холодно внутри, пусто, из приоткрытого окна вдобавок потянуло морозным колючим ветром, пропустившим свои когтистые пальцы в пшеничное злато её волос и вцепившись в шею. Наверняка после это проявится болью мышц, но Вайолет совсем было безразлично, сможет ли её тело выдержать натиск стихии. Однако она почувствовала следом тёплое дуновение, а затем тихое дребезжание стёкол, скрежет дерева. Она повернула голову, разогнувшись, и обнаружила человека в военной форме, закрывающего приоткрытую форточку. Вайолет ещё видела его со спины, зачёсанные прилежно к затылку иссиня-чёрные волосы, но всё словно в ней сжалось и одновременно натянулось от откуда-то взявшейся тоски, жгучего желания развернуть незнакомца, ведь… ведь это он?       Он. Тоска проникла ещё глубже в её сердце, когда Гилберт повернулся и обнаружил, что всё же потревожил Вайолет. Остановился взглядом на её лице, чистых аквамаринах. Он всё никак не мог забыть их с того времени, вспоминая поднятую голову ребёнка, обнимающего его. Ждущего что-то именно от него: ни от Дитфрида, ни от его сослуживцев — от него! Он не понимал, почему, за что ему следовало расплатиться, за какой долг? Ведь сейчас будет лишь второй их разговор.       — Здравствуй, — тем не менее голос его в тишине прозвучал решительно, как и надлежало наследнику дома Бугенвиллий.       — Майор…— практически прошептала она, сжимая здоровой рукой простыню. Он и не представлял, какой ценой давалось ей это простое слово, ведь она наоборот училась в прошлом звать его Гилбертом, потому что для ребёнка, который не умел говорить, «майор» стало первым словом, полным света лично для неё. Но звать его в открытую Гилбертом, не скрываясь за этим защитным словом-оберегом, она смогла только после принятия его полной любви, окунувшись с головой в море эмоций. А теперь? Он даже не знал её. Для него она всё ещё обременительная находка.       — Как твои ранения?       — Премного благодарна Вам, я вскоре буду в строю.       «В строю». Это почему-то резануло уши Гилберта. Это было противоестественно для неё. Ему сразу следовало отправить её в родовой дом. Диана никогда бы такого не сказала. Диана? Да даже Генриетта ещё говорила, как ребёнок, не познавший истинных поражений и предательств. Что же случилось с этим крохотным существом, лишь своим обликом призывающим защитить его от любого шквального ветра… Гилберт искренне не понимал, как её занесло в Военную Академию, почему она уже тогда при первой встрече говорила какой-то абсурд, что может сражаться. Слова Нейтана, отмечающего, что она достигает успехов в обучении, звучали в телефонной трубке, как какая-то шутка. А теперь он здесь, потому что кроме его поиска, не погибла ли девушка по имени Вайолет при успешной диверсии врагом Академии, его озадачило начальство, будто она что-то знает о самой группировке, проникнувшей в армию Лайденшатфлиха.       — Нет! — вдруг резко отчеканил слова Гилберт, отмахиваясь и от размышлений и от вежливого ответа. — Я говорил с доктором. Ты могла вовсе потерять пальцы, кроме этого ещё неизвестно, как они будут работать, когда снимут гипс. А рёбра? У тебя сломано три ребра. Я не желаю слышать больше ничего подобного о возвращении. Я смалодушничал, отдав тебя Нейтану. Первоначально мне поручили заботиться о тебе.       Губы Вайолет дёрнулись, слушая горячие слова Гилберта, который её совсем не знал, но корил себя за «малодушие». Быть может, он был не так откровенен сейчас, зная, что под этой кожей спрятана взрослая женщина. Ей так хотелось протянуть к нему руку, успокоить, рассказать, что он никому ничего не был должен. Ни своему брату, который решил, что кто-то лучше справится с задачей, чем он, ни ей, так бесцеремонно ворвавшейся в его жизнь да ещё промочившей слезами его мундир. Кто она была пред ним? Незнакомка. Лишь возраст заставлял его, как взрослого, быть в ответе за слабую. И его негодование со стороны лишний раз подчеркивало, насколько судьба улыбнулась ей в прошлом, подарив в её жизни этого человека.       — Майор Гилберт, ведь вы пришли не только за этим?       Она не хотела его прерывать, напротив, его вырвавшая забота и волнение за неё согревали ей сердце, но Вайолет не хотела обрывать ту нить из прошлого, благодаря которой она была его инструментом.       — А о чём я, по-твоему, должен говорить? — Гилберт всё еще не понимал, как стоит говорить с этой девчонкой. От заботы она отмахивалась, а подобный вопрос сейчас можно было списать на каприз, но вопрос звучал совсем не по-детски. Ребёнок бы заметил, что ему больно, даже сломленная юная душа всё равно проявляла бы хоть отблески желания скрыться от проблем. Она была словно настоящая аристократка. Впрочем, это объяснило бы её ум не по годам. Но ребёнок должен быть ребёнком, особенно когда ему страшно или одиноко.       — О нападении.       — Вот как. Я подробно ознакомился с материалами отчётов. Есть что дополнить?       — Я не смогла вспомнить, но я неоспоримо была одним из их инструментов. Это они научили меня… сражаться.       «Не сражаться. Убивать. Сражаться научил меня ты, только так оружие начало видеть пред собой других людей».       — Ты не можешь этого утверждать, если не помнишь. Память не может быть такой избирательной.       — Под избирательностью, что вы имеете в виду?       Гилберт замешкался с ответом, недовольно дёрнув щекой.       — Твой… ум. Если анализировать твой доклад офицерам до меня, то цель достигалась каким-то препаратом, влияющим на сознание, на этом фоне тебя вводили в гипноз каким-то алгоритмом действий: в частности набор звуков на скрипке, которые никак не повлияли на других, но тебя сразу привели в готовность «слушать». Всё это направлено на подавление интеллекта. Подобная практика ущербна, иначе бы её применяли везде и всюду. А так это делает солдата идеальным для цели, но не для будущего. У такого человека не будет никакого развития. В итоге он придёт в негодность как инструмент. Если же допустить, что из-за этих же препаратов пострадала твоя память, то ты… слишком складно говоришь, — почувствовав смущение от последних слов, Гилберт почувствовал, как начинают гореть уши.       — Проще говоря, я слишком умна, — сделала вывод Вайолет на кивок Бугенвиллии, но выдала совершенно иррациональную реакцию, опустив глаза и вздохнув.       Вайолет пыталась найти спасительную нить, чтобы опровергнуть слова майора, потому что больше чем кто-либо знала, насколько прав Гилберт. Её «я» из прошлого, в точно такое же время не знало, как связать три слова. Вайолет из прошлого научилась говорить благодаря человеку, что сейчас стоял рядом.       — Я была такой не одна в академии. Орен действовал чужими руками, а те тоже говорили…       Гилберт невольно позволил вздрогнуть своим губам в желании улыбнуться, так как в голосе девчонки, льющемся до этого достаточно ровно, будто она контролировала своё дыхание и любую реакцию, прозвучала трель досады. Да и сами слова уже не были столько «аристократичны и логичны», а скорее ошибочны и склеены друг с другом наспех.       — Кто, руки? — позволил себе пошутить Гил, чтобы не спугнуть тот миг, где девчонка, наконец, стала в его глазах ребёнком. Но чуть не поперхнулся воздухом, когда на него посмотрели эти расширившиеся от удивления и немого вопроса глаза.       — Люди, — хлопнуло ресницами прекрасное создание и… улыбнулось.       — … Извини. — Её улыбка, полная невысказанной печали, была прекрасна.       — Майор…       — Да?       — Я очень хочу вспомнить о своём прошлом. Вы не можете отрицать того факта, что я оказалась под контролем врагов.       — Да.       — Они считали меня опасной и неудобной.       — Допустим.       — Вряд ли на меня тратили время, вооружая. Я смогла вынести оружие из арсенала. Меня никто не заметил, не остановил.       — К чему клонишь? За такое можно получить наказание.       — Если я того заслуживаю, то пусть, но…       — Тебе не место в армии.       «Ты меня не знаешь, а всё равно читаешь».       — Я могу быть полезна.       — Сейчас ты больна. Это всё, что должно тебя волновать.       — Благодарю за заботу, Майор, — вновь её оборвали, напомнив, что нет той Вайолет, в которую частично она хочет его заставить поверить, а тишина, воцарившаяся после, гнетуще разлилась по нервам.       Нет. Не тишина. Проклятье…       Надежда увидеть его, зная о его существовании, всегда придавала сил, усиливала борьбу за собственную жизнь. Даже тогда, когда Ходжинс показал ей жетон, в ней всё равно оставалась надежда, кажущаяся несбыточной мечтой. А источник наполнялся с каждым днём, с каждой исправленной судьбой, простыми улыбками людей. Она хотела, чтобы ей гордились. Так было намного свободнее дышать.       «Тогда я хочу, чтобы мы чувствовали себя одинокими вместе навсегда».       Проклятье. И некого винить, ведь ведьма сама благословила себя на мученья. Каково было теперь? Слышать в палате кроме запаха лекарств и проникающей из коридора сладкого, но отвратительного душка смерти — не всем так повезло, как ей, — терпкого аромата табака. Он всё же не сдержался, выкурил сигарету, прежде чем зайти к ней. Это говорило лишь о волнении, где сталь не выдерживала, гнулась, ломалась.       Она могла слышать, видеть, желать, гореть от безнадёжных мыслей и не мочь прикоснуться. В конце концов вторая рука была здорова. Вайолет всё ещё помнила, как приятно защемило в сердце от прикосновений к его руке, щеке, мягким ресницам. Но то была лишь воровка, тайком похитившая крупицу сияния сокровища. Как же ей хотелось отречься от всех запретов. Уничтожить время — торговца, установившего непомерную плату.       Сколько на этот раз ей ждать? Если она всё ещё помнит, каково быть рядом с ним?!       Как же она хотела, чтобы он ушёл, прекратив эту боль от близости и абсолютной недосягаемости из-за времени. Она никогда не посмеет заставить его пасть, зная, каким он был раньше.       — Кхм… — тишина неохотно отошла в угол. — Быть может, ты желаешь чего-то? В следующий раз я мог бы принести. Не обещаю, что посещения будут частыми, всё зависит от расстояния, операций, что будут мне поручены.       — Я понимаю. Не стоит беспокоиться обо мне, здесь я в безопасности, Майор.       — Хотелось бы верить. Всё же учитывая, что та подпольная организация может навредить тебе, за тобой будут присматривать люди, которым я доверяю. И ещё… это хорошо, что в твоём рапорте особо ничего не освещено о врагах, пусть ты об этом не помнишь. Однако у меня будет к тебе просьба, если ты что-то вспомнишь, скажи об этом моим подчинённым. Не другим офицерам или командованию. Договорились?       — Чтобы меня действительно не захотели убрать? — с пониманием ответила Вайолет. — Да, поняла. И, Майор… Я ещё попытаюсь убедить Вас. Я не сдамся.       — Упрямая.       — Но если Вы считаете, что мне не место в армии, или же я действительно утрачу часть своих умений. У меня есть просьба.       — Слушаю.       — У меня есть брат. Тот человек называл его двадцать пятым. Если… если у Вас будет хоть какая-то информация о нём, если люди этой организации будут пойманы, я хотела бы знать.       — Ты его не помнишь?       — Нет. Ничего. Ни лица, ни имени.       — Это… это ужасно, — лишь на миг Гилберт представил, что кто-то стёр бы в его голове всё, что он помнил о Дитфриде. Всё детство с ним, его попытки противостоять отцу, реальный отпор и уход на флот. Подальше от отцовских глаз, приказов. Желанием доказать, что он самостоятельная единица, а не ещё какой-то клинок дома Бугенвиллий. Даже его отращённую косу — символ непокорённого. Отец был бы в ярости. И всё же… Сердце Гилберта постоянно билось иногда от злости, что его бросили, и от любви, гордости, что у Дита получилось своим дерзновением отвоевать свою свободу, пусть и такой ценой.       Но забыть? Даже если Гилберт почувствовал бы себя в итоге одиноким, обложенным сплошными обязанностями, если бы его душа стала чёрной, бездушной от пройденного пути, он всегда хотел бы помнить о Дитфриде. Всегда.       — Обещаю, Вайолет.

✵✵✵

      Реабилитация длилась около полугода. Любого другого солдата уже давно бы выписали, однако с ней возились, имея чёткий приказ от Гилберта Бугенвиллии. Учитывая молодой возраст, переломы довольно быстро срослись, но совладать с пальцами, их чувствительностью, подвижностью, самой пациентке, как не хотелось, было тяжело. Даже механические руки в прошлом гораздо охотнее поддавались тренировкам, чем пара пальцев кисти. Как она ни старалась, каллиграфия, не говоря о более сложных задачах, являлась сущим испытанием. Однажды она даже ошарашила доктора, спросив, не существует ли выхода ампутации и замены механикой, раз у неё такой малый прогресс. Об этом заявлении тут же было доложено опекуну, отчего Идрис, которого и приставили к ней в охрану, буквально стал её кошмаром. Что, пожалуй, являлось открытием для Вайолет. Человек, которого она помнила, явно пытался подражать своему командиру, поэтому в обществе был сосредоточен и внимателен. В самой армии они практически не пересекались, её, как оружие, которого опасались, держали особняком от всех. Однако маски пали.       Юноша, которому сейчас было не более семнадцати, донимал её разговорами, допросами о самочувствии и неуместными шутками. Только вот юмор Вайолет по жизни не особо воспринимала, редко даря окружающим свой смех. Даже Ходжинс, который тоже несколько раз посетил госпиталь, представившись другом Гилберта, в прошлом мог бы засвидетельствовать пред судом о меланхоличной реакции Вайолет на жизненные водевили.       В этом они всегда были похожи с Гилбертом. Родственные друг другу, как два осколка одной чаши.       Когда настал день выписки, Вайолет уже смирилась с мыслью, что её однозначно не возьмут. Она прекрасно понимала, что единственным стимулом, заставившим Гилберта использовать её в прошлом, стало её ночное преступление. Он должен был увидеть её бесчеловечность к людям, которых она не знала. Способность просто сорваться с цепи по приказу. Никакие отчёты о её успехах в академии, причастности к тайной организации или же её прямые слова не могли сделать её частью его пути. Он должен был видеть чудовище, чтобы так же, как его старший брат, устрашиться. Те воспоминания о взрослении в армии всегда были связаны не только с её использованием, но и с его тенью над ней, постоянной слежкой за каждым шагом: он оберегал её от мира, чтобы мир при этом не поглотил её за грехи. Совершить вновь такой переворот в убеждениях Гилберта Вайолет не могла. Не такой ценой. Она изменилась, оружие уже не могло просто подчиняться приказам. Больше она не нуждалась, чтобы рядом был человек, который научит её воспринимать окружающих не как цели, сильных или слабых. Ведь та Вайолет всегда чувствовала минимальную угрозу и отвечала на это превентивно, как случилось на острове, построив между ней и Дитфридом навсегда мост общего осуждения себя самих. Ведь всё могло бы быть иначе, и это время показало, как…       И, быть может, в этом времени ей вовсе никогда не стать Эвергарден. Гилберт решил, что вновь отягощать Тиффани Эвергарден после гибели её сына неприемлемо. В особняке Бугенвиллий Вайолет была всего пару раз. Гилберт практически никогда не жил в этом доме, хоть и был его главой, обеспечивая благополучие своей матери и сестёр.       Золото давно уже слетело с деревьев, образовав союз с жухлыми листьями и склизкой грязью. Свинцовое небо одержало победу над солнцем, полностью поглощая его попытки обогреть землю. Вайолет поклонилась госпоже Бугенвиллии — строгой женщине, ни капли не похожей на добродушную Тиффани. Дверь особняка закрылась, но тепла не было. Как и в паре юных изумрудных глаз, рассматривающих её довольно откровенно и неприязненно.       — Диана… — чопорный голос матери тем не менее заставил девчонку натянуть на лицо дружелюбную улыбку, ведь обратились к ней из-за того, что остальные сёстры уже поприветствовали гостью.       — Рада знакомству, Вайолет, — она протянула руку к незнакомке, сильно-пресильно сжав её ладонь, обещая несладкое соперничество в этом доме.