И снова

      На одной из военных баз сидел майор, который собирался написать письмо. Он не мог простить себе временного малодушия и своего побега от ответственности, как он считал. Во-первых, он показал дурной тон пред семейством Эвергарденов, доверившись заверению, будто Тиффани с радостью воспримет чужого ребёнка в своём доме только потому, что она девчонка. Безусловно, госпожа Эвергарден обладает большим сердцем, и не покажет вида, что данная обуза отяготит её во время, когда Лайденшатфлих окончательно будет втянут в распри континента. Эта была единственная семья из бывшей аристократии, которая не посмела высмеивать в свете Гилберта из-за потери невесты в прошлом. Быть может, всё было бы иначе, будь у госпожи Эвергарден дочь тогда, но сейчас, что подумала бы она о молодом главе дома Бугенвиллии? Теорий можно выстроить море, особенно при бурной женской фантазии. Он не должен был забывать об этом, зная, что честь его семьи превыше всего. Мать бы не одобрила. А сёстры?.. Джулия, Генриетта и Диана, даже их статусы в обществе напрямую зависят от его шагов. Кто захочет брать под свою защиту женщин из его дома, если их представитель уже оступался и был высмеян? Не хватало ещё, чтобы из-за этой девчонки…       Гилберт вздохнул и, наконец, начал заполнять пустой лист, выводя на бумаге чернильные слова.       «Для госпожи Тиффани Эвергарден.       Прошу извинить меня за то, что в связи со спешкой не дал разъяснений по недавнему обстоятельству. Я мог бы сослаться на безрассудство моего брата, которого, несмотря на его проступки в прошлом, я не могу вычеркнуть из списков своей семьи или заглушить свою любовь к нему, но именно мне был оставлен этот ребенок. Я предпочитаю верить, что Дитфрид действительно нашёл её на неотмеченном острове во время дрейфа, исключая другие причины, по которым он вдруг решил доверить эту девочку мне. Вы знаете, что я и брат обучались быть инструментами войны, из-за чего я, пожалуй, порой веду себя нецелесообразно в отношении мирских вещей. Тем не менее я поступил опрометчиво. Я благодарю Вас, что вы временно дали приют этому ребёнку. Однако спешу Вас предупредить, что Лайденшатфлих отныне не оплот мира на пылающем континенте. Северный альянс вот-вот нападёт на наши границы в открытую, что, безусловно, не новость для вашего сына. В такие времена отягощать Вас заботой о чужой живой душе слишком обременительно. Это обязанность моей семьи, даже если её нашел тот, кто не желает с ней иметь никаких отношений. Я полагаю, что девчонке будет комфортнее среди моих сестёр, а по возрасту она ровесница Дианы. К Вам прибудут мои представители, чтобы забрать девчонку на днях.       С уважением, Гилберт Бугенвиллея».       Оформив свои мысли на бумаге, майор запечатал письмо и внезапно набрался большого мужества и решительности, что не всегда присутствовало, когда дело касалось женщин, а особенно таких, как Тиффани. Письмо никуда не отправилось, а рука уже сжимала телефонную трубку.       — Станция слушает, что Вам угодно?       Он даже не подозревал, насколько всё переменилось…

✾✾✾

      «Знаешь ли ты, как называются цветущие деревья, часто встречаемые в нашей стране?       Они цветут каждый год и посажены по всей стране около дорог. Когда приходит весна, на них появляются прекрасные белые почки. Спустя время они расцветают, лепестки падают и образуют чистый белый ковёр, который никогда не тает. В эти сказочные мгновения остальные цвета городов исчезают под снежными красками. Люди, что возвращаются из-за границы на родину, или иностранцы не могут сдержать восторга от увиденного великолепия. Такого весеннего пейзажа больше нигде не увидишь. Всякий раз, когда я бывал в других уголках мира, во время весны я всегда вспоминал с ностальгией этот снег из нежных лепестков. Эта необычайная картина подобна прекрасной женщине, с которой ты можешь провести лишь одну ночь, или чудесной музыке, которую слышишь впервые, но эти чарующие звуки остаются в твоей памяти навеки. Я запросто могу закрыть глаза и представить эти белые цветы. Когда приходит весна, мои воспоминания пробуждаются». ©       Прошёл месяц спустя то время, когда настенные часы оповестили её о начале нового круга. Она смотрела на те самые сказочные бугенвиллии, которые только-только подняли свои бутоны, но ещё не распустились. И тем не менее Вайолет всё равно протянула руки к ветви и предсказуемо укололась об спрятавшийся шип за зелёным листком. С удивлением она отдёрнула руку, посмотрев на выступившую рубиновую каплю на подушечке пальца — она постоянно забывала, что её руки из плоти, а не металла.       Рядом кто-то хмыкнул, поинтересовался, стоило ли это таких усилий? Ведь Вайолет сбежала, спряталась, а когда её обнаружили, то по пути в Академию оставить её на дороге Нейтан никак не мог.       — Я всё ещё не понимаю — зачем, но добро пожаловать в новый дом.       Вайолет кивнула рядом стоящему человеку, а когда он зашёл за врата, последовала за ним, оказавшись зажатой между узкими каменными стенами. Дорога оказалась действительно длинной, прежде чем Вайолет оказалась на площади Военной Академии. Рассказ Ходжинса всё больше и больше приобретал краски в её голове, но у неё не было никакой возможности оказаться в те времена здесь. Никогда не узнать по-настоящему, каким был её Гилберт ещё задолго до того, как кроме шипов семьи его опалило и пламя войны. Она подняла голову к небу, и её очи заслезились от солнца. Из-за резкого света она закрыла глаза.

✾✾✾

      Сладкий аромат витал в воздухе вместе с запахом весеннего дождя и опавших лепестков под градом небесных слёз. Порывистый ветер, толкающий в спину и колыхающий лозы гордых бугенвиллий, нёс с собой некое одушевление, перемены и — угрозу. Молодые юноши, что смогли получить за время обучения офицерские чины младших лейтенантов, пытались сохранить на своих лицах непоколебимое спокойствие, ведь им уже вскоре предстояло оказаться в огне и продемонстрировать свою хватку перед солдатами, что были призваны по зову своей страны. Девушки же не скрывали своего волнения, украдкой поглядывая на мужественные спины, кто-то и вовсе выплескивал чувство наружу, обнимался, давал обещания. Старших, начиная с шестнадцатилетнего возраста, забирали на фронт. Многие ещё не завершили своего обучения.       Вопросом времени было и решение об остальных.       В основном в Военную Академию поступали юноши и девушки четырнадцати лет. Всех, безусловно, обучали военному искусству: схватке, умению владеть оружием и выносливости, но тактике и планированию ведению войск — юношей, девушек — шифрованию и телеграфированию. У каждого была своя важная роль. Сперва Вайолет не воспринимали всерьёз. Слишком она была юна даже для них, слишком очаровательна и невинна на первый взгляд. Её даже пытались оберегать, не видя в её будущем ничего, кроме как обыкновенной помощи старшим: доставки и передачи информации, но никак не реального устрашения врага. На первой же тренировке она вместо насмешек вызвала восхищение. Казалось, что в ловкости и скорости ей в её группе, где были только первогодки, не было равных. Всех смущало её лицо: по-детски нежное, но с очень внимательными и взрослыми глазами. Она не отказывала в общении, но говорила всегда мало, никогда не перечила инструкторам, хотя этого от неё ждали. Что-то в ней было и от звериного, с кошачьей грацией. Её тренировочные схватки с кем-то всегда отличались с тем, что она почти никогда не позволяла кому-то смочь коснуться себя. Она всегда старалась держаться на расстоянии вытянутой руки, поэтому и оружие, которое она предпочитала, порой было больше её роста. Чаще всего она использовала копье или секиру в ближнем бою — в арсенале академии можно было найти всё, что угодно. Каким-то немыслим образом она всегда умудрялась держать оружие под таким углом и вертеть его так, что противник не мог сбить её с ног обыкновенным мощным ударом, ведь, кем бы ни была Вайолет, её тело уступало в силе и мощи противоположному полу. И прежде чем очарованный грацией противник успевал осознать, что уже проиграл, Вайолет отправляла его навстречу земле. Она не проиграла ни одного тренировочного боя как только ступила за порог академии. Она стала первой в стрельбе, так как ни разу не промахнулась, получив высший балл среди снайперов. За два месяца в академии абсолютно всё начали считать её прелестным чудовищем. И многих за это приходилось наказывать.       И тем не менее когда началась полномасштабная континентальная война, она не была среди тех, кто уходил на фронт. Вайолет помогала переносить боеприпасы, снаряжение и еду, сама она должна была ещё остаться в Военной Академии. Само по себе сооружение было крепостью, которая может в любой момент дать резерв армии, что она сейчас частично выполняла, а также стать боевой точкой за границу своей страны от захватчиков. Отказали Вайолет в связи с её возрастом. Какой бы преуспевающей она не была, тем не менее девчонка оставалась самой юной в академии по сравнению с другими. Разительным отличием с её прошлым было то, что раньше никто не оспаривал её права биться насмерть, увидев её демонический равнодушный облик, здесь же она была удивительным недоразумением, на самом деле способным обставить соперников. Но как дела обстояли бы в случае реальной угрозы? Никто не верил в то, что девчонка не струсит. Всё это Вайолет понимала, спокойно восприняв решение вышестоящих чинов. Тем более, между Нейтаном Эвергарденом и Гилбертом Бугенвиллией, что был ошарашен разговором с госпожой Тиффани, состоялся телефонный разговор, в котором мужчины обсудили непослушного ребёнка, поступившего по-своему. Оба невольных опекуна, которые не могли и предположить, что девчонка окажется такой, пришли к соглашению, что ей можно было позволить наиграться, но за пределы академии не пускать. Сама же Вайолет решила, что её позиция наиболее успешна в случае новой встречи с майором, а ещё её беспокоило знание, что Нейтан Эвергарден где-то в итоге погибнет. Учитывая, что подполковник оставался в академии, как одной из точек командования, вполне возможно, что кто-то предпримет её захват. Это было самым вероятным вариантом, ведь истинной армии здесь было на данный момент немного, а юных дарований, начиная с четырнадцатилетнего возраста, немало. Однако молодые юноши ещё не могли похвастаться опытом. Большинство не представляло, каково находиться на поле боя.       Вспоминая прошлое, что для других являлось будущим, Вайолет, уже избавившись от шкуры безучастного чудовища, которое только познавало человеческую боль через слова и действия своего господина, частью своей души не желала оказаться там. И пусть все обещания были даны во времени, которого больше нет, оружие ощущало себя живым, знало значение обыкновенных слов, ласку, заботу, дружбу и любовь. Но будучи уже взрослой женщиной, запертой сейчас в облике девчонки, она отдавала себе отчёт, что ей придётся однажды вновь выстрелить или ударить своего врага, но это будет только её воля. Так будет необходимо. Она будет сражаться за всех тех, кого любит. Вайолет никогда не смогла бы спокойно прятаться за стенами, когда где-то пылает огонь. Вот почему она не смогла остаться у тёплого камина в комнате с настенными часами, смотреть в окно с видом на прекрасный сад, одеваться в девичьи платьица на радость госпоже Эвергарден. Как она могла спокойно смотреть на фотографии сына этой удивительной женщины, заменившей ей мать, и просто ожидать известия, что когда-то, где-то, в какой-то час он умрёт? А после ощутить невообразимую вину за то, что не попыталась? Лучше уж ощущать холодный гнев на саму себя за то, что за всё время своей прожитой жизни она не узнала ничего о трагедии семьи Эвергарденов. Ничего… только потому что Вайолет Эвергарден выступала слушательницей тех, кто желал говорить о своей боли или счастье. Она никогда не была дознавателем, если человек закрывался на замок. А в мире бессметное количество людей, чья душа потёмки. Вот и сейчас, безмолвно смахнув намокшую золотистую прядь со лба, Вайолет невольно обернулась на молодого юношу. Его взгляд она словно ощутила на себе. Орен Ольсен, по прозвищу Скрипач, переговаривался со сверстником под защитой свисающих лоз белых бугенвиллий. Именно в тот миг, когда она посмотрела в их сторону, Орен перехватил её взгляд, но равнодушно бегло осмотрел её и вновь продолжил разговор.       Орен Ольсен был в академии до прихода Вайолет. Она практически никак не пересекалась с ним, так как молодой человек был заканчивающим курс. Но по вечерам часто лилась музыка, под которую юноши и девушки вальсировали. Он никогда не выдавал фальшивых нот. Его музыка безупречно лилась со струн, очаровывая слушателей, среди которых затесалась одинокая девочка, прячущаяся в тени. Порой его скрипка рыдала, заставляя сердце Вайолет сжиматься от болезненных воспоминаний. Оберег на груди, дарующий ей спокойствие, отсутствовал, отчего раны кровоточили ещё сильней. Да, его музыка была волшебной, отчего ещё сильней казалось странным, что его пальцы могут так трепетно руководить смычком. Его правая кисть всегда была в чёрной перчатке. Вскоре Вайолет узнала причину — так таинственный музыкант скрывал шрамы от ожогов. Где он получил такую травму, Орен никому не рассказал. О том, каков он в бою, Вайолет смогла оценить на соревновании снайперов. На самом деле она никогда не была единственной фавориткой, которая никогда не промахивалась. У неё всегда был соперник — Орен Ольсен, разящий людские сердца как музыкой, так и пулей. В том, что он не пощадит того, кто окажется под его прицелом, Вайолет почему-то не сомневалась. Лишь один раз между ними состоялся разговор — после испытания. Она смогла вблизи рассмотреть этого высокого и стройного светловолосого человека где-то около шестнадцати или семнадцати лет с очень тёмными чёрными глазами. Казалось, зрачок и радужка у него практически одного цвета. Но не это насторожило Вайолет во внешности Орена, в конце концов, он таким родился. Только у него был такой же взгляд, как у неё в прошлом.       — Поздравляю, твоя стрельба безупречна, — вот и всё, что он сказал ей.       — Благодарю Вас за похвалу, — Вайолет склонила голову, отдавая должное старшему, ведь для него она была всего лишь «малышкой». Но он очень странно и долго на неё посмотрел, смолчав, а после ушёл.       Больше они не встречались, если не брать в расчёт дальнейших пересечений в стрельбе или наблюдений за Скрипачом. Однако сейчас, видя разговор двух солдат, где Орен даже сухо улыбался собеседнику, вызывало у неё необъяснимую тревогу. Её не покидало чувство, что она знает об Ольсене гораздо больше, но не помнит, откуда. Вайолет никогда не придавала значения головной боли, да и боли как таковой, так как половину своей жизни считала себя инструментом, которому можно сломаться, а в случае непригодности её могут выбросить. Поэтому даже сейчас она лишь слегка поморщилась от возобновления распирающей боли в висках и продолжила помогать в сборах.       Так прошёл практически весь день, последние машины скрылись, увозя солдат навстречу аду. В академии осталось примерно около двух сотен учащихся и их наставников, кроме этого академию-крепость остались охранять и солдаты, уже познавшие огонь войны. Скрипач тоже оказался здесь, о чём вскоре оповестила скрипка, изливающаяся вскриками струн. Невероятно лиричный инструмент творил свою магию. Как и большинство, Вайолет не проигнорировала её. Кто-то охранял покой всех на посту, но обыкновенные ученики всё ещё могли довольствоваться крохами мира. В тот последний вечер, перешедший в ночь, играли скрипки. Её попросили быть личной музой по жизни. Как она могла забыть об этом?       Кто-то позаботился о том, чтобы желающие могли выпить или перекусить, наслаждаясь музыкой. Вайолет взяла лишь сок, присев на скамейку. Ей удалось оказаться практически рядом с музыкантом. Один из соучеников толкнул друга, чтобы тот пододвинулся, предоставив девчонке место. И хоть рядом сидящий поёрзывал, явно желая что-то спросить у Вайолет, это так и осталось для неё тайной. Но тогда она об этом даже не думала, с беспокойством начав замечать, как дальние огни стали расплываться, а при рассмотрении близких вещей ей было сложно сразу сфокусироваться. Юноша так и не решился на вопрос или просто не успел, так как музыка вдруг резко оборвалась, тренькнув оглушительными нотами, никак не связанными с тем, что ласково лилось до этого. Но в этот момент мир для Вайолет замер, как и она сама. Мысли её перестали копошиться в былом или настоящем, их словно не стало, будто кто-то задул свечу. Эти три ноты были словно слова, подобные пулям. Не смотря на то, что Вайолет Эвергарден из прошлого полностью забыла свою жизнь до встречи с капитаном и майором, её тело помнило условные знаки, изо дня в день повторяющиеся под препаратами.       — Закончено, — и больше ничего никому не объясняя, под недовольное ворчание Скрипач вдруг пошёл к скамейке, на которой замерла девчонка с золотисто-пшеничными волосами. — Идём.       — Да, — кивнула в ответ ему та, но при этом в её разуме всё также не было проблеска мыслей. Остальные тоже стали собираться, некоторые, вставая, отметили слабость в ногах, а те, кто стоял, сонливость и головокружение.       Вайолет тем временем без чувства недомогания или усталости шла покорно за спиной человека, ведущего её. Без вопросов, ибо в ней их не было. Сейчас она была пуста. Когда он остановился у двери, ведущей к женскому корпусу, то повернулся к ней, прямо заглядывая в готовые к приказу синеокие омуты с неестественно широкими зрачками.       — Двадцать шестая, ты должна добыть снайперскую винтовку, но никто не должен тебя заметить. После отправишься в эту точку, — он повернул голову, чётко указав на цель рукой — крышу высотного здания. — Не стрелять, пока не будет сигнала. Это будут взрывы. Твоя задача — никому не дать сбежать. По людям, у кого будут красные повязки, не стрелять. Приказ ясен?       — Так точно.       — Приступай.       И девушка, подобно рыси, сорвалась с места, направившись к арсеналу. Человек же, отдавший ей бесчеловечные приказы, некоторое время проследил за ней, удовлетворённо усмехнувшись, а после пошёл на звук нарастающего гомона. Причиной оказались инструкторы, которые обнаружили, что некоторые начали вести себя странно, видя несуществующие вещи, и у всех наблюдался мидриаз. Посчитали, что кто-то из недобросовестных учащихся пронёс в академию наркотик. Всех, кто имел эти признаки, начали сгонять в лазарет, а после, когда симптоматика пройдёт, приказывали допросить и найти виновного. Тем не менее солдаты, охранявшие объект, усилили наблюдение, допуская провокацию. Об этом было доложено вышестоящим, что в связи с этим после обсуждения планов по обороне своих земель армией, задержались из-за инцидента.       Но, несмотря на усиленную бдительность, диверсанты появились в академии задолго до того времени, когда в ней появилась Вайолет. Они стали своими, завели друзей, а один из них очаровывал музыкой широкий круг людей. Все они были молоды, никто из них не переступил черты совершеннолетия. Со стороны они были обычными, совершенно искренно и как-то очень по-детски радовались подаркам, простому общению, появлению друзей, новым открытиям и даже чистому небу над головой, однако всех их объединяло одно — Дом. Там они стали инструментами чужой воли. Быть может, Орен Ольсен тоже был таким человеком. По крайней мере, он помнил своё имя и принадлежность к семье. Он никогда не забывал, в отличие от других, которым пришлось придумывать новые имена. Не потерять память ему давала сила ненависти, безмерно необъятной ненависти к Лайденшатфлиху. Он оказался там по своей воле, в отличие от остальных сирот. В Доме существовал закон. Если ты преуспеешь, то станешь тем, кто отдаёт приказы. Правда, нужно выжить…       Ровно в двадцать два тринадцать, когда полноправно правила ночь, прогремел взрыв, а затем череда остальных. Виновник распространения препарата, подсыпанного в пищу и воду, был найден. Он вызвался сам. Его привели к офицерам, ведущим переговоры. Взрывчатка оказалась спрятана в комнате до того, как в ней оказался нужный человек, необходимый до тех пор, пока по воле одного сломанного инструмента не вырвется на волю огонь, и бесполезного после. Прежде чем Нейтан Эвергарден успел осознать, что происходит, ровно в двадцать два тринадцать его жизнь оборвалась.

✾✾✾

      Вайолет ожидала на крыше. Разум её по-прежнему молчал, но одна вещь мешала уже исполнить ей надлежащим образом приказ. Что-то случилось с её глазами, из раза в раз, смотря в прицел, она не могла чётко разглядеть цели. Впрочем, смотря вдаль, Вайолет наблюдала то же самое. В итоге, когда прогремели первые взрывы, а люди начали выбегать на улицу, она не произвела ни одного выстрела, так как не видела повязок. Быть может, она в итоге нажала бы на курок, но внезапно здание, на крыше которого расположилась Вайолет, начало разваливаться от мощного взрыва на втором этаже. Девчонка, которая с самого начала не могла оценивать ситуацию в полной мере из-за гипноза, и сейчас оказалась беззащитной к внешним угрозам. Крыша накренилась, и снайперша стремительно заскользила вниз, получая от черепицы ссадины, порезы и ушибы. Однако боль, что последовала после начала обвала, вырвала сознание Вайолет из ледяного озера. Очнувшись, она буквально в последний момент до гибельного падения успела ухватиться за выступающий карниз. Но он ненадолго прослужил ей спасением. Всё ещё летящие обломки задели её кисть, больно ударив по пальцам, и она разжалась. Падая вниз, Вайолет не могла насладиться в последний раз звёздным небом — его заслонили дым да пыль. Отчего-то мимо пролетел белый цветок с наполовину оборванными лепестками…       Она не помнила, как оказалась на крыше, тем более не поняла, на каком здании оказалась. И уж точно не думала, что бугенвиллия, что много-много лет всё больше завоевывала территорию у стены, протянет к ней свои руки. Приземление не оказалось мягким или заботливым, как не была и та семья, чьим символом стало это растение. Получая новые раны из-за засохших шипов на более старых ветвях и обрывая нежные стебли с невинными цветами, Вайолет с замедлением и относительно безопасно смогла выскользнуть из хватки кустарника на землю. При всём том, что по воле случая ей улыбнулась фортуна, не обошлось без переломов: три пальца правой кисти не шевелились, рёбра слева при каждом вдохе заставляли удерживать воздух и очень осторожно выдыхать, словно ей кто-то загнал туда кинжал. Но не от боли на ресницах девчонки появились слёзы, и даже не от того, что бугенвилии, спасшие ей жизнь, уже вовсю пылали от набросившегося на них огня от здания.       Она познала такой же леденящий страх, как в ту ночь, когда хотела как можно быстрее закончить свою миссию и оказаться рядом с человеком, которому нужна. Беспомощную ярость, что не может обогнать время — его невозможно обогнать и невозможно остановить. Превозмогая боль, несясь как только может к командному центру, не оглядываясь на мимо проносящихся людей, она всё ещё лелеяла надежду из-за размытости зрения, что пламя, танцующее в тёмных окнах с разбитыми стеклами, не добралось до живых. Со стороны она казалась диким и неподконтрольным зверем, выдыхающим рычащие вскрики каждый раз, как делал шаг. А в голове панически проносилась мысль:       «Тиффани. Что я скажу Тиффани?»       Она не хотела верить в своё первое поражение.       «Глупая, просто живи», — как будто невзначай вмешалось напутствие Галэи.       Жить, просто жить, когда так невыносимо играть роль? Так хочется вернуть всё как прежде? Вернуть так, чтобы рядом были все, кто утерян.       — Бесполезно, пожар не потушат. Куда несёшься, двадцать шестая? — на пути Вайолет возник Орен, только с виду безоружный.       — Я не двадцать шестая, — хоть она не знала, как оказалась на крыше, но прекрасно помнила, чья музыка играла. Это обращение, откликающееся в висках, пренебрежительный поучительный тон, выбор места для остановки, чтобы она не успела добежать до людей, пытающихся совладать с огнём. Вайолет вскинула винтовку, но это нисколько не взволновало Ольсена.       — Тогда кто назвал тебя Вайолет? Честно говоря, я удивлён, что ты одна. Это твой брат научил тебя так вести себя среди других? Довольно быстрая адаптация… Те, кто прибыл со мной, обучались иначе. Где твой брат, двадцать шестая? — обрушил на неё поток вопросов человек, которого она забыла.       — Я…я… не понимаю, о чём вы.       Орен Ольсен недолго помолчал, оценивая ответ, а затем засмеялся.       — Надо же, как неудобно получилось, да? Вы все превращались в итоге в бесполезный хлам. Только безмозглое оружие, знающее пару команд. Однако ты умеешь складно говорить, размышлять, имеешь имя, а его забыла, да? Вы были такой милой парой идиотов. «Не забывай меня» — говорила ты ему каждый раз, плетясь за ним хвостом. С виду ангелочек, он оберегал тебя, вызывался на всё первым, лишь бы не выбирали тебя. Пожалуй, переборщили с препаратом. Даже пытки не помогут в твоём допросе. Бесполезная. У двадцать пятого сопротивление было выше, иначе бы вы не сбежали.       — Так… у меня есть брат? — Вайолет было трудно говорить, внезапно пред ней открывалась дверь, которой никогда не было в её прошлой жизни. И хоть там, во времени которого никогда уже не будет, у неё был Бенедикт, назвавший её своей сестрой, а после её свадьбы с Гилбертом, ещё отчаянно и яростно заявивший, что у неё улыбка как у его потерянной сестры, всего этого нельзя было доказать кровным родством. Доверившись друг другу на уровне душ, ей никого больше не нужно было на эту роль, но сейчас, услышав, что у неё на самом деле есть брат, Вайолет начала ловить каждое слово Орена Ольсена, знавшего её самое тёмное прошлое.       — Гм, хочешь узнать, кто он? У нас есть на каждого кролика своё досье. Хочешь вспомнить? Пойдём со мной, но прежде чем вернуться, докажи свой выбор. Убей ради Дома парочку солдат, что под руку попадутся. Без всякого гипноза, приказов, ты ведь уже освобождалась от воздействия. Пусть сегодня ты легко поддалась гипнозу и осталась такой же живучей, хотя оказалась на крыше здания, что входило в план по уничтожению, ты всё равно бесполезна. Докажи обратное. Оружие не должно кого-то жалеть. Они всего лишь цели. Не более. Или человечной стала?       Вместо ответа Вайолет бросилась в атаку на Ольсена. Никогда в своём уме она не выполнила бы такой приказ. Но воспользоваться ни винтовкой, ни тем более ножом, который Вайолет выхватила после того, как у неё выбили из рук первое оружие, она не смогла. Всё из-за боли и из-за поспешности движения, все переломы напомнили о себе, а враг тем более ударил в солнечное сплетение, отбросив неудачницу от себя. Превратившись в сплошной комок боли, она не могла встать с земли.       — Жаль, твой выбор очевиден. Прощай.       Она не видела дула пистолета, направленного на неё, но за словом «прощай», Вайолет, сцепив зубы и взвыв, рванулась в сторону, переворачиваясь на живот. Пуля же почти бесшумно по сравнению с хаосом вокруг вошла в землю рядом. Второго выстрела не последовало. Стрелок вынужден был отступить, скрываясь в темноте. Кто-то заметил битву двух людей и поспешил в этом разобраться, ведь враг после взрывов явно себя не выявил. Никакой армии вдруг не ворвалось в академию, лишь тени творили зло в ночи, притворяясь своими. Однако уже нанесённый урон взрывами унёс много жизней, а крепость стала доступной для будущего вторжения. Если это было удачным планом Севера, чтобы ужалить Лайденшатфлих в их гордыне по утверждению, будто их защита всегда безупречна, то подобное событие должно стать чёрным пятном на победоносном полотне и развенчать тщеславие Юга.       — Вайолет?! — кто-то перевернул её на спину, осматривая. — Боже, сможешь опереться на меня? — из-за того, что она совсем не берегла себя, перед глазами уже было красное марево и темнота.       — Я… не важна. Орен Ольсен. Он дезертир… Остановите его, сообщите другим, — прошептала Вайолет, теряя сознание.       — Что? Скрипач?       — Орен Ольсен. Остановите его…       И мир стал Ночью.

✾✾✾

      Пожар утих, белые бугенвиллии превратились в пепел, только смог все ещё стоял над академией. Благодаря тому, что лазарет не рассматривался врагом, как важный объект, он уцелел и теперь был забит ранеными. Тем не менее, несмотря на это благоприятное обстоятельство, лазарет был переполнен, и часть остальных солдат и учеников ждали помощи в развёрнутых полевых госпиталях. Но хуже дело обстояло с медперсоналом, которого элементарно не хватало. Вайолет повезло оказаться в тепле, ей оказали всю всевозможную медицинскую помощь, так как, во-первых, она что-то знала, о чём доложили тем, кто принял командование вместо погибших, а во-вторых, она в глазах взрослых всё ещё оставалась самой юной девушкой во всей академии. Знали и о том, что подполковник Эвергарден особенно относился к ней. Что же до неё…       У Вайолет был совершенно разбитый вид. Каждый день, час, минуту, секунду она пытала себя попытками вспомнить. Всё, что могла, она рассказала, но это лишь было каплей в океане. Так невозможно найти врага. Орен Ольсен сбежал. Его так и не смогли найти. Быть может, в Академии до сих пор остались его глаза и уши. Никто не мог утверждать обратного. Как и того, что сам он не был всего лишь одной крохотной фигурой, передвигаемой более хитрым гроссмейстером.       Изыскания в самой себе не особо продвинулись у Вайолет. Вместо этого она заработала кошмары: в них было полно огня, адской скрипки, уходящих вдаль Нейтана и… Гилберта. Но однажды в них появился лунный свет, шум океана и человек без лица.       Вскоре ей сообщили о переводе в ближайший госпиталь. Вайолет приняла это сообщение довольно равнодушно, словно у неё не было угрозы, что переломанные пальцы на правой руке не будут ей служить в последующем верой и правдой, или что одно из сломанных рёбер могло пропороть лёгкое. Она нуждалась в длительной реабилитации, чтобы вновь встать на ноги, но всё, что думала Вайолет о себе, совпадало с мнением Орена Ольсена:       «Бесполезная».       — Бесполезная… — прошептали её губы, прежде чем волны горя стали сотрясать её тело, а слёзы выплескиваться из голубых озёр.       Госпиталь, в который её перевели, был далёк по мощности от возможностей Аншена. Выбирать пришлось из ближайших, а не наилучших. Но Вайолет было всё равно. Казалось, она совершенно разучилась говорить за месяц лечения, отвечая медсёстрам или врачам лишь словами благодарности. Порой её навещали из армии, чтобы ещё раз выяснить обстоятельства нападения на Военную Академию. Увы, ничего нового сказать им у неё не получалось, за что она себя ненавидела. Однажды ночью медсестра, что задремала в этот момент на своём посту, вскочила в испуге от крика из палаты. Крика полного злобы на себя.       — Вспоминай!       «Бесполезная, бесполезная, бесполезная!» — смеялся Орен Ольсен, став истинным демоном для Вайолет. Скрипка вновь пела, но так, словно хотела своими струнами разрезать несчастную на куски.       Такой — уничтоженной — застал её Гилберт Бугенвиллия, войдя в палату.