Его цель — убить дракона

«Он слишком благосклонен к тебе!» Кровь. Он не в силах сплюнуть. Глаза блестят, горят на исхудавшем, стянутом спазмой и муками лице. Ужасающий холод рук, удерживающих его на месте. «Сиди смирно, — шепчет кто-то слева, надавливая на плечи, не давая подняться на ноги. Не приказывает, говорит скорее с пониманием безысходности. — У тебя нет другого пути! Терпи!» Нет! Путь есть всегда! Он докажет это однажды. Дым. Блеск металлической рукояти и безжалостных глаз. Бесконечная мерзлота и лёд. Страх. Сырость. Раскалённый металл касается обнажённой груди. Боль отупляет, впивается чудовищными клыками в тело, отдается в спине, шее, затылке; он кричит, падает на пол, трясётся в судороге. Он умрёт? Нет, ему не позволят. Ибо таково наказание. Ибо такова благосклонность. Пространство перед ним беспорядочно дробится. Фигуры искажаются, испаряются, исчезает и боль с раскалённым железом. Эрет тихо стонет и просыпается на серой, скрипящей койке. Длинные, с ржавыми очертаниями, полотнища света проникают в госпиталь и повторяют на полу форму оконных проёмов. Он хочет подняться на локтях, но чувствует давление холодной как лёд руки. Рана на бедре пульсирует, но боли уже нет. Перед ним стоит старушка, она качает головой и хмурится. — Где я? — спрашивает Эрет почти в бреду, осматриваясь. — Где Иккинг? Целительница убирает руку с груди лежащего, отходит, молчит. Выглядывает в грязное, замызганное окно и проходит к выходу из госпиталя, после чего отпирает дверь. Ветер вдали шумит, приносит прелый запах. Отсюда видно, как беззвёздное, неожиданно светлое небо кружится в недосягаемой выси и будто просматривается насквозь. — Он... Там? Я могу идти? — он с трудом приподнимается и, опираясь на мебель, медленно ковыляет до дверного проёма, где его останавливает старушка, преграждая путь витиеватым посохом. Она указывает на берег, Эрет присматривается: на песке стоят шестеро, все в рванье и саже, с луками в руках. Вдалеке огонь пожирает корабль с вражеским знаменем. Эрет с похолодевшими пальцами возвращается и садится на ближайшую койку, только теперь горбится и опускает глаза. В голове сами собой проносятся строки из свитков с молитвами. Через время слышится топот, в госпиталь заходят подростки и кузнец. Они выглядят разбитыми, сломленными, почти что плачут. — Ну, может, хоть у тебя есть чем порадовать, а, калека? Как тебя звать-то? — видя состояние торговца, вошедший мужчина вытирает слезу и старается натянуть улыбку на лицо. Подростки разбредаются по помещению, но далеко не отходят. Прислушиваются. Забияка украдкой смотрит на мужчину, с замиранием сердца рассматривает мускулы, но быстро отводит взгляд, когда понимает, что сейчас для этого не лучшее время. — Я — Эрет, сын Эрета. Благодарю за спасение. — он выдыхает и опускает глаза. — Я сбежал из логова Драго Блудвиста. Сейчас его форт выглядит... Не лучшим образом. Сколько прошло с момента нападения? Я видел его корабли здесь. — Прошло несколько часов. Его армия забрала наших людей, армию Гриммеля и его самого. Эрет неверяще выпрямляется. — Гриммель до сих пор был тут? Он же... Он... Присутствующие подходят к койке, на которой сидел торговец, образуя полукруг. В госпитале было душно, до тошноты воняло потом и какими-то целебными травами. Эрет почувствовал на губах привкус крови. — Я знаю, кто такой Гриммель, я знаю Драго. У них были планы относительно Олуха, это началось не так и давно. Плевака нахмурился, Эрет был в растерянности. Он зарылся руками в волосы, чуть сжал и прикрыл глаза. — Расскажи подробнее. Всё, что знаешь. — Всё началось около двух лет назад, когда до Драго дошла весть об убитой Ночной Фурии и некоем Иккинге Хэддоке, — начал медленно, тихо, сдержанно. — Он приказал одному из лучших наших бойцов отправляться за вещью «о которой мы узнали позже». То было драконье яйцо. Нас, Охотников, отправил за драконами для пополнения некой армии. Спустя полгода Драго обратился к Гриммелю и предложил союз. Гриммель должен был стать кем-то вроде наставника подрастающему Иккингу Хэддоку и затем аккуратно избавиться от него. Драго помог бы Гриммелю в изматывающей войне и добил выжившую сторону, — Эрет притих, сложил испещрённые шрамами, грязные руки в замок. Не было сил, чтобы выпрямиться. — Ты видел того дракона, который вылупился из яйца? Эрет отрицательно качал головой. — Драго строил своё логово тогда, мы же были в плавании. Больше я ничего не знаю об этом драконе... Вы никогда не видели статую с каменным яйцом? — Как же, не видели. Гриммель отдал её нам и назвал её семейной ценностью. Она стояла в Большом Зале всё это время. — Внутри были драконьи яйца. — Мы это и сами поняли. Это не может быть совпадением. Эрет, ты знаешь, как она оказалась у Гриммеля? — Драго отдал её Гриммелю в знак дружбы. Я видел. Дракон становится в несколько раз агрессивнее лишь в двух случаях: когда чувствует голод и когда защищает потомство. Драго использовал как раз таких самок. Но... Это была наша ошибка. — О чём ты? — Эти Разнокрылы и те огромные драконихи не должны были нападать сейчас. Меня подозревали в предательстве, я сбежал в тот момент, когда самки покинули логово и направились сюда, на Олух, за своими детёнышами. — То есть Драго в любом случае использовал бы этих самок, даже если бы в войне осталась всего одна сторона? — Рыбьеног смотрел на Эрета, чуть хмурясь. — Не только их, драконья армия тоже была бы задействована. Похоже, Драго недооценил тех матерей. Вы знаете, что сейчас с Иккингом и Гриммелем? — Эрет осмотрел подростков и Плеваку. Последний выглядел изнеможённым. — Гриммель отдал свой корабль, чтобы спасти Иккинга, а сам оборонялся со своими драконами. Правда, его ранили и отнесли на корабли. Стоик же... В общем, у нас не осталось вождей. Кто знает, что сейчас с Иккингом происходит. Отправимся на поиски в ближайшее время. Эрет хмыкнул, с удивительной лёгкостью поднялся на ноги, о чём тут же пожалел и чуть не повалился на спину. Готти дёрнулась, чтобы придержать и помочь сохранить равновесие, но мгновенно передумала, видя, что мужчина справился самостоятельно. — Не знаю, почему он так поступил. Он намеренно пошёл против плана. Подростки молча переглянулись. — Я более чем уверен, что Иккинга уже поймали. Ни ему, ни Гриммелю не позволят умереть, пока не выпытают всё о положении армии, о других вождях и обо всём, что им может быть известно. Ведь такова благосклонность! — Эрет усмехнулся совсем не к месту. — А что будет потом? — Астрид подняла на Эрета полные слёз глаза. Несмотря на нервическое положение её тела, она всё ещё выглядела полной энергии и сил. — Потом от них избавятся. Быстро и безболезненно. — Хочешь сказать, что у нас есть шанс освободить Иккинга и надрать зад Драго, а? — тяжело ворочая языком, отозвался Задирака и склонил голову. — Если помирать, то помирать героями. Я... — Эрету вспомнился Иккинг, не поверивший ни единому слову. — Я не смог никого из вас предупредить, я вряд ли смогу искупить вину, но прошу, дайте возможность отомстить Гриммелю и Драго, я отведу вас в его логово. — Звучит подозрительно, — немедленно вставился Сморкала, скрещивая руки. — Доля правды, конечно, есть: армия Драго прибыла после нападения Разнокрылов и тех драконих, но и ты был Охотником в числе армии, забыл? — Свяжите меня по рукам и ногам, отберите у меня оружие, посадите на цепь! — взмолился Эрет громче, чем когда-либо, и сложил ладони вместе. Показалось, что он сейчас упадёт на колени и расплачется. — Я справлюсь с кораблем в одиночку, но мне не одолеть стрелков, которые защищают форт. Меня считают мёртвым предателем, а если Драго всё же найдёт меня... Смерть действительно будет для меня единственным спасением. Я докажу, — вдруг Эрет опустил край потрёпанной туники. Показались уродливые пятна, кожа местами вздутая, обвисшая. Он не хотел, чтобы к шрамам прикасались, не хотел, чтобы их рассматривали, не хотел вспоминать то, что когда-то нанесло его психике травму. Шрамы были лишь остатком прошлого, которое хоть и можно было стереть из памяти, но которое то и дело напоминало о себе колющими ощущениями во время прикосновений. — Это оставил Драго, когда мы вернулись с пустыми трюмами. Прошу, — вздохнул он, — мне некуда больше идти. — Похоже, у нас нет выбора. Ты сможешь сражаться сейчас? — Конечно. Нет смысла показываться людской армии, нам нужно попасть в логово и сразиться с Драго лично. Он командует драконами. Убьём его — завладеем двумя армиями разом. — Эм, это весь наш план? — как-то неверяще проговорила Забияка. — Наш план — не сдохнуть. — А с этим что делать будем? — она указала на ближайшее окно, Эрет выглянул: возле госпиталя на покрытой пеплом траве лежал чёрно-красный дракон, как бы задумчиво оглядывал пролетающих птиц, то и дело переворачиваясь с боку на бок и отмахиваясь шиповатым хвостом от назойливых насекомых. Не было похоже, что он был напряжён, однако и дремать он сейчас не собирался. — Последний из Смертохватов Гриммеля, — сказал Рыбьеног. — Участвовал в последнем сражении. Гриммеля увели, Иккинг улетел, а команды следовать за кораблем ему ни тот ни другой не давали. — Он подчиняется Иккингу тоже? — Он знает его лучше, чем нас, но хуже, чем Гриммеля. Если кому и будет подчиняться, то только этим двоим. Нас он хотя бы не тронет. — Возьмём его с собой, он может нам пригодиться. Вдруг по запаху пленников найдет, — Эрет пожал плечами и отпрянул от окна. — С Иккингом или без, но мы должны убить Драго любой ценой. — Стало быть, пора? — Плевака, ещё уставший, но воодушевлённый и готовый спасти бывшего ученика, подошёл к торговцу. — Возьмём корабль с вражеским знаменем, подлатаем и выдвигаемся. Он почему-то знал, что это был их последний и решающий бой.

***

Он конвульсивно дёрнулся, издал громкий болезненный стон. Боль отдавала тугими вязкими нитями в висках. Счёт времени потерялся. Иккинг очнулся на тонком слое соломы. Любое движение провоцировало болезненные покалывания в изрытой ещё не зажившими порезами спине. В помещении было темно, единственным источником света служили тонкие прорези между полом и огромной дверью. В нос бил запах тухлятины и помоев — такое месиво бывает лишь... В драконьих клетках. Глаза не сразу привыкли к темноте, но через время Иккинг умудрился рассмотреть одежду на себе и с ужасом осознал, что его переодели. На нём не было его зелёной рубахи с вшитым в рукав лезвием как раз на случай, если его поймают, только тёмно-серая форма, которая была ему сильно велика. Он со всей силы сжал кулаки, закрыл глаза, успокаиваясь. Воздух вокруг тяжёлый, спёртый, до омерзения зловонный. Тело не поддавалось контролю. Даже боль начинала восприниматься как-то тупо, как будто угасала. Снизу воздух становился холоднее, и Иккинг смутно понадеялся на пневмонию. Нужно подняться. Он покачнулся на четвереньках и понял, что на нём не было протеза. Поэтому, придерживаясь за холодную стену, встал на единственную ногу, не спеша выпрямляться. Мрак и невзрачные силуэты мелькали перед глазами, и Иккинг протёр лицо, кожа была мертвецки сухой. Впереди осознания произошедшего шли чувства первобытные. Хаотичный тук сердца утопал в собственном вое. Вдруг железная дверь напротив отворилась. Страх душил, душил невообразимо. Иккинг отреагировал на перепад освещения резко: зажмурился, закрыл глаза скрюченными пальцами. — Очнулся! — басисто гаркнул вошедший воин лет пятидесяти с забавно топорчащейся бородой. — Вести?.. Понял! Иккинг вжался в стену. Мышцы, словно спазмированные, не слушались, и, игнорируя боль, он сполз по стене, пока не сел на колени. Мужчина не церемонился: резко поднял за плечи, скрутил руки и одним движением надел на голову старый, вывалянный в пыли мешок. К ноге старой бичёвкой примотал толстую палку, так что теперь одна нога была почти на полфута длиннее другой. Его вели, как тряпичную куклу, порой Иккинг не успевал за широкими шагами ведущего его викинга, поэтому часть пути он преодолел почти что бегом. Ориентируясь лишь по звуку, он мог предположить, что они несколько раз петляли между зданиями, прошли мимо кузни и какой-то столовки. Лишь в конце зашли в помещение со стойким металлическим запахом. Инерция потянула Иккинга, когда его резко остановили, грубо развернули и усадили на высокий для него деревянный стул. Он даже не доставал ногами пола. Тугие верёвки крепко стянули запястья на подлокотниках. Только сейчас он вспомнил о порезах, касаться ими спинки стула даже через тонкий слой одежды было невыносимо больно. Наконец с него стянули мешок. Иккинг уже видел бесчисленное количество кинжалов и кнутов, но специальный пресс, железные крюки с железными зубьями, навороченные пилы и колёса на шестах он видел впервые. — Ну как, нравится? — с гадкой усмешкой обратился к нему другой вошедший мужчина, у которого шрам, перепахивая щёку, зарывался возле уха в волосах. Левый глаз его нервно подмаргивал. — Поведаешь нам о чём-нибудь? В помещении царил полумрак, лишь две масляные лампы подсвечивали углы комнаты. Окон не было. Освещения хватало, чтобы разглядеть, насколько паршиво выглядел пленник. Иккинг нервно сглотнул, со звериным страхом в глазах уставился на орудия пыток. Ком встал поперёк горла. Задохнувшись, парень схватил воздух и прокашлялся. — Мы ещё не начали, а у тебя уже вид, будто ты на эшафоте стоишь, аж побелел весь. — Что вы хотите от меня? — пропавшим голосом от перенапряжения сипло спросил он, глядя на перебирающего кинжалы мужчину исподлобья. Первая реакция Иккинга вызвала у палача лишь усмешку. Взгляд у него был пылок, разгорался пожаром царящего в душе безумия. В нём поселилось давно забытое чувство, непостижимо далёкое, но такое волнительное. — Правду. Хочу быть уверенным в том, что некто Ужасающий не лгал. Знаешь такого? — мужчина вдохновлённо хохотнул. — Он выдал всё, что нам нужно, всего за день. Хоть одна нестыковка, и поверь, ты сильно об этом пожалеешь. Хотя, может, ты будешь сговорчивее, — он цокнул языком и повёл плечами, наигранно показывая, будто не хотел начинать допрос. — Вот скажи, ты вообще знаешь, кто такой Драго Блудвист? — Мне говорили, что ему нужно убить меня, папу и Гриммеля, — часть про безумца Иккинг решил не рассказывать во избежание трагических последствий. Голос его был безжизненный. Начинала подкрадываться паника. — Тебя привезли сюда на корабле. Как ты там оказался, помнишь? — Схватили на Олухе, вырубили, теперь я здесь, — всхлипывая, молвил он. Мужчина разочарованно выдохнул. Это не ушло от внимания зашуганного парня. Палач оглядел его, опутанного тугими узлами верёвок, остановив холодный взор на белых костяшках маленьких пальцев, сжатых в кулаки. В руке мгновенно появился кинжал. Это движение, властное, почти что незаметное человеческому глазу. Иккинг слышал лишь собственное бешеное сердцебиение, дрожал в немой беспомощности. Он боялся, боялся, как ему казалось, не боялся ни один человек до него. Чувствовал, как горячие струйки слёз стекали по раскрасневшимся щекам. Палач обошёл стул сзади, медленно поднёс остриё к открытой ключице пленника. Иккинг поджал губы, растерянно скользнул взглядом по помещению. — Не знал, что кучка островов в восьмидесяти верстах от Олуха тоже называется Олухом, — он коснулся холодным лезвием подбородка, Иккинг постарался отпрянуть, длины рук не хватило. Голос мужчины становился грубее, граничил с безумством. — Почему Гриммель отдал тебе свой корабль? Почему спас тебя? — Он был моим наставником, — хрипло выдохнул Иккинг, не отрывая взгляда от острия. — С-сначала хотел, чтобы я продолжил его дело, потом — с-сохранить мне жизнь. — Ты в этом уверен? — сдавленно процедил палач, но не опустил кинжала. — Отвечай. — Не знаю! — Иккинг захлёбывался собственным воем, хрипом. Хрипел отчаянно, молитвенно, из последних оставшихся сил. — Я не знаю! Видеть страх, отчаяние и даже смирение со смертью мужчине не впервые. Каждый раз пленники реагировали по-разному: кто-то раскаивался сразу, кто-то, наоборот, демонстрировал мужество и погибал вместе с нераскрытой тайной. — Мы теряем время, — в помещение вошёл викинг с чудаковатой бородой. Иккинг, беспомощный и измученный, не заметил его присутствие. — Знаю. А я ведь хотел по-хорошему, — палач убрал кинжал и, пошатываясь, отошёл к стене. Он видел этот бегающий взгляд и судорожно вздымающуюся грудь. Внезапно в его сердце начал разливаться странный тёплый трепет. В такие моменты, каждый раз, как в первый, он испытывал самое грязное удовлетворение. — Давай. Когда надевали мешок на голову, Иккинг не сопротивлялся. — Ну что, — послышался знакомый грубоватый голос откуда-то спереди, — какую руку вскрывать будем, левую или праву? Иккинг чувствовал, как лезвие вонзилось в сустав левого предплечья, как к запястью потекла горячая кровь. Он выгнулся в позвоночнике. Тело свело судорогой от небывалого прежде мышечного напряжения. Капли стекали с подлокотников, звонко отскакивали от бетонной глади. Иккинг уже не кричал — голос пропал, сорвался, утонул где-то в омуте чудовищной агонии, застилающей глаза мутной пеленой. Он выл и умолял, всхлипывал и бредил. Руки по инерции подрагивали, подчиняясь движениям тела. Страх душил с немыслимой силой. На лезвие надавили сильнее, провернули внутри, словно винт. В плотном, из кожи какого-то животного, мешке не было столько воздуха, новый не поступал. В нос остро бил металлический запах. На руке почти не осталось нетронутого места, кровь ручьями стекала на пол, пачкала колени и штаны. Теперь он мог только безвольно сипеть на грани слышимости, устав от безнадёжности криков и просьб. Иккинг сжал трясущиеся кулаки, рванул вперёд, выворачивая запястья. Одним толчком его усадили обратно, запыхавшегося, как ему казалось, с пластом мяса вместо руки. Не осталось эмоций, не осталось сил. Сгущающаяся тьма перед глазами могла бы стать выходом в его недлинной жизни. — Снимай мешок. Иккинг, раскрасневшийся, зарёванный, с помутнённым сознанием, не сразу разобрал смену обстановки. Краем глаза сначала осмотрел левое запястье, а затем предплечье: не было крови, не было ран. Он заглотил порцию воздуха, увидел, что вошедший мужчина держал посудину с тёплой, почти горячей водой — оттуда шёл пар. Палач со шрамом держал нож обухом вниз. — Передержали бы на пару минут, окочурился бы тут же, как тот, у которого сердце не выдержало. — Веди его обратно. Запястья быстро отвязали, и он безвольно повис на руках говорившего. Смог лишь вцепиться в свою не раненую, а вполне здоровую руку, словно это могло бы помочь, если бы её захотели вскрыть по-настоящему. Кровь, боль, даже запахи были лишь плодами разбушевавшегося воображения, взявшего верх над реальностью. Первые шаги оказались самыми тяжёлыми: мало того, что у него не было сил передвигать ногу, так с него сняли протез, чтобы «не мог с помощью него убиться». Он находился на границе с помешательством и потерей сознания. Теперь ему необходимо было прыгать на одной ноге, чтобы успевать за викингом и хотя бы немного держать равновесие. Ему наверняка вывихнули плечо, пока довели до клетки в таком положении. На него не стали надевать мешок, полагая, что Иккинг в таком состоянии не запомнит ни окружение, ни расположение зданий в логове. Он действительно мало что соображал в тот момент. Его бросили в клетку, как животное. На свету Иккинг успел заметить ведро в дальней части клетки, напротив соломы, на которой он очнулся. Единственным желанием было глотнуть воды, а той забытой радостью стало окончание допроса, однако многое следовало обдумать. — Тебе тут кое-что оставили, — мужчина передвинул потрёпанную, кривую железную чашку внутрь клетки. Сквозь полумрак внутри Иккинг разглядел нечто вроде склизкой каши или густого супа, хотя тут же усомнился в том, была это еда или ему налили помоев. От запаха начинало тошнить. Он отодвинулся к дальней стене клетки, прижал колени к себе и стиснул зубы. Зажмурился и опустил голову, пытаясь сохранить крупицы здравого рассудка. — Я не стану тебя уговаривать, но если ты сейчас же не поешь, я силой вылью это тебе в глотку и заставлю проглотить, — голос у викинга был такой строгий, что Иккинг не смог усомниться в правдивости сказанного. Мужчина, глядя на пленника, увидел весь спектр испытываемых жертвой эмоций. — Мы не позволим тебе умереть от голода сейчас. Такова благосклонность Драго! К нему обращались уже не как к человеку — невменяемому, уже не личности, даже не животному. Иккинг хотел бы разобрать и следующие слова, но не смог. Уже не был в состоянии. Мысли клубились, словно чёрные пары дыма, неизменно приводя к одному желанию. Сопротивляться. Горло предательски издавало лишь жалобные хрипы, и Иккинг, проглотив остатки гордости и подавив рвотный рефлекс, на одной руке подполз к выходу и под строгим взором викинга прильнул губами к шершавым краям тарелки. Еда пресная.