Его цель — убить дракона

Вокруг толпились люди. Несколько часов назад многие начали распускать слухи, будто сам Гриммель Ужасающий был доставлен в логово в состоянии, близком к сумасшествию. Мол, он едва стоял на ногах. Те, кто видел его лично, либо молчали, либо искажали свои рассказы. Пленников было немного — большинство убили ещё на Олухе, оставшихся в полубредовом состоянии цепочкой из полумёртвых тел вели к одиночным камерам. К моменту, как закончилась выгрузка, человек двенадцать были прилюдно повешаны. Спёртый запах разлагающейся плоти, смешанный с медной вонью свежей крови, обжигал лёгкие. Пленник бросил взгляд на руку: бледная, дрожащая, с синими прожилками вен под тонкой кожей. Пальцы судорожно скребли деревянные подлокотники стула, оставляя кровавые полосы — ногти были частично сорваны во время битвы за Олух. В комнатушку зашли двое: один с мерзкой улыбкой и перепаханной шрамом щекой, второй — с забавной бородой, чуть более серьёзный. До полуживого пленника докатился тяжёлый запах медовухи. Сжавшись, он сидел, связанный, — волосы были взъерошены, по вискам текла кровь, окрашивая седые локоны глубоким кармином; костюм разодран сверху донизу. На лице быстро увеличивалась припухлость, наливались малиновым цветом царапины на шее, ключице и руках. Он перевёл затуманенный взгляд на запястье: стянутые тугими верёвками бледные пальцы едва ли можно было назвать оружием, но бронированные пластины, расположенные вдоль плеча и предплечья, пусть и сильно потрёпанные, обладали прекрасными, роскошно острыми краями. — Никогда бы не подумал, — сдавленно процедил он, подняв голову, — никогда бы не подумал, что окажусь в такой нелепой ситуации. А вы? — Ты до сих пор не понял? — будто бы искренне отозвался палач со шрамом на щеке, отходя от стула и рассматривая клинки. — Драго преуспел в использовании человека как расходного материала. Впрочем, мне тут птичка нашептала, что ты далеко от него не ушел: за твоими плечами жизни людей и развязанные тобой войны. — Открутить этой птичке голову надо. Палач усмехнулся. — Как думаешь, Драго поддержал бы тебя, начни ты войну с Олухом в самом деле? Гриммель знал ответ. Теперь знал. — Драго напал без предупреждения, когда Иккинг был жив. Почему не дождался? Предлагаете благословить его за предательство? — прорычал он и сжал кулаки. — Ты непроходимый идиот, Гриммель. В моих портках разума больше. Волею случая те драконихи вырвались из клеток и сожгли пол-Олуха, нам оставалось лишь сделать оставшуюся часть работы. Эрет, да препроводят его Валькирии через ратное поле Одина, приложил к этому руку. Что-то мы заговорились, — палач взял тесак, нарочито спокойно приложил кончик пальца к лезвию. Мужчина, у которого была смешная борода и который стоял в стороне, закатил глаза. — Не хочешь нам что-нибудь рассказать? Гриммель молчал, стиснув зубы. — Например, как доплыли? Не укачало? — палач совершенно издевательски улыбнулся. — Хороший у тебя был корабль, да? Зачем отдал его Иккингу? — Назло Драго, конечно. Иккинг выживет. Мои Смертохваты... — Гриммель выпрямился насколько хватило сил и усмехнулся, прищурившись. — Он, может, уже и не ученик мне, но тренировал я его взаправду. Он выстоит. Он сильный. Палач громко и надрывисто рассмеялся в ответ. — Ты отдал его судьбу гнилым верёвкам, шатким балкам да трусливым ящерам, что и дохлого угря не тронут — сожмутся в темноте, как крысы, и сдохнут, даже не попытавшись огнём дыхнуть! Забудь о нём. Он уже побыл нашей «птичкой». «Значит, и его поймали, — с досадой думал Гриммель, опуская голову. — Не верю. Не верю ничему, что извергает этот мерзкий рот». — И всё же мы не зря привели тебя сюда, — палач вздохнул, покачав головой. — Я задам единственный интересующий меня вопрос и хочу получить на него прямой ответ: где твоя армия? Гриммель заливисто рассмеялся, тут же почувствовал боль между рёбер, отчего вновь прыснул от смеха и покачнулся на стуле. — Вы упустили армию в почти две тысячи вооружённых до зубов человек, поселившихся в восьмидесяти верстах от клочка земли, наполненного бедными фермерами? Передайте Драго, что его разведка никчёмна. Мужчина, разъяренный от наглости пленника, чья жизнь целиком зависела от того, где сейчас находится тесак — в яремной вене или в руках палача — подошёл к Гриммелю почти вплотную и наклонился, поравнявшись взглядами. — Ты смеешь скалить зубы? Я их выбью рукоятью этого тесака. Рычишь, как старый пёс? Я проверю, как ты завоешь, когда лезвие пройдёт между рёбер. Внезапно пленник резко дёрнулся вперед, бросая голову вверх, и лоб понёсся к переносице палача. Но мужчина отшатнулся на дюйм — удар со вложенной в него яростью прошёл впустую. Палач выпрямился и победно усмехнулся. — Твоя дерзость как петля на твоей шее. Гриммель не видел, как к нему подошёл мужчина, стоявший до этого в стороне, поэтому момент, когда он мог бы вырваться из перерезанных в секунду верёвок, позорно пропустил. Тут же подумал, что не смог бы далеко уйти, что сил не осталось даже на сопротивление. Впереди — массивный дубовый стол, покрытый тёмными пятнами. Металлические скобы по краям, ремни с пряжками. Форма напоминала звезду. Руки выкручивают, прижимают к холодному дереву. Первый ремень затягивается на запястье — кожа под ним сразу белеет. Второй — на другом. Ноги растягивают в стороны, пристёгивают к скобам у краев стола. Мышцы живота напрягаются инстинктивно – попытка приподняться, вырваться. Бесполезно. Мышцы на внутренней стороне бёдер болезненно натягиваются. Он, раскинутый, лежит, словно трофей. Над ним — чья-то тень. Последняя пряжка щёлкает на шее. Не чтобы задушить. Чтобы держать. — Напомни, ты у нас правша или левша? Гриммель увидел простое, тяжелое полотнище тесака, отполированного до блеска, в руках палача. Пленник попытался дёрнуться, но стражник вдавил его плечи в стол и прижал его ладонь к плахе. Мозг отказывался верить, даже когда палач прижал указательный палец правой руки к дереву, даже когда лезвие коснулось кожи. Оно вонзилось в плоть с глухим, мокрым звуком. Сначала — холод. Острое, чистое ощущение, будто по пальцу провели льдиной. Кость затрещала, будто сломалась фарфоровая кукла. Боль вспыхнула в сознании пленника ослепительным фейерверком. Его крик родился где-то в глубине чрева — хриплый, животный, как звук рвущихся струн. Гриммель дёрнулся так сильно, что дерево затрещало под ним, но ремни не дали сдвинуться ни на дюйм. Теплая, липкая кровь била толчками, пульсировала в такт его бешеному сердцу. Второй удар. Боль пожирает пленника изнутри. Он кричит, но звук будто проходит сквозь вату. В ушах стоит звон. В глазах маячат черные пятна. Гриммель видит кусок, который свисает с обломанной кости. Это его плоть. Он видит, как каждая капля крови под собственной тяжестью растягивается в алую нить и падает. Крови становится больше. Капли падают всё чаще, сливаясь в единый поток, растекаются по неровностям каменного пола, заполняя трещины. Третий палец. Гриммель уже не кричит. Скулит. Как собака. Как жалкое, затравленное животное. Четвертый палец, мизинец, палач отрубил с размаху. Сухожилия растянулись, как резина, прежде чем лопнуть с мокрым щелчком. Палец повис на лоскуте кожи, и пленник завыл. Второй удар разрубил кожу, и палец отскочил, шлёпнувшись в смесь слюны, крови и сукровицы. Большой палец. Последний. Пленник уже не кричал и даже не выл. Он хрипел, захлёбываясь собственной рвотой. Желтая жидкость стекала по подбородку. Лезвие вонзилось в основание пальца, раздробив кость. Палец покатился по полу, оставляя за собой алый след. Палач оступился, и его ботинок оказался в луже мерзостей. Следующий шаг оставил за собой чёткий отпечаток – багровый, с размытыми краями. Он шаркнул ногой, размазывая месиво по полу, оставляя за собой алую дорожку, как будто волочил за собой окровавленную тряпку. Рука была разворочена. Мышцы и сухожилия, перерезанные топором, свисали клочьями. Некоторые волокна всё ещё сокращались, дёргались в судорогах. Это была просто груда разорванных тканей, случайно соединённых вместе. Лишь бесформенный, корявый обрубок, изуродованный тесаком, с торчащими в разные стороны осколками костей. Из перебитых артерий хлестала алая струя. Пленник смотрел на это. Его сознание цеплялось за последние образы. Темница плыла. — А теперь? — голос палача прозвучал где-то совсем близко, спокойно, ласково. — Теперь ты захочешь нам что-нибудь рассказать? Пленник судорожно дёрнул головой, пытаясь прогнать накатывающую тьму. Его губы, покрытые кровавой пеной, дрогнули. — Да, — выдавил он. Новый спазм сжал горло. В груди что-то булькнуло. — Ш-шесть ударов на рук-ку. Если бы рубил я, мне понадобилось бы только п-пять... Он вдруг резко вытянул шею и сделал попытку что-то прошептать. Но это уже не было словом. Просто выдох — теплый, с пузырями крови на губах. Гриммель почувствовал, как темнота накрыла всё. И больше ничего.

***

Две огромные тени пронеслись мимо порога железной двери. Иккинг почувствовал, как сердце подскочило к горлу. Заскрёб ногтями, словно паук, которому перерубили лапки, свернулся на соломе и закрыл голову руками. Дверь не открылась ни через секунду, ни через десять. Между ней и замызганным полом оставался зазор в половину дюйма, только оттуда рассеянный свет проникал в камеру, только оттуда поступал свежий воздух. — Буря всё ж грядёт. Не смогут разведчики в такую погоду армию искать. — Угу. Только нам-то какое дело? Разговаривали двое мужчин, которые, вероятно, покачиваясь и изредка шаркая ногами, маячили перед стрелками и делали вид, что работали. Иккинг судил лишь по едва слышным и доносящимся словно бы сзади голосам. Вскоре викинги остановились возле клетки. Иккинг не спешил менять позу — в случае, если они решат заглянуть, он сможет притвориться спящим. Для себя он назвал мужчин "первым" и "вторым", судорожно выдохнул и стал прислушиваться. — Тебе — никакого. Потому что твоя задача — драконов кормить и следить, чтобы не дохли лишний раз, — первый. С укором. — Где, к слову, тот старик, который заразу разносил? Ты ещё вместе с ним тех цветных ящеров кормил. — Не мой раб, не мой скот — сам ищи, а я не ведаю. Мне ж тогда ногу дракон прокусил. Пока я рану перевязывал и грязь смывал, он, собака, смылся. С тех пор одни Валькирии докладывают, где шляется, — второй. Беспечно. — Эрету тогда досталось ни за что, но уж Тор с ним. Не его спина, так моя. Он мёртв. Я жив. А глянешь — одним больше, одним меньше. — Он был одним из лучших Охотников... — Богатым был — говорят, в его трюмах столько янтаря да стали, что хватило бы на всю дружину. Вот только честным путём такое не добыть, а он и не пытался. — Тебе не кажется, что Драго просто искал повод от него избавиться? — первый ухмыльнулся. Доски под ним заскрипели. Иккинг съежился сильнее. — Ты в своём уме?! Пока другие мечами махали, он уже десяток туш в трюмы грузил! Да ему бы алтари ставить, а не избавляться от него. Драго молиться на него должен! — Незаменимых не бывает, — прервал первый сторого. — Сегодня он, завтра — кто-то другой. — Конечно... Он единственный, кто осмелился взять на себя чужой грех. Клетки гнилые? Мы терпим. Корма нет? Мы изворачиваемся. А когда всё рухнуло — о, внезапно, виноват он. — Как думаешь, почему мы перестали строить вот такие клетки? Первый постучал в железную дверь. Иккинг вздрогнул, рвано выдохнул и закрыл рот рукой. «Они не знают, что я здесь, — попытался он успокоить себя, чувствуя, как по вискам потёк холодный пот. — Они же не зайдут, так?» — Да в эти клетки и щенка не запихнёшь — куда уж драконам меститься. — Дорогие. Чистейший камень снаружи, сплав нескольких металлов в двери. Жаль, что драконы не оценили роскошь, а казна — пустые траты. Осталась одна-две — для устрашения, не более. — А для чего её сейчас используют? — Один умник предлагал устроить в ней «музей славы». Пока что там живёт трёхлапая крыса — вот и весь музей. Ледяная дрожь пробежала по спине Иккинга, и всё тело вспыхнуло жаром. «Он ведь не обо мне?!» Он ничуть не удивился бы, узнай, что ему дали несколько кличек. Первый выдержал продолжительную паузу: — Ты чё, Эрета жалеешь, что ли? — Сказал же, что нет, — обиженно. — Не жалею. Но справедливости хочу, чтоб каждый получил по заслугам. — Справедливость требовала твоей смерти. Но ты здесь. Значит, справедливость — для дураков. Ты выбрал жизнь — грязную, трусливую, но жизнь. И я... я бы выбрал то же самое. Справедливость умерла вместе с Эретом. — А будучи частью армии Гриммеля, пошёл бы? Сознался бы? — А что с армией Гриммеля? — Он платит им за службу, — второй, на выдохе. — Йохан общался с парой-тройкой человек. Если он в это верит, то верю и я. — Платит? Ах да, мы же дикари с земель, завоёванных ещё до нашей первой седины. Нам платить не надо, мы и так обязаны. Зато у них — жалованье... а кровь мы проливаем одинаково. — Отряды Гриммеля малы, но смертоносны. Не толпами лезут — бьют точно: подожгут амбары, перережут скот, отравят колодцы. Гриммель поощряет жадность. Даёт армии долю, зная, что верен тот, кто богатеет. Его воины захватывают территории, потому что каждая новая деревня — это их личное серебро, их слава, их власть. Вот Драго хвост и поджал, прикрывается какой-то там... благосклонностью. — Лучший воин, последний пьяница... Неважно, рубишь ты врагов или дрожишь в углу, как заяц. В конце Драго сгребёт всех в одну кучу. Мы ему как потёртый ремень: годен, пока не лопнет, а потом одна дорога — в печь. — Именно! Именно так! Посчитай-ка, сколько лет Эрет драконов рубил, а армия выросла на сколько? На десяток? На два? Великий вклад! Жаль, благодарность в футах земли измеряли. Отдали ровно столько, сколько нужно для могилы, — проговорил второй с грустью и нескрываемой иронией. — Почему драконья армия не выросла? — Часть сдохла от угря, часть выпустил всадник на Шторморезе. Иккинг едва заметно пошевелился и приподнялся на локтях, после чего рухнул обратно, поглощённый мыслями. Чертыхнулся, когда понял, что шелест соломы мог привлечь внимание мужчин, однако те были слишком увлечены разговором и, похоже, ничего не слышали. — Ты чего как скажешь, — первый сделал паузу, усмехнувшись, — так неизвестно, плакать ли, смеяться ли или дать тебе под зад. — Я серьёзно говорю! — второй, громко. — Ты где читать научился, чтобы вычитать такие вычурные названия? — первый, ещё громче. — Какие-какие? — Об этом я и говорю. Тварь огнедышащая — она на любом архипелаге тварь огнедышащая. Но я понял, кого ты имел в виду, знал и видел его. Скажу так: паршивые времена пришли. Грядут ещё хуже. — Паршивые? Как по мне, всё складывается как нельзя лучше: сына вождя острова Олух доставили три дня назад, Гриммеля — почти без сознания — и того раньше. Что с папашей — не знаю. — Известно что. Мёртв. Иккинга словно окатили ледяной водой. Он тихо застонал, сжал обоими руками пустой живот. Сначала он просто не понял. Слова ударили в грудь, но боль пришла не сразу — лишь ледяное онемение, будто кто-то вычерпал из него всё тепло одним движением. Ещё секунду назад он дрожал. Слёзы набежали резко, но не прорвались наружу — застряли где-то внутри, превратив дыхание в прерывистые, глухие спазмы. Иккинг не всхлипывал, не дрожал — просто лежал, уставившись в грязный пол, пока слёзы текли сами, без его воли. В клетке было тихо, будто мир вокруг и не заметил, что только что переломился. Иккинг повернулся лицом к стене, чувствовал, как солёная слеза пересекла переносицу. Очень хотелось рыдать. Рыдать навзрыд. Но Иккинг плакал беззвучно. — И всё же Драго не спешит праздновать победу. Тебе не кажется это странным? — первый, чуть тише. — Местная стрепня, нарушение клятвы и тролль, который вырывает языки или крадёт носки, тоже кажутся мне странными, но я не спешу с тобой это обсуждать. Наследие Стоика Обширного? Велико, да. И это ещё одно слово, которое я не должен знать, только теперь потому, что когда вернусь домой через двадцать зим, буду дряхлее пня, изъеденного червями. А то и вовсе не вернусь. Мой сын и сын моего сына должны будут повторить мою судьбу. Как ты говорил: сегодня нога, завтра — голова. Но вот чего не пойму: о какой паршивости толкуешь? — Покуда Гриммель и сын Стоика дышат, я думаю, Драго не может вознестись над всеми как вождь. Они в цепях, но никто не знает, что у них под черепами. Может, они в сговоре с человеком на четырёхкрылой твари, а у того драконья армия в три раза больше нашей. — Многовато думаешь, я погляжу. Такие, как мы, обязаны подчиняться приказам, а не сказки сочинять про врагов. — Знаю. И самое поганое — это ждать. — Как это, ждать? Идёт война, если ты не заметил! Драго несёт потери, людские в том числе, в его интересах закончить всё побыстрее. — И что для этого, по-твоему, нужно? — Убийство наследников и вождей для начала. Затем уничтожение оставшейся без предводителя армии. — Гениальный ход... если наша цель — облажаться! Будь всё так просто, мы бы закончили войну за два или три дня. Его армия не просто вооружена — она пустила корни. Те купцы, на которых он делал вид, что не смотрит? Они не торговали — они кропили войско, как дождь всходы! Каждый меч, каждый бочонок соли — всё это росло в тени, пока Драго пялился на свои драконьи клетки! Хочешь доказательств? Вон там — в сотне миль отсюда — его люди рубят лес для новых баррикад, а в кузнице они льют наконечники для стрел. Не по приказу... по привычке. Гриммель создал не армию. Он создал мир, который переживёт его. Попробуй убить... — Неужели совсем нет никаких щелей, куда мы могли бы направить острия наших мечей и пасти подчинённых драконов? — второй, спустя несколько секунд. — Я верю, что ломать нечего. Это уже не армия, а воздух, которым дышат. Им не нужен Гриммель... чтобы ненавидеть Драго. Я слышал, что разведчики перехватили письмо, в котором говорилось, что сотни людей из разорённых племён вступили на службу. Раньше счёт шёл на месяцы, а сейчас — на недели. Драго считает, что единственный оставшийся выход — послать несколько викингов, внедриться в армию и сломать её изнутри. Плевать, какие для этого понадобятся жертвы. Только для начала армию нужно найти. — Буря же... Не получится. — Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Теперь ты понимаешь, почему тебе нет никакого дела до бури, а мне, простому викингу, который стоял бок о бок с таким же простым викингом и лично сразился с Гриммелем, очень важен скорейший исход войны. Каким бы он ни был. Гриммель, он... сражался слишком хорошо... — Он убил его? — Что? — Гриммель убил того викинга, о котором ты толкуешь? — Да. Если Гриммель вырвется, я сам притащу Драго к его ногам, заставлю склонить голову перед Смертолапами... — Мы не выстоим? — второй. Без надежды в голосе. — Нет. Если всё будет продолжаться так, как продолжается сейчас, не выстоим. Драго понимает это. Казнь будет назначена в ближайшее время. — Их пытали? — Да, но оба молчат. Пытки продолжатся до тех пор, пока Гриммель или Иккинг будут способны вертеть языками. Ненадолго воцарилось молчание. — Я уверен, что мы с тобой больше никогда не встретимся, — первый, на выдохе. — Да благословит тебя Тор на лёгкую службу. Прощай. И он ушёл, шаркая ногами. Второй стоял долго, много вздыхал и ушёл в противоположном направлении. А затем Иккинг понял. Понял, быть может, через четверть часа, может, через сутки — счёт времени был потерян давно. Он понял одно: «Йохан». Торговец, который «сразился с грозой морей и океанов», был единственным человеком, который, находясь в подчинении Драго, знал расположение армий. Иккинг осмелился предположить, что если людей на архипелаге Гриммеля не оказалось, то они отплыли туда, где можно спрятаться. Туда, где их никто не станет искать... Мысль обожгла, как раскаленный клинок. Проклятый пролив. Где-то далеко скрипнула дверь, послышались шаги, но не к нему. К кому-то ещё. И от этого стало страшнее. Он прижал ладони к холодному полу, будто пытаясь удержать что-то. Но под пальцами была только пыль. Быстрая предательская мысль пронеслась в голове Иккинга: «Мы обречены». Теперь он знал. Не будет больше гнетущей неизвестности. Будут допросы, пытки, а неизвестности — нет. И странно — страх ушёл. Осталась только пустота. Глубокая, бездонная, как темница, в которой пленник сейчас находился. Надежда была самой страшной пыткой. «Может быть, Йохан попал в шторм и погиб по пути в логово... Может быть, его схватили. Нет, в письме говорилось о том, что Йохана не удалось найти, поэтому армия задерживается на Проклятом проливе. Ох, лишь бы они не нашли письмо, лишь бы Йохан отравился несвежей рыбой, лишь бы лишь бы его унёс Кипятильник...» Иккинг закрыл глаза. И стал ждать.