Его цель — убить дракона

— Каков был приказ? — в голосе не было ни угрозы, ни злости, но торговец почувствовал, как по спине медленно пополз холодок. Затем словно чьи-то пальцы сомкнулись вокруг горла, и дыхание участилось. Говорящий стоял у самого края, неподвижный, обращённый к воде. Всего три сажени отделяли его от чернеющей пучины океана. Водная гладь взбурлила раз, другой, будто что-то в глубине медленно развернулось, затем затихла. — Я понимаю, Драго, я должен был... Голос рубанул воздух. Драго терял терпение. — Каков был приказ? Йохан вздрогнул. Понял, что его дыхание стало слишком громким в наступившей тишине. Вода вдруг вздрогнула, по поверхности разошлись широкие круги. Йохану показалось, что она потемнела, будто в неё вылили чернила. Блики света, обычно игравшие на поверхности, вдруг бесследно исчезли во тьме. — Привести армию на остров разорённого племени Берсерков, — начал он, понимая, что его голос предательски дрогнул, — столкнуть выживших и людей Олуха... и уйти незамеченным. — Битвы не было, — безучастно прошелестел Драго, и в его голосе Йохан услышал тихую, опасную усмешку. — Потонули, стало быть? — Я привёл их к Проклятому Проливу... Драго резко обернулся. Его взгляд, безумный и яростный, впился в Йохана. — Ты... Ты посмотри, Драго, обе армии теперь в пасти Проклятого Пролива. Олух пал. Стоик мёртв, а Иккинг и Гриммель здесь, у твоих ног,— он дрожал, как тростник на ветру. — Приведи я армию на остров Берсерков, пришлось бы нам биться дважды: добить выживших и сразиться с Олухом, у которого осталась бы вся армия Гриммеля. — Армии Олуха и Гриммеля объединились, и к ним примкнули разорённые племена. Ты не просто привёл их на Проклятый Пролив, ты отдал им туманы! Это их щит и меч! Они не позволят нам приблизиться... За каждого убитого викинга мы заплатим тремя своими. — На твоей стороне драконья армия! В конце концов... — Йохан глянул на бурлящую воду. — Он не слушает меня! — Драго со злобой ударил стрекало о палубу, в два шага достиг Йохана. Пальцы вцепились в горло, сдавили. Послышались сдавленные хрипы. Йохан судорожно схватился за запястье Драго, но не смог высвободиться из хватки. — Потому не говори мне о драконьей армии! Спустя несколько секунд Блудвист швырнул торговца в сторону. Йохан грохнулся на доски с глухим звуком, едва успев подставить ладони. Он задыхался, содрогался от кашля. Спустя мгновение ему удалось подняться на ноги и сохранить равновесие. — Но... — Слишком много треплешь языком, — проскрежетал Драго. Обернулся и приставил стрекала так, чтобы холодный наконечник едва касался шеи Йохана. Холод металла заставил его резко выпрямиться. Торговец попятился, но тут же замер, поняв всё без слов. Он знал этот жест. В тот же миг двое схватили его под руки. Пальцы впились в мышцы, выкрутили суставы до хруста, и Йохан ахнул и рухнул на колени. — А может, нам не нужно сражаться?! — вырвалось сквозь стиснутые зубы. Драго медленно отвёл стрекало, но не опустил. Его взгляд скользнул к воде, затем вернулся к дрожащему торговцу. Двое отпустили Йохана и сделали шаг назад. — Может, нам и не нужна драконья армия? Дай только двое суток на сборы. Иккинг. И Гриммель, — проговорил Йохан, поднимая голову. — Убей их не в бою... а на глазах у всех. Пусть тысячи видят, как ломаются их вожди, — он встал и решительно шагнул вперёд. — Не бейся с армией. Подчини её. Леденящая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Йохана и далёкими всплесками воды, повисла между ними. Губы Драго слегка шевельнулись, но он не произнес ни звука. Пальцы крепко сжали древко стрекала. Прошло несколько долгих мгновений. Драго повернулся к воде. — Ты выходишь отсюда живым, а значит, боги отвернулись от правосудия. Йохан выдохнул так, что с губ слетела слюна. Он даже не заметил, как зажмурился, пусть всего на миг. Холодный воздух заполнил лёгкие. Йохан медленно ступил назад, понимая, что его ноги подкосились, мелко вздрогнули. Неестественное положение тела выдало нервозность и потрясение, и торговец не мог этого скрыть. Он провёл языком по потрескавшимся губам и вдруг осознал, что дышит глубоко, жадно. Это была не милость. Это была отсрочка. За спиной вновь забурлила вода, но Йохан не обернулся, он только ускорил шаг.

***

К вечеру сгустился туман, липкий и тяжёлый, словно пропитанный пеплом сгоревших кораблей. Сначала пятеро подростков, сгорбившись под непосильной ношей, волокли обожжённые брёвна. Ноги подкашивались от усталости, а ладони, стёртые в кровь, жгло от заноз и смолы. Они старались выбирать наименее исковерканные доски, но даже целые трещали так, будто вот-вот собирались рассыпаться в труху. Затем подростки разделились. Задирака и Сморкала с глазами, пустыми от недосыпа и боли, вяло забивали клинья в треснувший борт вражеского корабля. Удары получались слабыми: руки дрожали, а плечи горели от перенапряжения. Астрид и Забияка бродили среди развалин амбаров в поисках чего-нибудь съестного. Перевернув обугленную доску, они наткнулись на бочку квашеной капусты и копчёную ногу яка. В уцелевшей печи лежали булки хлеба. Девушки решили отнести еду на корабль, а затем помочь Задираке и Сморкале. Рыбьеног, шатаясь от слабости, отправился к пришвартованным вражеским драккарам, где долго ковырялся в окровавленных обносках, сдирал с мёртвых кольчугу и наконец нашёл сундуки с почти не ношенной одеждой. Каждый кусок тряпья лип к рукам, пахнул потом, но это был единственный билет в логово врага — чтобы проникнуть туда, им придётся облачиться в шкуры убийц. «Надевать это... фу, — думал он, с трудом сжимая закоченевшие пальцы. — Но иначе не пройдём». Эрет и Плевака сначала трудились рука об руку вместе с Торстоном и Йоргенсоном, восстанавливая драккар, и борта, опалённые жаром от горящих бочек с маслом и исколотые копьями, наконец приобрели форму. Потом, не теряя ни мгновения, они направились в госпиталь, где не без помощи Готти собрали нужные бинты, мази и целебные травы на случай, если кто-то в драке схватит стрелу или получит растяжение. Вскоре драккар стоял, готовый к бою, и драконья голова на носу корабля вновь смотрела вдаль немигающим взором. — А его куда денем? — Забияка тыкнула пальцем на Смертохвата, мирно свернувшегося клубком и посапывающего возле входа в Большой Зал. — На корабле есть драконья клетка, — Эрет пожал плечами, и в тот же миг Смертохват поднял голову, ощетинился и показал клыки, будто чуя подвох. — Мы не будем её запирать, — он обратился к дракону. — Посидишь там для виду, если стрелки надумают обыскать судно. Плевака сыграет роль вояки, что вернулся с добычей — трюмы мы набьём пустыми бочками и мешками, дракона посадим в клетку, а сами спрячемся... за хламом в трюме. — А дальше? — Плевака шагнул к Эрету. — Высаживаемся в логове Драго и вместе идём к пленным. Нам нужно выяснить, где сейчас Иккинг. Под покровом ночи пробираемся к клеткам и, пока ящер нас охраняет, спасаем Иккинга. А затем сматываемся оттуда. — А замки? Клетки-то как открыть? — Драконьи и людские клетки куют по одному шаблону, — хрипло усмехнулся Эрет и вытянул из внутреннего кармана туники чёрный ключ. — Один на все клетки. Сборы закончились ближе к полуночи, когда туман начал рассеиваться. Эрет стоял у причала, ступни вязли в холодном песке, сзади копошились тени. Последние две или три бочки с дождевой водой Сморкала, Задирака и Плевака затащили на борт. Кольчуга и одежда, как и еда, была оставлена в трюме, точно за пустыми бочками и ящиками. Смертохват крутился возле Эрета. Вдруг дракон замер, раздувая ноздри, втянул воздух. Из глотки вырвалось ворчание — не то ярость, не то агрессия. Вдруг пронзительно завыл и ткнулся головой в колени Эрета. Тот сделал шаг назад и со строгим выражением лица скрестил руки на груди: — Море тебе гадости шепчет? Не слушай. Найдём мы твоего Иккинга. Гриммеля... не обещаю. — Если неладное чует, значит мы на верном пути, — хмыкнул Плевака, опёршись о борта драккара, взглянув на Эрета и дракона сверху вниз. — Вы когда этих ящеров изучить успели? — Знай врага в лицо. Точнее, в морду. Эй, враг, клетка готова, ждём только тебя. Дракон замер, поднял тяжёлую голову и уставился на Плеваку. Изодранные чёрные крылья внезапно взметнулись, поднимая тучи пыли. Дракон поднялся в воздух и рухнул на палубу, судно накренилось под весом Смертохвата. Он огрызнулся, уронив несколько капель слюны, но шагнул в клетку, где свернулся, вжавшись в угол. Плевака прикрыл дверь и направился к штурвалу. Эрет взошёл на борт последним. Его взор прошёлся по дрожащему дракону, по сонным подросткам, которые готовились спускаться в трюм. Он шагнул в сторону кормы, но вдруг обернулся, взглянув на старушонку, стоящую на берегу: — Вернёмся! — он поднял руку, сжал пальцы в кулак, прижал к груди, прямо над сердцем. Она кивнула, мягко улыбнулась, а потом, когда расправились паруса, корабль рванул вперёд. Смертохват глухо зарычал, ударив хвостом по клетке. Дракон чуял беду. Викинги плыли ей навстречу.

***

Настали дни, слившиеся в кровавый кошмар. Время потеряло смысл в тот момент, когда боль стала пульсировать без остановки. Это были уже не допросы. Викинги приходили, хватали полумёртвое тело Иккинга и чаще всего волокли его в темницу, где приковывали к кандалам на потолке и оставляли висеть, пока мышцы не начинали гореть, а каждый вдох становился сравнимым с хрипом больного человека. Железные манжеты были слишком тугими, а их края — грубыми и одновременно острыми. Они впивались в истерзанную кожу, вызывая тупое жжение. Иккинг слышал, как где-то капала вода — каждая капля отсчитывала томительную секунду страдания. Слышал собственное хлюпающее дыхание и тихие стоны, которые не мог сдержать. Иногда ему казалось, что в темноте шевелились тени, что были слышны шаги, и дикий ужас перед возвращением мучителей сковывал сильнее цепей. Потом приходили снова. Тени, чьи лица сливались с полумраком. Иногда один, иногда несколько. Однажды его сорвали с цепей, руки, онемевшие и покрытые струпьями от кандалов, стянули тугим узлом. Он упал на колени на липкий от застарелой грязи и крови каменный пол. Перед ним была только мокрая стена и вырастающая на ней тень палача. Свист от удара кнута разрезал воздух. Боль вспыхнула фейерверком. Иккинг ахнул, дёрнулся вперёд, на спине мгновенно распух багровый рубец. Кнут двигался не методично, а с дикой, рьяной злобой. На спину будто пролили кипящее масло, тёплые брызги крови летели на стену. После каждого удара мышцы живота и груди сжимались в спазмах, и Иккинг выгибался в позвоночнике. Сначала он кричал высоко, так, что ему казалось, что он сейчас разорвёт себе горло. Потом крики превратились в сдавленные хрипы, а затем — в бессвязные стоны, вырывающиеся с каждым вздохом. Иккинг видел искры, слышал несуществующий звон. Вскоре на спине не осталось живого места: пересекающиеся борозды, глубокие рваные раны, обнажающие мышечные волокна, лоскутья кожи. Удары не прекращались, но пленник почти не чувствовал новых. Шок и нервное истощение притупили остроту. Когда его руки развязали, он рухнул лицом в лужу собственных жидкостей. Иккинг захлебнулся, инстинктивно дёрнулся, но тело не поддалось. Каждое движение, каждая попытка вдохнуть глубже отзывались адской болью. Тени над ним зашевелились. Грубые пальцы впились прямо в рваные края ран на спине. Иккинг завыл звуком, которого сам не узнал. Его дёрнули наверх. До его клетки было недалеко, но каждый шаг отзывался новой слепящей болью в спине. Дверь темницы распахнулась с лязгом. Пахнуло знакомой сыростью и плесенью, но теперь этот запах казался почти чистым по сравнению с вонью, исходившей от него самого. Его швырнули с такой силой, что ему показалось, что кожа на спине натянулась, отчего раны стали глубже. Он лежал на боку, пригвожденный к полу агонией. Он попытался пошевелиться, хотя бы перекатиться на живот, но тело ответило лишь мелкой дрожью, усилившей боль до невыносимости. Иккинг судорожно втянул спертый воздух темницы и собственную вонь, вызвав приступ рвотного спазма. Он лежал в луже собственной крови и с горечью осознал, что это еще не конец: дверь откроется снова, а мучители вернутся. И эта мысль медленно заползала в остатки его сознания, пока он не провалился в беспокойный, наполненный кошмарами и болью полусон. Из небытия его выдернуло трое пьяных до одури викингов, ввалившихся в темницу. От них несло прогорклым тюленьим жиром, хмельным дурманом и потом. — Просыпайся! Пойдём молиться! — захохотал один, ткнув пленника сапогом в бок. Его подняли резко. Ноги не держали, и Иккинг буквально повис на руках вошедших людей. Пьяницы не обращали внимания на его состояние, на развороченную спину, прикрытую лишь коростой запёкшейся крови и грязи. Они тащили его, громко споря о том, какого бога сегодня больше "порадуют". Площадь перед эшафотом была освещена факелами. Воздух гудел от пьяного гула, битья в щиты и диковатого пения. Иккинга просто бросили на колени на краю толпы, на грязные доски. Он едва удержался, уперев ладони в пол. Боль в спине заныла глухо, но его не трогали. Глаза метались по толпе неосознанно, как у загнанного зверя. Губы сжались в тонкую полоску, грудь замерла, а потом резко дёрнулась. Никто даже не смотрел на него. Он не был участником или жертвой — скорее призраком, о котором забыли в пьяном угаре. Иккинг осторожно осмотрелся и повторил за всеми: устроился на коленях, склонил голову и создал себе опору из рук, положив их на ноги. — Подпева-ай, — его ткнули в бок, и Иккинг заунывно повторил несколько слогов на другом языке. Не поднимая головы, исподтишка осмотрел окружение: за эшафотом поднимались грубые, наскоро сколоченные из темного, смолистого леса длинные бараки, крытые внатяжку шкурами драконов. Рядом ютились кухни, возведённые подле ледяной стены. Оттуда несло горелым мясом и кислым запахом забродившего зернового варева. За ними слышался непрерывный лязг цепей, шипение, похожее на раскаленное железо, которое поместили в воду, и глухие удары тел о преграды. Иккинг был уверен, что там располагались драконьи клетки. Он едва заметно повернул голову: за спиной как минимум половину пространства под ледяной крышей заполнял гигантский флот. На палубах, несмотря на пир, кипела работа: слышался глухой стук молотков, скрежет от заточки секир. Иккинг понял, что всё это — казармы, кухни, клетки, пирс с кораблями — втиснуто на крошечный клочок суши. Платформа, на которой они стояли, была в длину навскидку триста с излишком саженей, и в ширину не меньше. Увидеть небо или океан Иккинг не смог, поскольку логово было накрыто куполом, выточенным изо льда, неправильной формы. Иккинг скользнул взглядом по пьяной толпе, стараясь не привлекать внимания. Перед ним колыхалось море спин, согнутых в пьяном поклоне, мелькали занесённые вверх кружки с медовухой, вздымались и опускались кулаки, бившие в такт теперь унылому пению. Но затем — в противоположной стороне, чуть впереди — он уловил слабый отсвет седины. Седые пряди, обладатель которых не должен быть здесь. Человек сидел на коленях, как и все, но его поза была слишком правильной, слишком нарочито смиренной. Его обычно прямой стан теперь был сгорблен; голова склонена, но не в покорности, а в притворной молитве. Руки, обычно сжимавшие арбалет, теперь были сложены перед собой, но пальцы не шевелились в ритме песни — они были слишком напряжены, слишком готовы сжаться в кулаки. Гриммель страшно похудел: щеки ввалились так глубоко, что показалось, что кожа натянулась напрямую на череп; тусклые глаза безучастно смотрели сквозь пьяную толпу, не видя ничего. Каждое мелкое движение, будь то поворот головы или сжатие пальцев, давалось ему с видимым усилием. Но взгляд Иккинга зацепился за правую руку. Она была неестественно короткой, уродливо завёрнутой в грязные тряпки, пропитанные какими-то веществами бурого и жёлтого цвета. Повязка была наложена грубо, небрежно. Пальцы, которые раньше чувствовали вес арбалета, выверяли угол, нажимали на спусковой крючок... Всё это было отнято. Отрубить пальцы Гриммелю означало не просто искалечить, это было уничтожение самой его сути. Вдруг мёртвые глаза нашли Иккинга. На миг в них что-то дрогнуло, но во взгляде не было ни надежды, ни искры сопротивления. Было лишь глубокое, бездонное отчаяние. Тот взгляд говорил громче любых слов: "И ты здесь. Значит, всё кончено. Совсем". Потом Гриммель медленно отвёл взгляд, опустив голову ещё ниже, словно этот миг узнавания вытянул из него последние силы. Иккинг отпрянул, и его внезапно вздёрнули и потащили обратно, словно тряпичную куклу. Он даже не пытался упереться или хоть на миг затормозить это неумолимое движение, поскольку знал: сопротивляться бесполезно. В камеру его швырнули лицом вниз. Иккинг не вскрикнул. Через время дверь скрипнула и в комнату зашёл палач, в руках у него Иккинг узнал ведро с тлеющими углями и раскалённый докрасна железный прут. Пленник, невзирая на боль, сел на пол, оперевшись ноющей спиной о каменную стену, прищурил сухие, красные глаза. Палач молчал, методично переворачивая прут в углях. Иккинг смотрел на раскалённый металл, готовясь вновь пройти через агонию. К его великому удивлению, дверь отворилась вновь. Фигура вошла не спеша, в затем замерла в проёме. — Ах, Иккинг! Мой дорогой мальчик! — в голосе Йохана пленник слышал фальшивую сладость. — Рад тебя видеть живым и... Ох, бедный мальчишка. Что же они с тобой вытворяют! И за что? Никогда этого не пойму. Тусклый, неотрывный взгляд Иккинга впился в Йохана, в глубине было только чистое, леденящее презрение. Торговец не дрогнул, его улыбка растянулась шире. — Опять эти грубые методы! — Йохан бросил короткий, брезгливый взгляд на палача и раскаленный прут, затем вновь наклонился к Иккингу. — Я же переживаю! Искренне! И совсем не понимаю этой жестокости! Ну, ладно, — он выдержал театральную паузу, и его голос вдруг стал тише. — Я здесь не только выразить свои чувства. Я принес... скажем так, вести с воли. Йохан огляделся с преувеличенной осторожностью, хотя кроме палача и Иккинга в камере никого не было. — Через два дня отплываем, — он наклонился ещё ниже, — на Проклятый Пролив. Иккинг едва заметно вздрогнул, не поднимая головы, но его сжатые кулаки выдавали напряжение. Йохан выпрямился во весь рост, его лицо снова озарилось сияющей, ненатуральной улыбкой. Палач наблюдал за ним с любопытством, склонив голову набок. — Так что держись, храбрец, и не падай духом заранее! Ты... ты просто постарайся не усложнять процесс. Будь... сговорчивее. Умоляй красиво, если придется. Это иногда срабатывает. Ну, почти никогда, — он поправился с фальшивым сожалением. — Но попытаться стоит! Да и выглядеть ты должен... менее паршиво. Эй, — он обратился к палачу и указал на прут, — сегодня обойдёмся без этого. Приведи нашего друга в порядок. Смой грязь, кровь, накорми как следует. До встречи, юный Иккинг! Но когда Йохан проходил мимо палача, направляясь к выходу, он внезапно обернулся, и его взгляд невольно скользнул по изуродованным бокам пленника, по впалым щекам, по мертвенной бледности кожи. И вдруг что-то в его уверенности дрогнуло. Йохан на мгновение задержался. Он наклонился к грубому лицу охранника, понизив голос до доверительного, почти заговорщического шёпота: — Только что от Драго. Мальчика и Гриммеля... с ними покончат, когда мы достигнем Пролива. Ты, знаешь, не усердствуй, — сказал он неожиданно устало. — Дай им пожить в относительном покое. Нечто вроде выражения сочувствия промелькнуло на бледном лице, Йохан больше не пытался улыбаться. Он лишь махнул рукой, словно отгоняя навязчивую мысль, тяжело вздохнул и вышел, не оглядываясь; его плечи казались сгорбленными под невидимой тяжестью. Шаги за дверью прозвучали чуть быстрее, чем когда он входил.