child

Чимин негромко скребёт ногтем по деревянной поверхности стола, иногда поглядывая на стоящего у плиты брата. Джин с самого утра успел принять успокоительное, а сейчас жарит себе и брату яичницу, полностью концентрируясь на сковородке и не обращая внимания на младшего. Чимин, если честно, рад быть невидимкой. Он почему-то уверен, что так намного спокойнее. И ему, и Джину. Но долго это не продолжается, к сожалению. — Ты сделал тест, потому что у тебя не было течки? — прямо спрашивает старший, не поворачиваясь. Омега стыдливо опускает взгляд, когда Сокджин, отключив плиту, поворачивается. Чимин кивает, облизывая губы. Сейчас ему более, чем неловко, слышать это от старшего. Хочется, чтобы тот больше ничего не спрашивал. Джин не отвечает, молча выкладывает еду на тарелки и ставит одну из них перед младшим. Тот не противится, начинает спокойно есть, не собираясь ничего говорить про отсутствие аппетита, потому что это выльется в скандал. Желание быть невидимкой не покидает мысли. — Как ты себя чувствуешь? — Джин ставит рядом кружки с зелёным чаем и усаживается напротив, не отрывая взгляда. Ему тоже не хочется есть. Зачем вообще нужен этот завтрак? — Тошнит немного, — бормочет Чимин, но от еды не отвлекается, смотрит только в тарелку, начинает есть так, словно торопится куда-то. По правде говоря, торопиться ему некуда. Он даже не знает, что будет делать, когда закончит завтракать, но почему-то всё равно спешит, чудом не давится. Джин на это ничего не говорит, только сам приступает к приёму пищи, хотя особого аппетита не чувствует. Беспокойство альфы не проходит, тревога мешает ему думать — все мысли в единый клубок бесконечных нитей путаются, так сложно распутать хоть что-то и начать рассуждать в здравом уме. Тишина угнетает обоих, но никто не стремится хоть что-нибудь сделать с ней. Кухня становится ещё более маленьким пространством, лучи солнца больше не заглядывают в окно. Лишь лежащий рядом телефон альфы вибрирует. Юнги пишет. — Спасибо за еду, — хрипло благодарит Чимин, поднимаясь с пустой тарелкой. — Я помою посуду. Можешь… отдохнуть. — Чимин, — Джин поднимается с места, возвышаясь над омегой, который только сильнее меж пальцев сжимает грязную тарелку. — Сегодня мы запишемся на приём к врачу. Там тебе скажут, нормально ли протекает беременность. Потом… — альфа нервно вздыхает, запуская пальцы в чёлку. — Потом позвоним родителям. Если они смогут, то приедут. Или мы приедем к ним. Скажем им. Потом… посмотрим, — на одном дыхании заканчивает Джин, наконец делая очередной шумный выдох. — Хён, — младший откладывает посуду в сторону, отворачиваясь к раковине. Не потому, что скорее хочет взяться за дело, а просто в чужие глаза смотреть боится очень сильно. — Я не хочу рожать. Кажется… — Кажется? — Джин дёргает брата за плечо, силой разворачивая к себе. — Нет, ты будешь рожать. Во-первых, мы не знаем даже твой срок. А во-вторых, тебя никто не заставлял спать со всеми подряд. Игры кончились, Чимин. Вступай во взрослую жизнь и расхлёбывай последствия. Аборт — всё равно, что убийство. Тебя никто не заставлял… — повторяет альфа, но замирает, словно осознавая что-то. — Чимин? — младший вновь опустил голову. — Тебя… никто не заставлял? Врать сейчас не нужно совсем. Начиная впутываться в собственную ложь, потом уже не вылезти. Тем более, в нынешней ситуации. — Никто, — отвечает Чимин, но не жалеет, что сказал правду. Его действительно никто не заставлял, он делал это по своей воле. Хуже о нём брат уже не подумает, потому что хуже некуда. Джин молча выходит в коридор, прихватив с собой телефон. Чимин забывает про мытьё посуды, выглядывая из-за двери. Джин недолго что-то ищет в телефоне, а после прикладывает его к уху, глядя куда-то в пол: — Здравствуйте. Касательно записи на приём… Чимин не хочет слушать. Закрывает дверь, встав к ней спиной. Уши бы только чем-нибудь заткнуть. — За что мне это? — шепчет себе под нос омега и опускает веки, больше всего на свете мечтая убежать как можно дальше. Он не хочет туда идти. Не хочет сидеть в кабинете гинеколога, который только подтвердит беременность. Тошнота подступает к горлу от одной лишь мысли о больнице. Когда голос старшего брата стихает, Чимин сглатывает от волнения. Он всё прекрасно слышал. Слышал о записи на завтрашний день. Ноги в один момент перестают держать, голова кружится. Чимин прикладывает ладонь к лицу, борется с желанием разрыдаться прямо сейчас. Сердце бешено колотится, кислорода становится слишком мало. Уже остывший чай так никто и не тронул.

***

— Почему ты так против аборта? Если срок маленький, он может сделать аборт. Мне кажется, это будет самым правильным решением. Джин замедляет свой шаг и смотрит на друга с искренним непониманием. Юнги же не выглядит так, словно сам не понял, что сказал, наоборот, по нему видно — он считает, что излагает самые здравые мысли. — Почему? — Джин невесело усмехается. — Потому что не считаю убийство чем-то нормальным. — В каком ты веке живёшь, хён? Аборт — это не убийство. Честное слово, не думал, что хоть у кого-то ещё осталась такая позиция, тем более, ты… — Это моё мнение, — грубо перебивает Джин. И Юнги действительно замолкает. Это не его дела, навязывать своё мнение он не собирается. Считает, что делать этого не стоит, никогда не стоит насильно менять чью-то позицию — что-то сможет измениться, если человек сам того пожелает. Но Джин не хочет этого. — Не обижайся, но я всё же кое-что скажу. У меня ощущение, что ты говоришь это не потому, что считаешь аборт каким-то грехом. Словно хочешь преподать Чимину урок, но думаешь о самой ситуации. Совершенно не о том, что это сломает ему жизнь. Жизнь его ребëнку. Но больше всего ты злишься из-за того, что считаешь себя виноватым. — Помолчи, Юнги. Просто молчи. Не твой шестнадцатилетний брат преподнëс тебе такую новость, нечего строить из себя человека, который мыслит максимально трезво и объективно, считая, что только одни его слова являются истиной. Юнги видит, что Джин злится. Потому ничего не отвечает на это, не хочет усугублять ситуацию. Сокджин хотел выйти на прогулку, думал, что свежий воздух поможет ему думать, но нет. Слова друга сделали только хуже. Потому что в чëм-то Юнги оказался прав.