I'm fine (but save me)

Они работают вместе уже четвёртый месяц. Чонгук даже в открытую пытался ухаживать за Сокджином, приглашая его то в кино, то в кафе, то на выставку фотографий. Чонгук подумал, что может Джину действительно нужна вся эта романтика, может он из тех, кто соглашается на отношения только после такого вот настойчивого внимания, но Сокджин не сдавался и отвечал на приглашения только если они шли всей их большой компанией. Чонгук злился, но раздражение своё не показывал. Он всё равно своего добьётся. Не может не добиться. Мысли о том, что он может просто не нравиться Джину, Чонгук старательно отталкивал. Джину было лестно, на самом деле лестно от всех этих ухаживаний. Он уже и не помнит, когда последний раз ходил на настоящие свидания и в принципе не помнит, чтобы кто-то добивался его так настойчиво. Особенно приятно, что этим кем-то был именно Чон Чонгук. Но… Когда есть «но», то всё, что было до него в предложении – не считается. А у Сокджина было одно большое и жирное «но», перечёркивающее все поползновения не только от Чонгука, а от кого бы то ни было. И к этому своему «но» он пришёл слишком долгим и болезненным путём, чтобы его вдруг просто перечеркнуть и забыть. Снова испытывать боль ему ой как не хочется. К тому же, причины этого «но» участились, а значит скоро Джину опять необходимо будет взять отгул. - Джусон, у меня к тебе, как всегда, просьба. - Да без вопросов, - начальник уже ждал, когда Сокджин попросит отгулы, потому что внутренне как-то даже привык к такому графику. – Можешь взять в любой день. Джин благодарно кивнул и осторожно посмотрел на Чонгука – тот сидел за компьютером в наушниках, весь максимально погружённый в процесс и видно было, что он занимается любимым делом. Сокджину нравилось смотреть на Чонгука именно в такие моменты, когда тот его не видит, когда не пытается показать себя во всей красе, когда увлечён не им, Джином, а работой и тем, что так любит. Именно тогда на лбу Чонгука пролегала как будто бы суровая, но для Джина почему-то очень милая складочка. Именно тогда Чонгук забавно морщил нос, а у Джина от этого лёгкого движения каждый раз замирало сердце. Именно тогда Чонгук сильно качал головой, разминая шею, а Джину до безумия хотелось подскочить и сделать Чонгуку массаж. Но… Конечно, Джин сдерживался, потому что это «но» никуда не уходило. В этот раз Чонгук заранее узнал про отгулы Джина. - Может тогда сходим куда-нибудь вместе, раз у тебя очередные дополнительные выходные? - Нет, я планирую провести их дома совершенно один. - Ну сколько уже можно, Джин? Сколько ещё ты будешь таким неприступным? Мне, конечно, тоже нравится играть в эту игру, но я не железный. - Не претендую. Конечно, сердце Джина ухнуло, когда он понял, что Чонгук действительно готов сдаться и не будет больше пытаться подкатывать к нему. Слишком скрашивали его дни эти постоянные знаки внимания, но было бы нечестно давать ему хотя бы малейшую надежду. Чонгук смотрел внимательно и молчал. Было видно, что в голове он принимает для себя какое-то очень важное решение, но пока что даёт возможность Сокджину вернуть всё обратно. Сокджин молчит. - Хорошо, твоя взяла. Это было моё последнее приглашение. Но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы у него не оставался ещё один план. Если гора не идёт к Магомету, значит, Магомет пойдёт к горе. План Чонгука был прост как три копейки: если Джин не соглашается идти куда-то с Чонгуком, значит Чонгук сам придёт к Джину. Ужин, кино и прочие прелести первых и не только свиданий можно устроить и дома. И неважно, что Джин от всего этого отказывается – напор, ещё больше напора, и никто не сможет устоять – у Чонгука в жизни был только такой опыт. Конечно, без всякого насилия, Чонгук же не зверь какой-то и не маньяк, преследовать на каждом шагу и караулить под дверью не будет, но один раз попробовать просто так вот завалиться домой вполне можно. Уж если и это не прокатит, то больше Чонгук стараться не будет. Но план Чонгука был немного хитрее (или наглее), чем просто постучать в дверь к Сокджину и ждать, когда тот ему откроет. Чонгук знал, что в комплексах, подобных тому, где живёт Джин, есть общие балконы, от которых у всех жильцов имеются специальные ключи, а значит, к Сокджину вполне можно пробраться через его соседей – весело помахать ему прямо в окно и ждать, когда удивлённый Сокджин откроет балконную дверь. План даже слегка детский, но абсолютно в стиле Чонгука, и хотя на самом деле он не особо надеялся, что ему тут же откроют, но всё же постучал в одну из соседних дверей. Дверь неожиданно быстро распахнулась, а взору парня предстала миниатюрная старушка, просто божий одуванчик. - У моего друга сегодня день рождения, я хочу устроить ему сюрприз, - Чонгуку стало как-то неловко от того, что приходится обманывать бабушку, но желание увидеть Сокджина было сильнее угрызений совести. – Вы бы не могли мне открыть общий балкон? Я просто прикреплю поздравительную открытку к его окну. - Ох, конечно, конечно, - губы старушки растянулись в беззубой улыбке, как будто к ней каждый день приходили с такими просьбами. Иногда доверчивость старшего поколения даже пугала Чонгука – если бы он узнал, что его бабушка так легко открывает двери незнакомцам, то поседел бы на несколько волосков. Но сейчас ему такая доверчивость, конечно, была только на руку. - Вы можете дать мне ключ, я быстренько открою балкон и верну его вам. - Да нет, милый, давай я сама открою. Очень хочется посмотреть, как твой друг обрадуется. Чонгук скривился – странно, конечно, будет, когда он предстанет взору Сокджина на пару с какой-то старушкой, но раз такова плата за то, чтобы сделать парню сюрприз, то он на это согласен. Если вторым именем Чонгука можно назвать «наглость», то вторым именем Сокджина стало бы слово «предусмотрительность». Предусмотрительный Сокджин – это спать теперь всегда в трусах, хотя больше всего на свете он любил валяться в кровати нагишом. Просто как-то неловко будет, если после очередного его приступа, на этот раз смертельного, врачи обнаружат его в кровати абсолютно голым. Да, Сокджин любил шутить на эти темы. Предусмотрительный Сокджин – это в начале приступа быстро-быстро доесть любимую клубнику, только бы не подавиться, но хотя бы ещё одну ягодку съесть надо, потому что потом, после приступа, вкусы почему-то теряются. Сокджин не знает, как это связано, но скорее всего приступом задеваются какие-то извилины, отвечающие за вкус. По крайней мере, он себе это именно так объясняет. Предусмотрительный Сокджин – это успеть домыть посуду, ну или хотя бы часть тарелок, потому что после приступа вид грязной посуды убивает его даже больше, чем сам приступ. - Ой, не успел, - и тарелка падает в раковину, разбиваясь на осколки, а Сокджин падает на пол, разбиваясь в тысячный раз сам. Чонгук видит это – видит через окно как моет посуду Сокджин, легонько пританцовывая. Интересно, что за песни там у него играют? Чонгук видит это и широко улыбается, но ровно до того момента, пока Сокджин, сбиваемый судорогой, не падает на пол. Джина трясёт мелко-мелко, словно ток проходит через всё его тело, а Чонгук наоборот не может двинуться с места от слова совсем. Но Чонгук не двигается буквально несколько секунд, а затем, под оглушительные крики соседки, со всего размаха бьёт кулаком по стеклу.

***

- Это что, мать твою, сейчас было?! – Чонгук сидит на полу, прислонившись к стене, легонько потирает забинтованную руку и смотрит на Джина так, словно дырку прожечь хочет. - То, что ты не должен был увидеть, - Джин сидит напротив, старательно стирает остатки слюны со своего лица и на Чонгука не смотрит. Врачи уже уехали, проверив все показатели Джина, перебинтовав рассечённый кулак Чонгука и дав пару успокоительных таблеток соседке. Разбитое окно, через которое Чонгук сиганул в комнату, всё ещё лежит осколками на полу. Джин с лёгким стоном поднимается и идёт за веником и совком. Чонгук от этого стона заметно дёргается, но продолжает сидеть и следить за Сокджином. - Ты мне не только окно разбил, но и соседку перепугал, - тоскливо тянет Джин. – Как мне теперь ей в глаза смотреть? - А ты просто избегай встречаться с ней взглядом. Вот как со мной сейчас. У тебя отлично получается. Джин хмурится, но на Чонгука так и не смотрит – убирает осторожно осколки, молчит и тихонько вздыхает. - Ты такой спокойный сейчас, - кривится Чонгук. - Как будто это часто с тобой происходит. - В таком виде примерно раз в два-три месяца. Чонгук замирает. - А что, бывают ещё и другие виды? Сокджин снова садится на пол и наконец-то смотрит на Чонгука. Прямо в упор, не отводя взгляда, почти не моргая: - Перед большим приступом в течение месяца обычно случается несколько маленьких. Чаще всего днём. Сначала буквально раз в неделю, потом всё чаще, поэтому я примерно понимаю, когда случится большой приступ и беру выходной. Эти маленькие дневные приступы не такие сильные, как то, что ты видел сейчас. Их довольно легко скрыть, запираясь в кабинке туалета. - Ребята думают, что ты там дрочишь. - Мда? Забавно. - А я какое-то время думал, что ты там наркотой ширяешься. - Господи, да дайте человеку просто в туалет сходить! - Вот именно, что непросто. Сокджин вяло пожимает плечами – он к этим приступам уже привык. - Ты как какой-то долбанный оборотень, - Чонгук взгляда от Сокджина не отводит, кажется даже немного злым, а на самом деле ему страшно и хочется плакать. Страшно не от того, как всё это выглядит, страшно за Сокджина. Как он это выдерживает? Как справлялся всё это время? Но спрашивает лишь: - И это никак не лечится? - На самом деле, в 80% случаев болезнь излечима, но я вхожу в «везучие» остальные двадцать. Чонгуку сейчас хочется Джина обнять. Без всяких слов, без каких-либо объяснений, просто прижать к своей груди, сжать почти до хруста костей, а потом убаюкивать как ребёнка, нежно гладить и никуда не отпускать. Но Джин такого душевного порыва скорее всего не оценит, поэтому Чонгук продолжает просто сидеть. - Только не говори об этом ребятам, - Джин снова встаёт и подаёт руку Чонгуку. - Но почему? – Чонгук за руку берётся, тоже встаёт, но руку не отпускает, держит и большим пальцем чужую кисть легонько поглаживает. Что странно, Джин свою руку освободить даже не пытается. - Я не хочу, чтобы меня жалели, - и гладит руку Чонгука в ответ.

***

Чонгук остальным, конечно, ничего не рассказывает, но поведение его кардинально меняется. Он больше не подкалывает Джина, не пристаёт к нему так манерно и показательно, не бросает сальных шуточек и другим их бросать не разрешает. Он буквально превращается в помесь цепного пса и курочки-наседки, всегда стараясь, иногда слишком очевидно, оберегать Джина, будто даже от самого простого действия, такого, например, как ношение тяжестей, Сокджин может сломаться. - У меня тоже есть руки, - шипит на Чонгука Джин, когда тот пытается отобрать у него комплект импульсного света. Они сейчас готовятся к новым съёмкам и расставляют всю технику для этого. - Вот и занял бы свои руки чем-то более приятным, - от двусмысленных комментариев Чонгук полностью всё же избавиться не может. – Тяжесть пусть таскают другие. Джин закатывает глаза и это происходит уже так часто, что ему в пору бояться, что когда-нибудь глаза закатятся слишком далеко и уже не вернутся. - Я не инвалид, - ворчит Джин. – По крайней мере, не настолько, чтобы ты теперь всё за меня делал. - Я знаю, - Чонгук останавливается, ставит приборы на пол и очень серьёзно смотрит на Сокджина. – И знаю, что ты меня об этом не просил. И никогда не попросишь. Но этого и не нужно. Я так решил, и если тебе это не нравится, то это уже твои проблемы. Джин хмыкает. Такая забота Чонгука могла бы даже показаться милой, но пока таковой не кажется. И самое стрёмное, когда Чонгук вдруг с кулаками бросается на Ёнсу и Кибома, а Джин точно знает, что это из-за него. В очередной раз он закатывает глаза, хватает Чонгука за руку, тянет его в коридор. - Господи, ну что ещё? - Они плохо говорили о тебе, они вновь шутили о том, что ты дрочишь в туалете. - Слушай, Гуки, сейчас они вообще будут думать, что мы трахаемся друг с другом, и пусть, это нормальная история, но если из-за этого твоего чрезмерного внимания они узнают про мои приступы, я собственноручно тебе голову откручу. - Мы не трахаемся, - тихо произносит Чонгук. - Что? - Мы с тобой не трахаемся. - Ну давай уже тогда переспим, чтобы ты успокоился и отстал от меня. Чонгук вскидывает обиженный взгляд, смотрит на Сокджина так пристально, что тот на какую-то долю секунды поверил, что действительно своими словами обидел парня, а потом разворачивается и молча уходит. Самая главная проблема Чонгука в том, что он не знает, что делать. Совершенно не знает. Он уверен только в том, что его по-прежнему неумолимо тянет к Сокджину, а вот в другом он ни в чём не уверен. Если бы Чонгук умел говорить о своих чувствах, возможно, было бы легче. Но Чонгук не умеет. Он умеет только действовать, и как выяснилось, в такой ситуации действовать весьма специфично. Если бы Чонгук умел говорить о чувствах, он бы уже давно рассказал Сокджину, что дело перестало быть только в сексе ещё до того, как он узнал про болезнь. Просто Сокджин Чонгуку нравится, нравится перекидываться с ним короткими сообщениями в какао-токе, нравится обсуждать фильмы, спорить по поводу работы, нравится слушать его голос в караоке, куда они иногда ходят всей командой – голос у Сокджина мягкий, глубокий, таким только сладкие баллады петь и всех с ума вокруг сводить. Конечно, Чонгук уверен, что и секс с Сокджином ему бы понравился, но почему-то впервые в жизни это отходит на второй план. А знание о болезни и вовсе отбрасывает мысли о сексе очень далеко, потому что Чонгук вдруг начинает бояться. Бояться, что любое перевозбуждение может вызвать у Сокджина новый приступ. Может, поэтому он один? Сокджин мог бы догнать Чонгука и всё объяснить, но он этого не делает. Сокджин мог бы сказать, что боится такой заботы от Чонгука, боится влюбиться в него из-за этого, он и так просто в одном шаге, поэтому всё сводит к таким поверхностным шутками, но вместо этого Джин просто стоит на месте. Если он начнёт всё объяснять, ещё не известно, куда его в итоге это заведёт. Поэтому Джин молчит, не бросается бежать следом, а потом ещё, наверное, неделю почти не разговаривает. За это время и Чонгук как будто бы немного поостыл, уже не так рьяно стремится помогать Джину, даже сводил Ёнсу и Кибома на примирительный ужин и вообще старательно делает вид, что ничего не было. До того самом момента, пока для Джина снова не приходит время приступа и он не берёт очередные отгулы. В этот раз он немного хандрил и в итоге попросил даже не три, а четыре дня выходных – хотелось побыть дома подольше и погрустить. Джин не знал, с чем было связано это его настроение, а может знал, но не хотел себе признаваться. Он поставил на повтор три песни Andrew Belle: In My Veins, When The End Comes и I Won’t Fight It, слушал их, наверное, уже полчаса, просто лёжа на диване и стараясь не думать ни о чём, когда в дверь постучались. На пороге стоял Чонгук, мялся как подросток какой-то и выглядел очень жалко. - Я знаю, что у тебя скоро будет приступ. Пожалуйста, позволь мне быть с тобой в этот момент, - ещё никогда Чонгук не говорил слово «пожалуйста» так искренне. Джин не может отказать, не хочет, он слишком устал. Пусть не навсегда, но хотя бы сейчас, может, действительно стоит не быть в этот момент одному?

***

Джин лежит в кровати и смотрит на потолок – в спальне он его уже давно покрасил, но вот вокруг люстры как-то не очень ровно, не мешало бы подкрасить. В гостиной на диване лежит Чонгук и тоже смотрит в потолок, но думает совсем о другом. Он впервые был с Сокджином «от» и «до» приступа, и Джин опять упал на пушистый ковёр, но Чонгук перенёс его на кровать. Перенёс после того, как прижимал его бьющееся в конвульсиях тело. Перенёс после того, как вытер мокрым полотенцем его влажный лоб, а собственным рукавом – слюну возле рта. Перенёс после того, как сам чуть не умер, увидев так резко затуманившийся взор, поняв, что головой Джин рухнул буквально в сантиметре от столешницы, осознав, что он был слишком далеко от Джина, чтобы успеть подхватить его на руки. Чонгук лежит в гостиной на диване и думает, что в этот раз он дерьмово справился, но в следующий раз постарается лучше. Сокджин лежит в кровати и тихо себя ненавидит. За слабость свою ненавидит, что не выставил Чонгука за порог сразу, что себя пожалел, не захотел быть в этот раз один. Ненавидеть себя очень легко, особенно, когда Чонгук заходит в комнату и делает вид, что ничего ТАКОГО не произошло. Ненавидеть себя очень легко, когда видишь в руках Чонгука чистые футболки, которые он специально достаёт из шкафа, чтобы Джин мог переодеться. Ненавидеть себя легко, потому что они оба молчат, а надо бы поговорить. Чонгук сам себе удивляется. Господи, да они с Сокджином даже не целовались ни разу, даже за руки не держались, вообще ничего такого, за что Чонгук обычно ценит «не дружеские» отношения, но при этом единственное желание Чонгука теперь – это оберегать Джина, заботиться о нём, делать его жизнь лучше. Как будто бы даже ничего не прося взамен. Бред какой-то. Такое никогда не было про Чонгука, всегда был бартер, всегда Чонгук сначала получал своё, а потом уже отдавал, и то, если был в настроении. А тут Чонгук не то, что просить, даже думать о каких-либо просьбах боится, ей богу как подросток какой-то. Или как преданная собачка. Противно до тошноты. Но противно только на один процент, а на остальные 99 – ещё никогда Чонгук не был так счастлив просто от того, что находится с кем-то рядом, просто от того, что может этому кому-то помочь, пусть пока неумело, но он будет стараться. Чонгук даже улыбается, выходя из спальни и не видит, как в этот момент в отчаянии искажается лицо Джина. Ненавидеть себя легко, когда понимаешь, что снова попался на ту же удочку. Ненавидеть себя легко, когда снова заранее начинаешь бояться потерять. Ненавидеть себя легко, а влюбиться в такого, как Чонгук, ещё легче, и Джин сейчас состоит только из этих двух чувств. - В этот раз может дожаришь блинчики? А то в прошлый раз мне пришлось попотеть – я не очень люблю этим заниматься. – Джин стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и со странной смесью злости и нежности смотрит на Чонгука. - Для тебя хоть миллион блинчиков, - широко улыбается Чонгук, и это бесит Джина ещё сильнее, потому что от этой улыбки он чувствует себя ещё более уязвимым. Пока Чонгук готовит тесто, Джин садится за письменный стол, включает в колонках музыку, и к концу песни произносит: - Это Tyrone Wells, песня More, если ты вдруг не знаешь. Возможно, для тебя она слишком сопливая, но я действительно слушаю эту песню, - Сокджин задумчиво вертит карандаш в руке. - Просто потому, что она как будто бы обо мне. Смешно, ты не находишь? - Ну, я люблю слушать Ghostly Kisses, а их тоже нельзя назвать хардкорными, - пожимает плечами Чонгук, а про себя думает, что надо обязательно посмотреть перевод этой песни. Чонгук жарит блинчики, а Джин всё это время что-то старательно пишет в блокнот. Чонгук приносит блинчики прямо Джину на стол и заинтересованно в записи заглядывает. - Самые лучшие идеи ко мне приходят в начале приступа, словно вместе с этим нервным ударом бьёт ещё и по какому-то творческому ящику Пандоры, а мыслишки эти все вылетают оттуда - успевай только хватать! Правда, после приступа я половину забываю, но и той половины достаточно, чтобы создавать рекламу, за которую платят ну неприлично большие деньги. Так что может быть, это не моя болезнь, а мой дар. - Долбаный ты оптимист, Сокджин, - вздыхает Чонгук, но про себя улыбается, потому что если не брать в расчёт приступ, то вся эта ситуация, когда Чонгук жарит блинчики кому-то настолько талантливому и красивому как Джин, кажется очень милой. Чонгук даже готов на себя какой-нибудь цветастый фартучек нацепить и целый день на кухне суетиться ради Джина, но Джин, конечно, о таком не просит. Да и фартука у него, кажется, в принципе нет. А во время завтрака Чонгук неожиданно спрашивает: - На что это похоже? - Что именно? - Ну, твой приступ. - Хм, а действительно, на что? - Сокджин задумчиво чешет подбородок. - Помнишь, был такой фильм, вроде "Мумия" называется, там в качестве проклятья в людей залез скарабей и бегал у них прямо под кожей? Чонгук нервно сглотнул, представив эту картину. - Так вот, на это совсем не похоже, - продолжил Сокджин. Чонгуку нестерпимо захотелось его ударить. Жаль, что сковородка уже не под рукой. - Ещё помнишь в «Пиратах Карибского моря» Дейви Джонс своими шупальцами в рот и нос одного мужика залез? - Дай-ка угадаю! Тоже не похоже? - В яблочко! - Джин подмигнул и очаровательно улыбнулся. Определённо надо его чем-то треснуть, у Чонгука даже руки зачесались. - А похоже на... Вот представь, что ты едешь в лифте на очень высокий этаж. И сначала у тебя ухает так в желудке и сердце, а потом начинает закладывать уши, и ты открываешь рот, чтобы хоть что-то слышать. Но потом выясняется, что ты не в лифте, а в коробке электропередач, где написано, что, если влезешь – убьёт, но ты всё равно влез, и тебя начинает этим током прошибать, сначала несильно, буквально словно ручкой-обманкой, ну помнишь, в школе такими баловались, а потом всё сильнее, сильнее, и в какой-то момент ты чувствуешь, что твоя кожа просто горит, причём изнутри горит, и ты ничего с этим сделать не можешь. А потом… А потом я уже не помню, может, что-то ещё такое интересное внутри происходит, но я себя нахожу уже лежащем на полу, когда мир вокруг меня наконец-то не вертится. Чонгук не перестаёт смотреть на Сокджина. И смотрит не с жалостью, не с удивлением, а как-то слишком нежно, отчего Джин теряется и произносит: - Мне кажется, тебе пора, - и после всех этих разговоров звучит это максимально обидно, но Чонгук обиду сглатывает и только улыбается в ответ. - Увидимся на работе, - встаёт со стула и быстро выходит из квартиры. Ненавидеть себя слишком легко, а любить Чонгука ещё легче, и Сокджина буквально разрывает на части от этих смешанных чувств. То, чего он пообещал себе больше никогда не делать, то, от чего не то, чтобы прям бежал, но максимально отгораживался, всё-таки снова настигло. И сколько Чонгук так протянет? Ещё один приступ? Может, два? А потом что? Снова Сокджину собирать себя по кусочкам, склеивать разбитое, штопать разорванное? Проходить через всё это снова – Сокджин не переживёт, без шуток не переживёт. И если Чонгук думал, что Сокджина могут ранить любые всплески чувств, то Чонгук ошибался. Джин не боялся любить, он боялся того, что не сможет собрать себя после расставания. А в том, что рано или поздно (с вероятностью в 99% рано) Чонгук его бросит, он был абсолютно уверен. Все бросали, и те, кто ничего не обещал вначале, и те, кто клялся всеми мыслимыми и немыслимыми богами, что не бросит. Потому что, ну, это тяжело. Сокджин понимал, не осуждал, прощал, но больше подписываться на это не собирался. Никаких чувств, однозначно, никаких чувств. И тогда, наверное, им действительно лучше просто переспать, чтобы Чонгук уже успокоился, чтобы запретный плод перестал быть сладким, чтобы всё закончилось как заканчивается у обычных людей – с потерей интереса. - Неплохая мысль, Ким Сокджин, - вслух произносит Джин и сам себе подмигивает в зеркало.

***

Следующую неделю Джин ведёт себя с Чонгуком так мило, что в пору руку к его лбу прикладывать и спрашивать, нет ли у него температуры и не сходит ли он потихоньку с ума, иначе откуда вдруг такие резкие перемены. Джин неожиданно сам начинает постоянно куда-нибудь приглашать Чонгука, но в этот раз уже тот отказывается, с одной стороны, чуя какой-то подвох, а с другой – действительно загруженный работой. - Ты обвинял меня в том, что я от тебя бегаю, а теперь бегаешь от меня сам, - Джин в очередной раз позвал Чонгука погулять вместе, а Чонгук в очередной раз отказался. - Меня настораживают такие твои резкие перемены, - честно признаётся Чонгук. Джин тяжело вздыхает, неожиданно подходит к Чонгуку и берёт его за руку: - Может, я наконец-то понял, что бегать от тебя было глупо, потому что ты мне действительно нравишься, а мы взрослые люди. И даже если Чонгук и чует подвох, то от этих слов Джина сердце его всё равно пропускает удар, а внизу живота начинает легонько тянуть. И больше всего на свете Чонгук хочет в эти слова Джина верить. - И что ты предлагаешь? - Приходи ко мне сегодня вечером, поедим рамён. Чонгук прекрасно знает смысл этой фразы*. А затем, когда Чонгук в очередной раз оказывается на пороге квартиры Сокджина, Джин не медлит – тянет парня сразу в спальню, ложится призывно на кровать, но Чонгук остаётся стоять в дверях. - Ницше успевал писать мировые произведения между своими приступами мигрени. А мы будем устраивать мировой секс. И даже неизвестно, что лучше, - Джин хитро подмигивает и хлопает ладонью по кровати. - Какой ты вдруг шустрый, - ухмыляется Чоргук, а потом вдруг тихо и как-то надтреснуто добавляет, - А если у тебя из-за этого случится новый приступ? - Ты идиот? – Джин смотрит очень серьёзно. – Ещё скажи, что во время беременности трахаться нельзя, потому что членом в малыша тычешься. Джин прятался за этими плоскими шутками, за этой показной беззаботностью, потому что так было легче. Джина всегда спасали эти шутки, как спасало неожиданное решение говорить с самим собой вслух – будто тогда он разделялся на две личности, и болезнь принадлежала не ему, а кому-то другому… Чонгук смотрит недоверчиво и подойти не решается. Джин устало вздыхает, встаёт с кровати, подходит к Чонгуку сам и берёт его лицо в свои ладони: - Посмотри на меня, Чонгук. Ты не сделаешь мне больно. С большой вероятностью даже сделаешь мне хорошо, если постараешься. Я этого хочу сейчас, очень хочу. Честно. Чонгук смотрит молча, вкрадчиво, по-прежнему не двигается и даже, кажется, не моргает. Джин вздыхает ещё раз и медленно тянется своими губами к губам Чонгука. Губа Джина упругие, сочные, дыхание такое сладкое, что Чонгук готов пить его как нектар. Он на этот поцелуй откликается моментально, нижнюю губу Джина легонько своим языком обводит, посасывает, поцелуй углубляет. Внутри всё гореть начинает, но Чонгук не торопится – Джина растянуть хочется, но ещё больше хочется растянуть вот это сладкое удовольствие, подольше так стоять и просто целоваться. Джин ожидал напора, но получил вдруг от Чонгука только ушат нежности и это сильнее крышу сносит, чем если бы Чонгук на него сейчас набросился. Джин вдруг самым натуральным образом начинает таять, ноги становятся будто ватными, а всё тело покрывается мурашками, что бегают по следам Чонгуковых рук. А Чонгук целовать не перестаёт и при этом медленно спину Джина поглаживает, проходится легонько по позвоночнику вверх, теряется пальцами в волосах, несильно массирует затылок. - Не думал, что ты будешь таким нежным, - выдыхает ему в рот Джин. - С тобой хочется только так, - улыбается Чонгук и снова в губы Джина впивается, по груди его руками начинает шарить, к себе сильнее прижимает, но будто баюкает. Джин хотел, чтобы это был просто секс, а они тут, кажется, собрались любовью заняться. Джин запоздало пытается отстраниться, Чонгук даже на это соглашается, отводит голову, внимательно смотрит, а Джин от этого вида раскрасневшегося Чонгука, с этими припухшими губами, расширенными зрачками, про все свои планы забывает – сам снова жадно тянется с поцелуем к Чонгуку и уже не может остановиться. А позже они лежат в кровати: Джин на боку, подперев руками голову, а Чонгук сзади обнимает, одну ногу легонько сверху на Джина закинул, сам голову в ложбинку между его плечом и шеей положил. И Джин соврёт, если скажет, что это не был самый восхитительный секс в его жизни, потому что, ну, потому что именно был. И на какой-то момент он даже подумал, что может всё дальше будет хорошо, может не нужно бояться, может Чонгук и не бросит его, но под ложечкой всё равно препротивно сосёт. Так хорошо не бывает, они не в сказке, это реальная жизнь, и это слишком хорошо, чтобы продлиться дольше, чем одну ночь. И Джин как будто бы даже молится, чтобы его план сработал, чтобы Чонгук ушёл, добившись желаемого, но сердце от этих мыслей начинает кровоточить. - Ты такой сладкий, - шепчет Джину Чонгук, легонько посасывая мочку его уха, - Всю жизнь тебя вот так в своих объятиях держал бы и не отпускал. И Джин кивает, но по щеке предательски скатывается слеза, потому что Джин знает, что так у них никогда больше не будет.

***

Но Джин ошибается, а Чонгук не уходит. Ни через день, ни через два, ни через неделю, ни даже через месяц. Он как будто прописался на кухне у Сокджина, вечно там что-то кашеварит, режет, запекает и тащит это в спальню, чтобы вместе позавтракать, как только Джин проснётся. В спальне Чонгук, кстати, тоже прописался. В выходные они просто оттуда не выходят: слушают музыку, болтают и наслаждаются друг другом. - Ты сказал, что тебе нравятся Ghostly Kisses. Может послушаем их? Какие песни тебе больше нравятся? - Мне нравится Roses, Barcelona Boy, ещё они очень красиво перепели Zombie. Но больше всего я люблю Stay. - Включи её для меня, пожалуйста. Чонгук осторожно тянется к телефону, стараясь не расцеплять объятий. Джин послушно наклоняется вместе с ним. Они сидят на кровати: Чонгук, откинувшись на спинку, а Джин, уютно устроившись в кольце его рук. Чонгук подбородком упирается в макушку Джина и медленно тянет носом аромат его волос, такой лёгкий, едва уловимый запах ромашки, самый любимый запах Чонгука теперь. Чонгук счастлив. А Джин… А Джин по-прежнему не верит. Он ловит эти моменты сейчас, наслаждается ими просто потому, что уверен, такого больше в его жизни не будет, поэтому надо успеть, надо урвать, впитать в себя как можно больше этой странной нежности. Он не говорит Чонгуку ничего и каждый раз себя ругает за ответы на прикосновения парня. Каждый раз говорит себе, что ну вот это уж точно последний, больше нельзя, дальше будет только хуже, пора заканчивать, но не заканчивает ни через день, ни через два, ни через неделю, ни через месяц. Просто не может, не хочет, не в состоянии отказаться от этого вдруг неожиданно взявшегося тепла и спокойствия. Джин не верит, но где-то в глубине души, а может даже и не очень глубоко, надеется, что в этот раз всё будет по-другому. Но самое страшное, что когда всё действительно становится по-другому, Джин пугается ещё больше. Когда случается новый приступ, Чонгук оказывается слишком готов. Джин видит это, Джин чувствует, как всё теперь в мире Чонгука вертится вокруг этих приступов, как он их ждёт, что-то там в своей прекрасной голове просчитывает, как не обращает внимание на то, что происходит вокруг, как забивает на работу, как сбрасывает звонки от мамы, только бы из-за этого не пропустить новый приступ. И это Джина убивает ещё сильнее, потому что он не хочет обрекать Чонгука на такую жизнь, потому что он не хочет, чтобы Чонгук потом его в этом обвинял. Джина начинает бросать из крайности в крайность, и он то злится на Чонгука: - Ну и зачем тебе это? Оставь свой синдром спасателя при себе, а меня не трогай. Я ненавижу жалость. - Я не жалею тебя, Джин, я тобой восхищаюсь. - А это я ещё больше ненавижу. Восхищение всегда заканчивается разочарованием, а хуже разочарования ничего нет. Только, может, спать в трусах. - Что? - Что? Сокджин согласен, неуместная шутка. То пытается защитить Чонгука только ему понятным способом: - Не позволяй этой болезни стать центром твоего мира. - Это что, теперь у тебя синдром спасателя, и ты пытаешься меня спасти? - Ага, от самого себя. - Ну-ну, жги, давай-ка, накидай ещё каких-нибудь клишированных фраз. - Да легко, - Сокджин пожимает плечами. - Дело не в тебе, дело во мне. У тебя ещё вся жизнь впереди и не надо её тратить на такого инвалида как я, это того не стоит. Так подойдёт? Ладони Чонгука непроизвольно сжимаются и разжимаются. Глупый, глупый хён, ну вот зачем он это всё говорит, зачем отталкивает? Боится? Но Сокджин вроде не из трусливых. Действительно волнуется за Чонгука? Хотел бы он в это верить. А может Чонгук просто надоел ему своим назойливым вниманием и навязанной заботой? А потом: - Давай сделаем вид, что нет никакой болезни? Что тебе просто понравилась моя смазливая мордашка, и ты решил поразвлечься? А я, в общем-то, совсем не против. Чонгука, конечно, царапает по сердцу это "поразвлечься", как будто Джин до сих пор не верит, что у него всё серьёзно к нему. - По-твоему, если не обращать на болезнь внимание, то она уйдёт? - А что, разве это не так работает? - Сокджин хлопает глазами словно ребёнок. - Ещё скажи, что Санта Клауса не существует. - Тебе говорили, что у тебя тупые шутки? - Говорили, и не раз. Но кто-то же должен их шутить. И тогда Чонгук уходит, действительно уходит, а у Джина не случается из-за этого нового приступа, но вдруг появляется седой волос.