Resumption

      Фёдору тревожно. Он не находит себе места уже давно. Его не окружают люди, но даже в некой изоляции он знает все слухи. И сейчас слишком много людей обсуждают ужасное состояние Дазая. Да, чёртового Осаму. Фёдор честно хотел вычеркнуть его, как неудачный пунктик в ежедневном списке дел. Но это было не так-то легко. Особенно когда буквально каждый шепчется о том, что Дазай не выходит на улицу, а если выходит, то исключительно в бинтах и с синяками глаз в пол-лица. Достоевский трясёт тёмными волосами в полумраке своей комнаты. Мыслям было слишком фривольно в его голове, а Федор не в состоянии их контролировать конкретно сейчас. Он только натягивает рукава серого свитера, потому что ему холоднее, чем обычно. И в голове как бес шепчет: «Он тебе нужен. Ты ему сейчас пригодишься. Н а п и ш и». И так по кругу слишком много раз, чтобы проигнорировать.       «Одно сообщение ещё не приговор, не так ли?»       И Достоевский сдаётся. Они же друзья… были. Сердце неприятно сжимается. Были. А что теперь?       «А теперь всё зависит от тебя.»       И он плюет искренне и с высокой башни на гордость. Впервые в жизни. 6:49 pm — Здравствуй, надеюсь, ты жив, потому что слухи уже давно говорят абсолютно другое.       — Они недалеки от правды.       Фёдор закусывает губу. Хочется что-нибудь сделать, но Дазай же упрямая скотина.        6:53 pm       — Федь, не надо мне писать. Я же спокойно не умру теперь.       Опять за своё. — Я поэтому и пишу, чтобы ты не умер. Ты же додумаешься порезаться.       — Ну, я уже. Неужели ты не слышал о бинтах, господин Крыс?       Прозвище, заработанное Фёдором за полное отсутствие социума и столь же полную осведомлённость обо всех фактах, действах и даже слухах. 6:57 pm — Слышал, конечно.       7:00 pm       — Вот и молодец. Я пойду, занят. — Чем же? Страданиями и резанием себя?       Да, Достоевского раздражает манера Дазая приуменьшать вред, который он наносит сам себе.       Телефон не загорается новыми сообщениями, а это значит только одно. Фёдор угадал. 7:05 pm — Осаму, если ты не ответишь, я иду к тебе вставлять по самое «не хочу».       Когда-то, когда они были близкими друзьями, Достоевский иногда устраивал промыв мозгов Осаму. И последний это выносил на пределе.       Однако даже при наличии такой угрозы, собеседник не присылал ни ответа, ни привета.       «И что, мне теперь выходить из комнаты и совершать ошибку?»       Бродский приходит в голову как никогда кстати. Фёдор прям чувствовал, что это будет ошибкой. Но слово-то надо держать, а угрозы — тем более, иначе перестанут бояться.       И он всё в том же сером и огромном свитере надевает ботинки, что пройдут по противной слякоти, царившей на улице. ***       Достоевский появляется у дверей квартиры Осаму уже через несколько минут и настойчиво звонит в дверь.       — О, так ты и правда пришел? — голос за дверью звучит немного удивлённо.       — Как видишь, — ему нет смысла отрицать очевидное. — Может, откроешь, гостеприимнейший из хозяев?       — Может, открою, — раздаётся характерный щелчок, и дверь открывается, являя Фёдору действительно нерадостную картину. Слухи ничуть не преувеличили состояние Дазая. Не спавший минимум пару дней, с растрёпанными волосами и неаккуратно замотанными запястьями Осаму даже умудрялся улыбаться Достоевскому.       — Вид у тебя так себе, — Фёдору очень хочется сказать, что он предупреждал тогда Дазая. Всё так и кончится. Оно и кончилось. Больную привязанность иначе не прервёшь.       — Ага. И да, я сам знаю, что «ты говорил», поэтому можешь не смотреть на меня, как мать на в очередной раз наломавшего дров подростка, — Осаму чуть ухмыляется и закрывает дверь.       Достоевский молчит. А как ещё ему смотреть, если он действительно чувствует беспокойство за своего бывшего друга? Только, как и многие матери, скрывает это за замечаниями и сентенциями.       — Можешь начинать читать свои морали. Я даже готов, — Дазай немного взвинчен. Он явно не понимает, что Фёдору здесь надо. На самом деле сам Фёдор тоже.       — Давай без твоих дурацких выжиманий из себя.       — А что ещё тебе нужно? — Осаму устало трёт лицо, мысли явно даются ему нелегко. — Я понимаю, что ты обижен. Понимаю на что. И я абсолютно принимаю твое решение со мной не общаться, потому что оно единственно верное в том конфликте. Я же тебя не послушался, почти променял.       Фёдор слушает и внимательно смотрит на очень, черт возьми, уставшего Дазая. Весь его вид так и требовал, чтобы его приютили в чьих-нибудь сердце и душе.       — Ты так и не понял? Я пришел сюда, к тебе. Помочь, а не читать нотации. Потому что… наверное, я больше не обижаюсь. Ты сам себя наказал, — слова не даются Достоевскому легко. Он снова переступает через себя, чтобы не ранить Осаму ещё глубже, ещё больнее.       — Я… спасибо, но... я сам, наверное, и... — Дазай не понимает и сам, что бормочет. Но ему всё-таки приятно, что Федор пришёл к нему, просто чтобы тот не сгинул в своей же квартире.       — Нет. Не сам. Сам ты себя окончательно добьёшь, ещё и с удовольствием.       Достоевский проходит в квартиру и устраивается на диване, перекидывая ногу на ногу. Осаму отмирает.       — И? Будешь тут нянечкой?       — Нянечки будут в психбольнице, куда тебя скоро бы и сдали, если бы не я. А так… тебе же при мне неудобно вены резать, — уверенный взгляд и усмешка.       Дазай поджимает губы и не отвечает. Фёдор, как и обычно, не боится говорить неприятные вещи ради достижения своих целей.       — А с работы ты молодец, что уволился. Эта контора — то ещё местечко.       Осаму вспоминает, что об этом Достоевский тоже говорил когда-то. Всё сложилось как Федор и предсказывал. Господин Крыс, чтоб его.       — Могу делать что хочу, — он хочет хоть немного сбить с него маску, понимая, что это практически невозможно.       — Можешь, конечно, — Достоевский лишь ухмыляется, как бы говоря: «Но только то, что я говорил». — Чем бы дитё не тешилось, лишь бы не вешалось.       — К твоему сведению, я ещё не вешался.       — Ещё.       — С тобой точно повешусь.       — Посмотрим. Если надо — свяжу тебя веревкой, на которой соберёшься вешаться, — Федор достает ноутбук из прихваченного шоппера с Маяковским. Тот с ним был во все нелегкие периоды, вот и сейчас именно сюда он положил свой рабочий инструмент.       — Забавно звучит, — Дазай невольно представляет и прыскает.       — Извращенец, как и обычно, — на самом деле Достоевский тихо радуется. Пусть уж травит пошлые шутки, нежели суицидальные.       — Ты знал, куда шёл, — наконец Осаму, ослепительно улыбаясь, шлёпается рядом с Фёдором, как когда-то. Он всё-таки тоже очень рад другу.       — А за ноутбуком ты не увидишь, если я начну резать вены, — раздаётся голос нал самым ухом Достоевского.       — Увижу.       — Ну, как знаешь, — Дазай встаёт и уходит в свою комнату, пропав там на какое-то время. Фёдор уж подумал, что тот решил привести свою угрозу в реальность, но в ту же секунду появляется Осаму со своей… гитарой.       — Хе-хе, а я видел, что ты испугался, — Дазай садится на тот же диван с ногами, скрестив их под себя.       Фёдор делает вид, что максимально занят работой и ему нет дела до некоторых личностей.       — Молчите, Господин Крыс. Ну и ладно, — Дазай склоняется к гитаре и играет всё, что знает. Всё, что помнит. Достоевский, как и обычно, не обращает внимания, но его выдаёт тихое мурлыканье себе под нос.       — Ну вот, — Осаму улыбается, чуть наклонив голову, — пришёл сам, а развлекать тебя мне.       — Ты не против, — Фёдор, прикрыв ноутбук, смотрит на Дазая, чуть прищурив аметистовые с бордовыми искорками глаза.       — Кому ещё мне играть? — тихий смех и лукавый взгляд — вот и весь Осаму.       — Тому, кто будет слушать, — Достоевский искренне надеется, что его внутренний Бродский всё же промахнулся, и ошибкой ничего не станет. Потому что вернуть их посиделки, их моменты было приятно и даже расслабляюще.       — Ты слушаешь, — констатация факта. Дазай смотрит на струны и заводит очередной мотив, веря, что их дружбу можно спасти. Впервые за период, казавшийся Осаму бездной, он чувствовал что-то похожее на безмятежность. Что-то похожее на надежду.