Resumption

      — Федя, ну пошли, — Дазай не может сидеть на попе ровно и хочет гулять с Фёдором по всему свету, а поэтому регулярно звонит другу после сеансов.       — Не-а, там погода похлеще, чем в моем родном Питере, а это уже много значит, — Достоевского не так-то легко уломать на аферу. Вообще на что-либо.       — Хорошо. Цена твоего времени? — торговаться Осаму тоже умеет.       — Боги, я что, дорогая куртизанка? — и хотя за телефонной трубкой Дазай не видит Фёдора, но готов поставить жизнь, что он сейчас закатывает свои чудесно-фиолетовые очи.       — Тогда чай, как и обычно. Жду через пятнадцать минут, — Осаму безапелляционно кладет трубку и улыбается, сам не зная чему.       На том конце провода Достоевский тяжело вздыхает и встаёт из-за ноутбука со знатным хрустом в спине. Ему кажется, что с этими прогулками он давно превысил годовую норму своих выходов из квартиры. И всё равно кидает ключи вместе с телефоном в шоппер с Маяковским (все ещё считающимся счастливым) и выскальзывает из теплой квартиры в февральскую пакость, накинув чёрное пальто.       Фёдор появляется точно в указанное время, словно не он стонал о всех прелестях слякоти. Осаму его ждёт, улыбаясь и держа в руках обещанный чай с травами, как любит Достоевский.       — Отбрось печаль и пей свой чай, Господин Крыс. — Дазай протягивает большой и тёплый бумажный стакан из ближайшего кафе.       — Благодарю, Господин Кокаинщик, — Фёдор знает о маске клоуна, но не видит этой натянутой улыбочки на чужом лице.       — Ха, извините, что Вам не оставил, — Осаму лишь трясёт ореховой шевелюрой, думая о том, что не может быть так просто и хорошо с человеком. Если только с таким, как Фёдор.       — В следующий раз поделитесь, — Достоевский крепко сжимает стакан, грея пальцы.       — Всё, всё, пошли, — Дазай подхватывает Федора за локоть и ведёт опять в самые потаённые уголки Йокогамы. ***       — А он мне и говорит: «Да, да, я в тик токе видел, что такое характерно для моего типа личности, я Стратег». Я хочу его уже послать со своим тик током, но спрашиваю, мол, где он типировался. И знаешь где? — Дазай патетично взмахивает руками, чуть задевая чёрные пряди волос Фёдора, слушавшего историю очередного клиента в уже другой компании, — На 16personalities! Конечно, самый профессиональный тест. Да из него Стратег как из тебя... Активист!       — Активист из меня никакой, это правда, — Фёдор трёт руки друг о друга, грея пальцы. Осаму замечает и накрывает остывшие ладони Достоевского своими, горящими. Парень благодарно кивает, чуть приподняв уголки губ.       — Ну, может, хотя бы актив, — смеётся Осаму. — Кстати, ты мог бы быть Стратегом, если тебе интересно.       — Я не особо интересуюсь подобным, ты же знаешь, — Фёдор пожимает плечами. — Для меня это что-то вроде знаков зодиака.       — Не надо тут намекать, что я занимаюсь почти шарлатанством, — хихикает Дазай. — Ты просто Скорпион.       — Только не говори, что веришь в эту чушь.       — Не-а, не верю. Но иногда прикольно ржать с гороскопов.       — Тебе бы только хиханьки да хаханьки, — хмыкает Достоевский, утыкаясь взглядом куда-то в улицу, на скамеечке близ их домов.       — Зато ты вечно серьёзный, как апостол, — Осаму корчит недовольную рожицу и, оставив ладони Фёдора, поднимает края губ парня пальцами. — Вот видишь, тебе идёт улыбаться, — Дазай пытается не засмеяться в голос, потому тот мученический вид, что принял Достоевский, никак не вязался с совсем не принужденной улыбкой. — К тому же это способствует улучшению настроения.       — У меня хорошее настроение, — Фёдор убирает руку друга. — И вообще, за такое можно и отхватить.       — Да за что на этот раз? И чем?       — За нарушение личного пространства, — Достоевский нравоучительно поднимает указательный палец, чтобы тот понял всю глубину своего проступка. — И если тебе недостаточно моей руки, у меня всегда есть она, — жестом фокусника парень достаёт книгу из шоппера.       — И что это? Сборник проклятий на русском или Библия Сатаны? — Осаму заинтересованно смотрит на книженцию, написанную на незнакомом, предположительно русском языке.       — Ты почти угадал. Это «Мастер и Маргарита». И я могу обороняться ею, — Достоевский абсолютно серьёзен, но тоже готов рассмеяться, глядя на Дазая.       — Дай, — Осаму забирает книгу и листает, рассматривая редкие иллюстрации. — А это кто?       — Это Воланд. Он же Сатана, Дьявол, Люцифер и дальше по списку.       — Прям вылитый ты, когда злой, — ляпает Дазай, сравнивая Фёдора и рисунок в книге.       — Ты, как и обычно, просто гений комплиментов.       — Да, я такой. От меня все без ума. Поэтому и приходится его частенько на место ставить, — Дазай листает дальше, не останавливая взгляда на чём-то особенном.       Пока Осаму занят, Достоевский просто сидит рядом, наслаждаясь покоем. Недолго, увы и ах.       — Эх, все равно непонятно ничерта, забирай, — парень протягивает книгу обратно. — Спасибо, что пришел. Гулять одному стало почти невыносимо, — Осаму грустно улыбается: признавать свою слабость тяжело, но перед Федей можно. Пусть знает, как он дорог Дазаю.       — Да не за что, не всё же мне одному сидеть, — холодные глаза чуть теплеют, понимая и принимая нелегкий шаг со стороны Осаму. — Мы же друзья.       — Ага. До встречи, спишемся потом, — Дазаю почему-то очень хочется провалиться сквозь землю       — Хорошо. До свидания, Осаму, — Достоевский исчезает где-то в переулках, на ходу втыкая наушники.       А Дазай затаскивает себя в квартиру и оседает по стеночке.       «Мы же друзья».       Неожиданно больно. Кажется, он надеялся на что-то? На что? На любовь? Достоевского? Да он свихнулся, точно. Осаму садится прямо на пол и погружается в собственные мысли. Последний месяц был приятным. В нем просто слишком много Фёдора. Километры переписок, если они не встречаются где-то и полдня точно провисают в абсолютно обычных местах, которые кажутся таковыми лишь в одиночку. Споры, просто тихие разговоры ни о чём и следы, следы, следы. Кажется, они оставили себя везде в Йокогаме. Просто расплескали свою душу по её узким улочкам и уютным кафе. Не было ничего лучше в жизни Дазая. Ему кажется, что до Фёдора он не видел ни закатов, ни рассветов, ни моря, ни неба. Ничего не было без Фёдора. Осаму понимает, что вновь спускается в самую Бездну, но не может поделать совершенно ничего. Достоевский как огромный и невообразимый океан, в который хочется зайти, который хочется чувствовать, в котором точно можно утопиться. И Осаму почти топит себя. Почти, потому слишком больно от простого и искреннего «мы же друзья». Да, ему бы ценить такого друга. Надёжного, верного. Вот только сердце твердит, что хочет его видеть в другой роли. И Дазай не может ему перечить.       «Так, заканчиваем сеанс половой терапии, иначе это добром не закончится», — Осаму командует сам себе и кое-как плюхается в кровать, лишь кинув куда-то бежевый плащ и оставив по дороге ботинки. Ну как можно быть таким безмозглым и наступать на одни и те же грабли? Риторический вопрос. Есть только шанс, что Фёдор не воспользуется им, а просто спокойно отвергнет. И Дазаю действительно придётся постараться, чтобы не оставить себя висеть на ближайшем столбе.       «И кто придумал влюбляться?»       Не иначе как тот самый Воланд. А кто ещё мог выдумать такое издевательство? Ещё и влюбляться в Достоевского. Осаму не знает, что с такими как он делать в этом мире. С него можно писать самые искусные и утончённые картины или даже иконы, на которые будут молится всю оставшуюся жизнь, его можно оставлять на страницах самого глубокого из романов, открывая характер по капле, впитывая каждую его грань, можно просто заспиртовать и любоваться в е ч н о. Но любить нельзя. А Дазай, кажется, любил.