Resumption

      Фёдор идёт к себе домой, тихо перемешивая снежное нечто под ногами. Мысли его разбегаются, не сдерживаемые доводами здравого смысла. Достоевскому тяжело. Он впервые чувствует что-то далёкое даже от дружбы. Фёдор часто думал над тем, что, наверное, просто не может любить, просто неспособен. Аромантик, асексуал. Работа была вполне удовлетворительной причиной существовать. Но теперь всё перевернулось с ног на голову. Сердце разрывается каждый раз, когда он только смотрит на него. На Дазая. И Достоевский боится. Боится себя, боится сильных чувств со своей стороны, боится не то что говорить о них, а просто задумываться. А ещё до ужаса боится ранить Осаму. Его болезненная привязанность, чуть не закончившая жизнь, не может просто так закончиться, исчезнуть, испариться. Дазаю будет страшно и некомфортно с Достоевским, узнай Осаму о чувствах друга. Да и вообще, Фёдор не идеал. Многие, конечно, так не думали и пророчили ему самооценку бога. Но что, если бог — одинокий ребенок, брошенный всеми в пустом магазине игрушек?* Как-то так Достоевский иногда себя и ощущает. Но раньше это быстро проходило. Обнявшись с ноутом и чаем, ему не приходилось задумываться о своих эмоциях, как-то было излишне. Но сейчас всё иначе.       Неразделённая любовь — Фёдор не сомневается в определении своих ощущений, хоть и несколько боится громких слов — порождает в его сердце просто невыносимое и опустошающее одиночество. Именно в такие моменты Достоевский наиболее ярко ощущает свою… брошенность? Вряд ли. Скорее собственную отдаленность от людей, «как будто ножницами отрезал себя сам ото всех».** Да, это про него. Он сам оставил социум за ненужностью.       А что теперь? Только тонуть в бесконечном одиночестве и утопить где-то рядом свою любовь. Она не нужна Осаму, Фёдор это четко осознаёт. Но в душе теплится мысль о том, что Дазай так нуждается в поддержке и что он ещё долго не оставит Достоевского. А последний уж позаботится о нём. Пусть на правах друга Фёдор и не откроет ему всей своей нежности, что рождается от одного взгляда, от одного мимолётного прикосновения. ***       Достоевский не помнит как дошел до дома, как искал ключи в бесконечном шоппере и как открывал дверь.       Повалившись на кровать, парень не находит в себе сил даже открыть ноутбук. Мысли как строчка надоедливой песни: «В голове одно — Я тебя люблю». Все сложнее это скрывать. И слишком уж трудно отдалять е г о от себя, чтобы не сделать больнее. Достоевский ведь не сахар. Холодный, безразличный, иногда едкий и противный. Да, рядом с Осаму он сглаживает острые края своего характера, но вдруг выдержка даст сбой? Вдруг он наговорит Дазаю, того, чего никогда не думал?       Поэтому Фёдор не произносит признаний, хоть те и режут горло, не касается Осаму каждый раз, когда руки тянутся к предмету его нежности, не целует его, чёрт возьми, когда очень хочется. Поэтому выцарапанное на собственном сердце: «Мы же друзья».       И силы на всё это подходят к концу.       «Просто невыносимо».       Достоевский не романтичный влюбленный идиот, но он находит чистый лист бумаги и выплескивает свою душу.       «Милый Осаму,       Я хотел бы выразить все свои чувства, о которых, увы, слишком сложно говорить вслух и абсолютно кощунственно печатать в сообщениях. У меня не осталось моральных сил скрывать того, что я безнадежно влюблён в тебя. Мне будет понятно твоё желание, если ты захочешь закончить наше с тобой общение. Но если у меня есть малейшая надежда на место в твоём сердце, то я готов ждать, сколько нужно.       Фёдор Д.»       Конверт запечатывается и подписывается. Вероятность, что его чувства не отвергнут, безапелляционно стремится к нулю, но абсолютно нулевой вероятности не существует в этом мире. Ведь лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, что никогда не сделал?       Фёдор сомневается, но той же ночью кладет письмо в почтовый ящик Осаму, надеясь на то, что последний хоть иногда проверяет его.       Всю ночь Достоевский не спит, его терзают ещё более назойливые мысли о том, что будет, если Осаму просто проигнорирует его признание, просто попытается вернуть всё «как было». И Фёдор крайне не уверен, что сможет жить как прежде.