Resumption

      Горечь на губах Осаму сушит и требует возмещения морального ущерба. Но Дазая вновь перестают интересовать внешние потребности. Он закрывается в себе, потеряв ключ в одном человеке. Однако надо существовать дальше. Зачем-то.       Осаму заливает в себя чёрный, как самая беззвёздная и мрачная ночь, кофе, не разбавляя его сказочными надеждами. Да, он не нужен. Да, он это переживёт, пусть и не сразу, устал. Идёт на работу не как на каторгу, но и без особого удовольствия. Клиенты — обычные, невыдающиеся серые люди, хотя Дазай точно помнит, что когда-то было интересно разбираться в каждой отдельной душе. Но он запрещает себе думать, что когда-то что-то было по другому. Всё было так всегда. Точка. Осаму записал это в самую свою суть, в свою внутреннюю конституцию, приняв и подписав её в один час с особо скучно-жалобным клиентом.       — Вы меня совершенно не слушаете, — возмущается невзрачный мужчина лет сорока без экзистенциального кризиса, но с привычкой ныть и скидывать с самого себя ответственность.       — А что Вас слушать? — Осаму скучающе обводит его взглядом. «Вы же не Фёдор». — Жалеть себя Вам нужно меньше и начать работать, а то как дед-инсайды в своем расцвете, серьёзно. Можете продолжать ныть, записывая это каждый день, но исправляйте каждый пунктик, что Вас не устраивает. А если не хотите, то просто смиритесь.       Мужчина, собравшийся жутко оскорбиться, о чём-то задумался и покинул кабинет Дазая, только когда его время приёма кончилось.       «Кажись, проняло. Не факт, конечно, что не накатает заяву. Плевать, конечно».       Осаму крутится на своем кресле, старательно не впуская в голову лишние мысли. Он не думает о нём, это б е с с м ы с л е н н о. Не то чтобы многое в жизни имеет смысл. Только то, что мы сами им наделили. Но иметь хоть какое-то оправдание своим поступкам приятно.       «А что, если смысл в его отсутствии?»       Дазай пьёт воду из бутылки, стоящей на столе достаточно давно, чтобы иметь несколько затхлый вкус.       «Прям как жизнь. Вроде, (п/ж)ить можно, но не хочется без особой причины».       День тянется, как жвачка, и лопается несколько неожиданно. Осаму покидает офис, просто потому что его приемы на сегодня окончены. Не потому что ему нужно вдохнуть свежего холодного воздуха. В этом нет надобности тому, кто ищет свободы от самого себя. По пути в квартиру Дазай случайно замечает свой несколько приоткрытый ящик для почты. Не особо интересуясь содержимым, он забирает конверт и идёт в квартиру. Какая разница, что там? Штраф или квитанция оплаты. Может, его вызывают в суд над самим собой?       Зашедший в квартиру Осаму усмехается и думает, что с удовольствием приговорил бы себя к смертной казни, всё-таки скользя взглядом по тонкой бумаге конверта.       Знакомый почерк и инициалы тут же выбивают землю из-под ног Дазая, сбивая попутно ритм сердца. Тревога, непонимание нелогичности такого способа общения и ощущение свержения его только-только устоявшейся конституции смешались в неописуемое чувство, что комком встало в горле, перекрывая воздух. Треск бумаги, быстрое прочтение, взгляд непонимающих написанного карих глаз. И вдруг, как молния в чистом поле, осознание.       «Я идиот».       Натуральный, или, точнее, ненатуральный, но это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме того, что он нужен Фёдору так же, как и сам Достоевский — Осаму. Что они, так или иначе, два влюбленных остолопа, что не находили себе места от выдуманных страхов.       Дазай смеётся почти искренне, истерично, потому что это гораздо больше похоже на какой-то девичий роман, что он случайно прихватил почитать с полки, но уж точно не на его жизнь. Да нет, это же неправда, это не может быть… Но почерк всё-таки Достоевского, а слова просты и до дрожи искренны, пробивающие дорогу прямо в подрагивающее сердце Осаму. Он больше не терпит, хватая телефон, Дазай пишет «Я тебя тоже люблю», скатываясь в банальную истерику. Слёзы льются из его глаз довольно бесконтрольно, но на губах — улыбка, а в душе — надежды, солнце и Фёдор, Федя, Феденька. Другими словами — бесконечное счастье, которое можно черпать, словно золотой нектар.