Таракашка [сиквел]

Подъезд хрущёвки, в котором остановилась семья Шиляевых, ничем не отличался от пространств внутри таких же панелек в столице или больших российский городах. Серая каменная лестница протёрлась от десятков пар ног, которые стаптывали её ежедневно. Зелёная краска до половины стен, а дальше — лишь белая известь и паутина по углам. Пол усыпан мелкой квадратной плиткой, которая давно изуродовалась трещинами и сколами, грохочущий тесный лифт одним своим видом напоминал о жутких криминальных историях из передачи «600 секунд». Венцом всей прелести панелек становились лампочки, что висели на спутавшихся проводах в центре каждого этажа и скапливали на себе мошкару, ночных мотыльков и мух. Но даже в этом изобилие гнетущей старости местные видели уют и красоту богатой жизни тех, кто устроился в квартирах хрущёвок. Лишь около сотни жителей посёлка имели качественные толстые двери с прочными замками и проводку, которая действительно пряталась в стенах, а не ползла паучьими лапками возле плинтуса у всех на виду. Бяша прожал кнопки кодового замка на входной двери, которые были заведомо продиктованы Варей. Раздался щелчок и бурятёнок, придерживая дверь за ручку, отвесил шутовской поклон перед Таракашкой: — Се ля ви, мадам, на. — Не се ля ви, а сильвупле, дурачок, — Шиляева широко улыбнулась и вошла в подъезд, поправив широкую лямку рюкзака. Сумка была влажной после похода к реке не то от вечно мокрых рук Вари, не то от брызг, что случайно попали на ткань. — Ну у вас сильвуплий, у нас се ля ви, на, — Бяша гордо выпятил грудь. — Да какой сильвуплий? — Варя засмеялась в кулак, чтобы приглушить звонкий хохот и не перебудить половину дома. Стены в хрущёвках так или иначе тонкие, и, как часто говорил Константин Петрович «имеют уши». После реки ребята разделились — Рома свернул вместе с Антоном, потому что Петрову явно нужен был провожающий через весь лес к своему дому на отшибе. А Бяша вызвался проводить Варьку. Всю дорогу парень травил до глупости неправдивые байки из своей жизни и этим так веселил рыженькую, что под конец прогулки у неё заболел живот от безостановочного смеха. Тяжелая железная дверь подъезда с хлопком замкнулась за спинами ребят и вместе с этим звуком Шиляева внезапно поняла, насколько сильно она устала. Всё тело ломило, а ноги гудели, словно после многочасового марафона. Даже глаза уже невольно слипались в преддверии крепкого сна. Варя остановилась рядом со своей квартирой и повернулась к другу: — Чем завтра займёмся? — Тем зе, цем и всегда, Пинки! Попробуем захватить мир, на, — улыбка не сходила с губ бурята, а его глаза во время такого действа жизнерадостного щурились так, что чёрный зрачок почти сливался с густыми ресницами. Варя подметила забавную особенность — Бяша начал частенько говорить фразами из заграничных мультфильмов. Они лишь недавно начали появляться на экранах постсоветских каналов. Неужели парень до сих пор листает детские передачи? Бяша немного помолчал и, поняв, что Варя всё ещё ждёт честный ответ, продолжил: — Вообсе, завтра я долзен быть дома. Нужно помоць маме, — бурят немного помедлил, внимательно следя за глазами Таракашки. Будто переживал, что девочка будет расстроена, — Холодильник цинить, на. Но рыженькая даже бровью не повела. При всём своём желании веселиться каждую свободную минутку, она прекрасно понимала слова «обязательства» и «семья». — Я тогда с Антоном и Ромой погуляю. Будем ждать тебя, когда освободишься. После этих слов лучезарная улыбка бурята начала медленно сползать с его загорелой мордашки. Он как-то неловко замялся, почёсывая затылок, и уставился в стенку, порываясь сказать что-то слишком… Слишком бессмысленное и, как ему самому казалось, глупое. Томящая атмосфера повисла в воздухе и сдавила обоих ребят настолько плотно, что становилось тяжело дышать. — Таракаска, а тебе с нами… Весело, на? — Конечно, — Варя чуть наклонила голову набок, пристально выискивая глазами прямой взгляд Бяши, но парнишка усиленно отводил зрачки. — А если без меня, то тозе весело, на? — Ну… — рыженькая потеряла суть вопроса сразу после того, как услышала его. И уж тем более не знала как ответить, чтобы не обидеть ни бурятёнка, ни других товарищей. После активного отдыха на природе, целого дня купаний и надрывного смеха мысли путались и текли так вяло, что казалось — никогда не дойдут до логической точки, — Весело, но с тобой ещё веселее. — А если только с Ромой, то тозе весело? Бяша был бы рад разговаривать сейчас с Варей по телефону. Или через стенку. А лучше вообще с другой планеты, лишь бы не стоять напротив неё, натирая шею почти до покраснения и тупо пялясь в зелёную стену. Теперь до девушки дошло, что весь парад предшествующих вопросов шёл лишь для того, чтобы в конце выступил последний. И как это понимать? Дружеская ревность? Усталость так сковывала, не давала рассуждать свежо и трезво. Мысли вытесняли друг друга, а иногда и вовсе покидали голову, образовывая белый шум. Нашёл же Бяша время для таких задушевных вопросов. — Весело. Язык опередил мозг. Нет, с Ромой не было именно «весело». С Ромой было безопасно и тепло. С ним можно было помолчать о чём-то глубоком, пока он смотрит куда-то в пустоту и не спеша докуривает очередную. С Антоном было спокойно, комфортно и мило до боли в груди, настолько мальчишка оказался без фальши добрым и бескорыстным. С Бяшей было смешно, ярко. К каждому в компании хотя бы раз бурятёнок проявлял тонкую заботу, которую может заметить только внимательный человек, считывающий и привыкший анализировать. Таковой была Варя. Из года в год, переходя в новые и новые школы, рыженькой доводилось рационально изучать новых одноклассников, чтобы не напороться на бестолковые конфликты. Бяша заметно поник. Таракашка удивлялась тому, как у него вообще хватало энергии на то, чтобы генерировать подобный диалог, когда у самой девочки подкашивались ноги от усталости. — Если цестно, Таракаска, когда ты уехала — у нас в посёлке стало оцень… Серо, на. Варя опустила голову, улыбнувшись словам парнишки. Чувство собственной значимости в жизни сельских хулиганов грело душу. Взгляд прошёлся по грязным носкам зелёных кед и распустившемуся шнурку. Затоптанный край напольного коврика виднелся из-под подошвы. — Мне эти девцёнки с наклеек не нузны, на. И одноклассницы-дуры тозе. И Полинка правда ницють не симпатичнее тебя. Коврик. Сдвинулся. Лежал непривычно. И сердце в этот момент тоже будто сдвинулось на сантиметр. Варя внезапно положила ладонь Бяше на грудь, давая знак, чтобы тот умолк. Какое-то чувство необъяснимой тревоги закопошилось под рёбрами и девочка сошла с коврика, внимательно его рассматривая. Бурятёнок выдохнул за её спиной так, словно груз долга божественной мессии свалился с его плеч. — Ты цего это, на? Рыженькая не отвечала, лишь смотрела на напольный коврик, который лежал вообще не так, как обычно поправляла его мама. Софья Сергеевна всегда с особой кропотливостью расставляла все вещи в доме, каждая статуэтка — под линейку, каждая чашка знала своё место и ставилась ровно туда, куда ей положено. И каждый день до выхода и после возвращения Шиляева старшая поправляла напольный коврик что дома, что на отдыхе, больная или в добром здравии. Всегда. Варя подняла глаза. Крышка замочной скважины, та самая тонкая пластинка, которая всегда мешала позволить ключу беспрепятственно исполнить своё прямое назначение, оказалась поднята и намертво зафиксирована. Холодок прошёлся по Варькиным ладоням, а сонливость покинула тело, потому что на замену ей пришло то самое омерзительно знакомое чувство едкого страха. — Тут кто-то был… — шепнула Таракашка буряту так тихо, что парень едва ли не прочитал слова по её губам, — И смотрел. В замочную скважину. — То есть как… Следил, на? — Бяша и не думал сбавлять тон. Наверное, именно громкость этого вопроса заставила что-то закопошиться на втором этаже. Эхо движений скатилось с лестницы, оттолкнулось от стен и застряло у Вари в глотке. А вот буряту хватило этой мелочи для того, чтобы сорваться с места, преодолеть этаж в два прыжка и заглянуть на соседний лестничный переплёт. Слышно было, как парень поднялся выше. Затем ещё выше, дойдя до четвёртого этажа. Варя вжалась в дверь своей временной квартиры лопатками, прижимая к себе рюкзак, будто это единственное, что могло её защитить. — Бяш, умоляю, вернись! — пискнула Таракашка, едва сумев подавить колючий слезливый ком в горле, хотя дрожащий голос всецело её выдавал. Хулиган спустился обратно, пожимая плечами. Никого. Вновь никого и ничего. Кроме давней подруги Паники и брата её Ужаса. Рыженькая уткнулась лицом в рюкзак и медленно сползла на пол, поджимая колени и дрожа, как полевая мышь при виде ястреба. Бурятёнок в полном недоумении опустился перед ней на колени и впервые в жизни не нашёл шутки, чтобы отвлечь, разрядить обстановку. — Снова. Почему я? Что им от меня нужно? — Варя подняла на Бяшу глаза полные блестящей влаги и тогда парень вкрай растерялся, — Что-то ходит у меня под окном. А теперь заглядывает в квартиру. Почему меня нельзя просто оставить в покое? Бурят протянул руки, чтобы обнять подругу. Это единственное, что он мог сделать. Сам мальчишка плохо понимал происходящее, но слова, что говорила Таракашка, нагоняли ужас даже на здорового крепкого парня. Не успел Бяша прикоснуться к плечу рыженькой, замок над её головой щёлкнул и девочка резко подскочила на ноги, позволяя двери открыться. На пороге стоял Константин Петрович в своём привычном тёмно-синем халате и очках на кончике острого носа. Седые виски блеснули в свете подъездной лампы, а волосы, которые отец обычно собирал в хвост, как и подобает приличному музыканту, теперь были затянуты в пучке на затылке. «По-домашнему» — вот как при семье Шиляев называл такой свой модный образ. — Варя? — взгляд отца скользнул по Бяшке и брови его съехались к переносице, — Вечер добрый. Вы чего тут копаетесь у двери? Варвара, ты что, плакала? Константин Петрович хотел было отчитать бурятёнка по полной отцовской программе за то, что парнишка обижает его дочь, но Варя успела опередить гневную тираду: — Я ногу на лестнице подвернула. Больно очень… — рыженькая поморщила носик и, прихрамывая, прошмыгнула под папиной рукой внутрь квартиры. Затем обернулась к Бяше и махнула ему ладошкой, — Спасибо, что проводил. Без тебя бы я заблудилась. Шиляев тут же смягчился, но всё ещё с недоверием глянул на Бяшку: — Никаких больше поздних прогулок. И чтобы Варьку мне целой возвращал. Дверь закрылась раньше, чем бурятёнок успел что-либо понять. * Утро среды выдалось пасмурным. Варя проснулась около девяти и даже не поняла, который час. Шторы, которые теперь девочка закрывала максимально плотно, не пропускали и лучика света, оставляя комнату в полусумраке. С этого дня рыженькая перестала открывать окна вовсе. Мысль о том, чтобы подойти к подоконнику каждый раз заставляла девочку содрогнуться, а оставаться в квартире становилось невыносимым. Даже в присутствие родителей Таракашка больше не чувствовала свою безопасность. Несколько раз за прошедший вечер, Шиляева, сидя в своей комнате, порывалась выйти к отцу и рассказать о происходящем. Но её останавливал целый ряд мыслей. «Подумают, что у меня паранойя и сдадут в дурдом?» Варя понимала, что родители бы так не поступили, но у неё и так в последнее время нестабильные отношения с отцом. Семья ведь по её просьбе ехала в такую даль, портить Константину Петровичу отпуск своими глупостями, которые даже не имеют подтверждения — просто подло по отношению к нему. «А если преследователь — не человек?» Здесь становится всё ещё сложнее. Вдруг, действительно окажется, что это больной плод фантазии рыженькой, а она поднимет тревогу и тогда больше не увидит друзей из посёлка. Что ещё хуже — родители могли бы посчитать, что ребята оказывают на Варю дурное влияние и изолировать дочь от непотребного окружения. Рассказать хотелось. Очень хотелось. Слишком много «но» на пути этого желания. Чего хотелось ещё больше — это сбежать поскорее из дома к друзьям и забыться в веселье ровно так же, как она поступила и вчера. Оставлять семью было не страшно, отец определённо смог бы защитить и маму, и Лёшку. А вот самой оставаться в этом обителе выслеживания — это последнее дело, на которое бы решилась рыженькая. Накинув ветровку и наспех позавтракав овсянкой на молоке, Таракашка вышла на улицу. Снаружи оказалось темно, небо заволокло серыми клочьями туч, воздух уплотнился душной влагой и Варя мысленно подготовила себя к тому, что сегодня ей впервые за лето пригодится капюшон ветровки. Быстро преодолев лабиринт из дворов панелек, Шиляева вышла к центральной дороге и побрела к дому Ромки. Она бы, может, зашла в первую очередь к Антону, мальчишке явно было бы приятно. Тем более, рыженькой очень хотелось познакомиться с его младшей сестрой, судя по рассказам старшего брата Оля была не ребёнком, а ангелом во плоти. Петров с таким трепетом рассказывал о девчушке, что Таракашка заочно прониклась их отношениями. Но светловолосый парень жил так далеко, что дорога к нему отняла бы много сил и времени, а шататься одной в нынешнем положении Варе очень не хотелось. И вот за поворотом наконец — бежевые жигули. Словно монолитная скульптура, руль давно не помнил мозолистых рук Ромкиного покойного отца. Ицарапанный капот, увязшие в песке колёса, травмат в лесном овраге и многочисленные синяки и ссадины на теле Пятифана — вот что осталось после тирании былого вояки. Куда попадают такие люди после смерти? Служил, отдавал долг Родине, был защитой страны, но защитой собственной семьи стать не смог. В Ад или Рай ему дорога? Скрипнув полусгнившей калиткой, Варя пересекла уже знакомый двор и оказалась на пороге. Робко постучав в деревянную дверь, Таракашка убрала руку от единственной преграды между ней и товарищем. С таким, как Пятифан, приходилось осторожничать. Стучать долго и настырно — разозлится. Слишком тихо и неуверенно — исход окажется таким же. Прислушиваясь к шевелению внутри жилища, рыженькой показалось, что парень таки не услышал. Девушка повторила движение, но вновь — ничего. Ни звука по ту сторону. Чёрт знает, чем Шиляева думала, когда её ладонь легла на дверную ручку и продавила её. Деревяшка поддалась, ведь оказалась незапертой. Как только Варя вошла в прихожую, в нос ударил резкий запах табака, который сочился из дома даже, когда Ромка просто приоткрывал дверь на первой после долгой разлуки встрече. Но теперь, оказавшись внутри, рыженькая прочувствовала всю вонь дешёвых сигарет, от которой заслезились глаза. Было ли так всегда в доме Пятифановых? Может, отец Ромки тоже курил одну за другой, не удосуживаясь выйти на улицу? Внутри оказалась темно, Варя чуть не споткнулась о кроссовок, который валялся прямо на пороге. — Эй, Ром… — атмосфера не располагала к громким звукам, поэтому девчушка проговорила это чуть ли не шёпотом. Стянув кеды, Таракашка прошла чуть дальше и заглянула на кухню. Такого зрелища она никогда не заставала в своей квартире: гора немытой посуды, сковородки, кастрюли, тарелки валялись в раковине, на столе, на плите. Настенная тумба была распахнута, пустые полки говорили об одном — чистая посуда уже закончилась. Крошечная пепельница на подоконнике ломилась от бычков, места в ней давно не хватало для такого количества выкуренного. Окурки валялись и на полу, засыпав пеплом плинтус и изрядно продавленные временем половицы. Варя чувствовала, что делает что-то запрещённое, но тело само двинулось к холодильнику. Аккуратно приоткрыв его дверцу, девочка заглянула внутрь и застыла в изумлении: абсолютная пустота. Половинка чеснока и открытая банка рыбных консервов. В морозилке тоже ничего не оказалось, только пакеты из-под мяса, которым место в мусорном баке. Шиляева ощутила, как грудь сжимается от жалости и ужаса. Наверное, впервые в жизни девочка поняла, что значит выражение «сердце кровью обливается». Дом оказался даже меньше, чем она думала. В темноте коридора виднелись две двери. Варя подтолкнула ту, что была ближе к главному входу и заглянула в неё. Наверное, это была комната родителей. Небольшая двуспальная кровать, заваленная женскими халатами и свитерами. Видимо, Рома так и оставил их после сборов матери в больницу. Почему-то от горы этих вещей веяло паникой. Парень наспех сгребал всё, что могло пригодиться единственному живому родному человеку. Зажмурившись, Варя закрыла дверь. Стук сердца набирал ускоренный ритм. Девочку не покидало чувство, что она знает слишком много. Мозг твердил: «Уходи отсюда, это не твоё дело», но ноги двигались непроизвольно. Рыженькая посмотрела на лестницу, что вела к чердаку. А у подножья, облокотившись на нижнюю ступеньку, стояла иконка. Во рту почувствовался кисловатый привкус, а живот скрутило от горького сожаления. Окна во всех помещениях внутри дома были зашторены и что-то подсказывало Варе, что так было всегда с момента похорон Ромкиного отца. Девочка остановилась у последней двери и приоткрыла её, заглянув в узкую щель. Пятифан лежал на своей кровати, свернувшись калачиком лицом к стене. Без подушки под головой, но зато с ней же в объятиях, без одеяла и ровно в той же одежде, в которой он вернулся ещё вчера с реки. Постельное бельё валялось комом на полу рядом с кроватью, а сам парень спал на голом матрасе. В сравнении с комнатами, в которых жила Таракашка даже в самые скромные времена, Ромкина буквально вопила о нищете. Голые полы, голые стены, одинокий шкаф со сломанной дверцей и стол, заваленный потрёпанными тетрадями. И вновь — горсть бычков у железных ножек кровати. Пятифан мычал что-то невнятное, больше похожее на стоны, чем на попытку выговорить слова. Варя неуверенно подошла ближе и склонилась над его лицом. Когда он спал, то выглядел совсем не таким угрожающим, как в повседневной жизни. Рыженькая протянула руку, чтобы тронуть его за плечо, но тут ресницы парня дрогнули, щёлки зелёных глаз приоткрылись и, словно затуманенные, стрельнули на лицо подруги. — И здесь ты… — пробубнил Пятифан и прижал подушку к себе покрепче, — Всюду ты. Варя замерла, не понимая о чём речь. Но её волновали вовсе не слова товарища, а условия, в которых он жил. Тут Рома, будто наконец проснувшись, распахнул сонные глаза и протёр их кулаком: — Какого хера, Таракашка?! — хулиган резко сел на кровати, не выпуская подушку из рук, — Никакой жизни от тебя нет! Не помню, чтобы приглашал в гости. — Ром, так нельзя! — рыженькая смотрела на друга с горячей решительностью. Наверное, далеко не каждый мог себе позволить подобный тон в сторону начинающего уголовника. — Дура ты, ясно? Не суй свой нос, куда не просят, — Пятифан, хмурясь, потёр брови пальцами и сбавил громкость голоса, — Иди на улицу. — Чего? Нетушки, я уйду только с тобой. — Я сказал. Иди. На. Улицу, — отчеканил Рома, сжав подушку на своих коленях, будто прятал под ней что-то очень секретное. Варя раздражённо хмыкнула и вышла из комнаты, оставив двери открытыми нараспашку. Юноша в бешенстве откинул подушку в дальний угол кровати и опустил взгляд на натянутые стояком спортивки: — Вот коза… Спустя пятнадцать минут, Ромка вышел во двор уже умытым, посвежевшим и бодрым. Ни слова не говоря Варе, которая послушно дожидалась его на улице, парень свернул за угол своего дома и выкатил к калитке старенький велик. Пятифан ловко умостился на сидении и повернулся к рыженькой, хлопнув ладонью по багажному месту: — Чё стоишь? Запрыгивай. Таракашка удивлённо кивнула и уселась позади парня, хватаясь за его майку: — А куда мы поедем? — К матери моей. В больницу. Варя шустро согласилась с его предложением, хотя это скорее можно было назвать решением за двоих. Ехали долго, местная поликлиника находилась за много километров от посёлка и была одной на несколько деревень сразу. Тучи на небе сгущались, а жара перед летним ливнем становилась всё удушливее. Проезжая вдоль асфальтированной дороги меж поселениями, Варя полной грудью вдыхала приятный аромат таёжных сосен и лиственных деревьев. Дышалось в этой глуши намного легче, чем в загазованной Москве или том же Саратове. Почти всю дорогу ребята молчали, девчушка то и дело поднимала взгляд на Ромкин выбритый затылок, гадая, о чём он сейчас думает. Иногда она задавала отвлечённые вопросы про школу, про Тихонова и Семёна, Пятифан хоть неохотно, но всё же — отвечал. Вдали показалось большое трехэтажное каменное здание с ровными рядами узких окон. Подъехав поближе, Варя смогла рассмотреть синюю табличку у парадного входа: «Государственная областная клиническая больница». Ромка резко затормозил и вглядывающаяся в слова на вывеске Варя впечаталась носом в спину парня так, что аж пискнула от боли. — Извини, — буркнул Пятифан и спрыгнул с седушки. Затем товарищ отвязал чёрный пакет с полотенцем и тапочками, который перед выездом повесил на руль, и, намотав его на руку, шагнул в сторону входа, — Припаркуй велик и жди меня. Я недолго. Таракашка ощутила, как в груди припекло от обиды. Она рассчитывала повидаться с мамой Ромы, но вовремя остановила слова возмущения. Во-первых, её вряд ли бы пустили в отделение с тяжело больными без прямого родства. Во-вторых, не стоило нарушать и без того хрупкую атмосферу внутри семьи Пятифана. Рыженькая была бы лишней в их немом диалоге, да и его мать сейчас даже не способна разговаривать. Когда друг скрылся за дверью больницы, Шиляева осмотрелась. Пространство вокруг здания пустовало, ни пациентов, ни врачей. Видимо, поликлиника не пользовалась популярностью и больных привозили сюда намного реже, чем в больших городах. Скорее всего, и оборудование здесь устарело, и методы лечения, и квалификация персонала. Таракашка подкатила велик ко входу, скрывшись под каменным навесом. Как раз вовремя — асфальт начал постепенно покрываться влажными пятнышками от дождевых капель. Духота постепенно спадала по мере того, как разрастался ливень. Варя уселась на каменную лестницу, подперев щёку кулаком. Рыжие волосы начали пушиться и завиваться на концах от влажного воздуха, а в глазах серебрились отблески небесной воды, которая хлынула сверху вполне ожидаемо, но довольно сильно. Мысли не покидала картина, которую Таракашка по случайности увидела утром. Ей хотелось помочь, как некогда она помогала выброшенным котятам, таская их домой чуть ли не десятками. Мама всегда недовольно ворчала, но разрешала отмыть животинку, почистить от блох и выпустить в безопасном от собак и грязи месте. И, кажется, девчушка придумала, что можно сделать с Ромкиным домом, захочет он того или нет. Мысли неожиданно прервал басистый голос друга за спиной: — Льёт как из ведра. Варя глянула на лицо Пятифана. Уставшее и бледное, словно парень только что увидел саму Смерть. Возможно, он видел её каждый раз, когда приезжал в клинику к матери. Хулиган чиркнул «Тбилиси» и поджёг сигарету, глубокими вдохами скуривая её необычайно быстро. — Как она? — Жива, — Ромка опустился на ступеньку рядом с Варей, глядя на кроны возвышающихся вокруг больничной территории деревьев. — А шансы есть? — Варя уложила локти на свои острые коленки и поставила подбородок на скрещенные ладони. — Хуй знает. Пару минут друзья молчали. Пятифан вытянул руку, собирая на неё побольше дождевых капель, затем протёр влажной ладонью лицо и тряхнул головой. — Мне не нужна помощь. И жалость не нужна, поняла? — Это детский сад, Рома, — рыженькая поднялась и отряхнула шорты от налипшей с лестницы грязи. Встав позади друга, она наклонилась и обняла его со спины со всей крепостью, на которую была способна. Уткнувшись в массивное плечо дурака, Варя ощутила, как тело Пятифана напряглось, хотя юноша продолжал смотреть вдаль и нервно затягиваться, — Мы все очень скучаем по тебе. И маме ты нужен живым и полным сил. — Ещё одно слово и я не посмотрю на то, что ты девчонка. «Какой отчаянный блеф!» — Ну и пусть. Можешь ударить, но тебе не станет легче. — Захлопнись. — Разреши нам помочь. — Таракашка, ёб твою мать! — хулиган подскочил, стряхивая с себя руки рыженькой, схватил подругу за запястье и потянул под дождь. Бороться с такой массой девочке было совершенно бессмысленно, поэтому Варя послушно вышла с ним наружу, на ходу натягивая капюшон на макушку. Пятифан едва ли не силой усадил рыженькую на багажное сидение велика, сам вмиг запрыгнул на основное и погнал подальше от больницы так быстро, как только мог. Следующим утром на пороге Ромкиного дома стояли трое — Варя, Бяша и Антон. И как бы Пятифан не бесился, как бы не угрожал и не материл каждого из ребят, они всё же вычистили его загнивающий в горах мусора дом, перемыли всю посуду и перестирали постельное бельё. И хулигану не оставалось ничего, кроме как помогать компании, потому что отсиживаться в сторонке ему не позволяли остатки совести, которые давным давно притаились на самой глубине души. * Остаток вечера компания провела в теперь уже прилично чистой и ухоженной Ромкиной кухне. Ребята, конечно, не могли вычистить старость мебели и трещины на полу, но им удалось выветрить затхлый запах табака и пыли, а так же перемыть не гору, а Вавилонскую башню грязной посуды. Под конец дня Пятифан непривычно затих и перестал упираться рогами. А теперь и вовсе стал тише воды, ниже травы по одной простой причине — ему было стыдно. Стыдно за то, что состояние его жилища вообще хоть кто-то увидел, кроме него самого. Стыдно за то, что у него не хватило моральных сил справиться одному. Стыдно, что его товарищ, которого он всеми силами пытался отпихивать на протяжении нескольких месяцев, вызвался помочь и помогал, как родной брат. И больше всего было стыдно перед матерью. Если бы её выписали неожиданно быстро, куда бы хулиган её привёз? В обитель гнили и бычков? В таком тяжёлом состоянии её бы незамедлительно хватил второй инсульт. А вот друзья вообще не видели причин для печали. Бяшка сидел на полу и похрустывал семечками, выкидывая шелуху на специально развёрнутую для мусора газетку. Тоша откопал где-то в доме Пятифана старый транзисторный радиоприёмник «Альпинист» и уже около часа усердно ковырялся внутри него миниатюрной отвёрткой. А Варька сидела за столом с гитарой на коленях. Гитара была найдена на чердаке. Видимо, именно на ней мальчишка учился играть все те прекрасные песни из репертуара советских и постсоветских исполнителей. — А почему гитара оказалась на чердаке? Ты что, уже не играешь? — Таракашка трогала струны, они поддавались, но звучание было далёким от идеала. — Не играю, — буркнул Рома, стаскивая с холодильника сигареты. — Мы же только выветрили эту гадость… — Антон посмотрел на друга больше жалостливо, чем строго. И Пятифан сломался под тяжестью этих синих «щенячьих» глаз, кинув пачку обратно. — Сможешь настроить? — рыженькая принялась крутить колки. Аккуратно, но всё же — неумело. — Осторожнее, — Пятифан вмиг оказался рядом с подругой и грубым рывком вырвал инструмент из её рук, — Это отцовская. Он её из армии привёз. Парень запрыгнул на столешницу рядом с раковиной и, умостившись поудобнее, поставил гитару на колено. Немного помедлив, Рома добавил: — Не из Афгана. Когда ещё шнурком был. — Кем-кем? — переспросил Петров, безотрывно двигая колёсики радиоприёмника в попытке поймать волну. — Солдафоном. Не слыхал, что ль? — Пятифан усмехнулся. Варя подметила интересную черту в поведении Ромки: если речь заходила о его отце, парень всегда говорил либо с ухмылкой, либо с гордостью. Никогда хулиган не отзывался об отце с гневом или презрением, а его военным прошлым, по всему видимому, и вовсе выпендривался. Возможно, Рома хорошо помнил папу до трагедии на войне и потому не смел отзываться об этом человеке дурно, — Хотя вам-то откуда знать? Ваши отцы, небось, пиджаками были. Если вообще служили.  Никто из ребят не оценил жаргон и тогда Пятифан глянул на Петрова. Понаблюдав за товарищем несколько секунд, парень шмыгнул носом и, пошарившись рукой по столешнице, кинул очкастому ключи от машины: — Сгоняй за нормальными инструментами. Что ты пипеткой этой ковыряешься? Светловолосый парнишка уже потянулся за связкой, но Варя, утомившаяся сидеть на стуле, да ещё и без гитары теперь, оказалась быстрее и смела ключи с обеденного стола: — Я принесу! Антон только хлопнул пушистыми белёсыми ресницами и пожал плечами. — В бардачке, — напоследок кинул Ромка, принимаясь настраивать колки. Рыженькая вышла на улицу и вдохнула полной грудью свежий вечерний воздух, пропитанный запахами сибирских лесов. В посёлке, где машины проезжали в несколько десятков раз реже, чем велосипеды, можно было наслаждаться сосновыми эфирами, а не прятать нос в воротник каждый раз при выезде на главное шоссе. Невыносимый зной испарился с закатом солнца, вместе с ним пришли и комары. Шлёпнув себя по коленке, Варя размазала кровопийцу по коже и брезгливо поморщилась. Затем крутанула ключ на пальце, выплыла за пределы двора и подошла к бежевым жигулям, что так же смирно стояли, утопая в песке и пыли. Словно частичка апокалиптичного мира из книг братьев Стругацких. По левую руку раздался приглушённый треск, от чего рыженькая резко крутанула голову в сторону. Сощурив глаза и всматриваясь в тёмную даль, Шиляева видела лишь частично освещённую улицу, пару таких же дряхлых дворов, обтянутых деревянными заборами, и чёртовы гаражи. Теперь они вовсе не вселяли того страха, что раньше. А вот фонари, которые горели через один, иногда мигали и потрескивали от электрических скачков — от них действительно кровь на секунду застывала в венах, а затем возобновляла свой ход в привычном режиме. Дворы, потрёпанные временем домишки, землистая дорога, да пара кустов. А вдали — лишь хвойный лес. И фонари, фонари, фонари… Только Варя и комары. Комары, да Варя. Рыженькая вздохнула и повернулась обратно к машине. Ключи соскользнули с пальца и упали в песок ровно в тот момент, когда девочка увидела в отражении бокового стекла себя. И силуэт за спиной. Недостаточно близко, чтобы рассмотреть. Но достаточно для того, чтобы понять — некий гость, что приходил по ночам под окна, смотрел в дверную скважину и выискивал рыженькую на улицах, — высокий и уродливый. Оцепенение пришло так быстро и так не вовремя, Таракашка не могла пошевельнуть и мизинцем, чего уже говорить о побеге. Рассмотреть глаза оказалось невозможным, отражение расплывалось в ночных сумерках, контур полз горизонтальным подтёками по грязному от дождей стеклу, но одно девочка могла увидеть ясно — это омерзительный рот. Кривой, звероподобный, напоминал одновременно морду и губы живого человека, а при малейшем движении силуэта он превращался в бесформенную дыру. Голова гостя была не то треугольной, не то это было лишь отблеском дальнего потускневшего фонаря. Всё происходило в долю секунды, но Варе показалось, что она онемела так надолго, что мгновения сменились годами. «Повернись же. Ты будешь знать! Ты будешь хотя бы знать!» Но нет. Тело отказалось слушать приказы. В стекле автомобильного окна мелькнул красный огонёк. Гость поднял глаза. Сверкнул искрой, словно его зрачок был целиком сделан из янтаря. Голос рыженькой провалился вниз живота. Испарился, сдавливаемый тазобедренными костями. Скрипнула дверь Ромкиного дома. Спасительный скрип! Силуэт скрылся так же неожиданно, как возник из воздуха, оставив за собой только шелест травы. Оцепенение не проходило, но теперь Варя смотрела лишь на своё бледное лицо. Бледное настолько, что будь сейчас зима — рыженькая слилась бы со снегом и нашли бы её только после оттепели. Хотя как же… Волосы ведь. — Варь, — на плечо Шиляевой легли прохладные пальцы Антона. Мальчик смотрел на недавнюю подругу не с удивлением, а с опаской, настолько странной ему показалась сея картина. Таракашка сняла ладонь Петрова с плеча и перевела руку на его запястье, крепко сжав и повернувшись к парнишке всем корпусом: — Антон, я ведь не больная, да? Скажи мне, что я здорова. Умоляю, скажи, что я не сумасшедшая. Такого отчаяния в собственном голосе Варя не слышала с двенадцати лет. Проклятый гараж вселил в ней чувство вечной опасности. И оно спало. Спало три года до момента, пока нечто, именуемое интуицией, не щёлкнуло и не пробудило его вновь. — Т-ты чего? — светловолосый мальчик побоялся одёргивать руку, хотя ему очень хотелось. Встревоженное серое лицо Вари будто напомнило ему что-то очень знакомое. Что-то такое, что он сам посчитал нужным забыть, — Ты здоровая. Вроде… Таракашка ослабила хватку и Петров поспешил аккуратно вытащить руку из её сцеплённых пальцев. Мальчик потёр передавленное место и поправил очки. — Слушай, Варь… — тихо начал парень, трусовато оглянувшись, — А тебе не… Видится? — Что? — не поняла девочка. В голове стояла лишь звенящая тишина, все мысли затолкались в укромный уголок сознания ещё с момента появления гостя вблизи. — Тебе не видится всякое странное? — Антон робко потёр собственное плечо, словно подмерзая. Но на самом деле он просто сомневался, стоит ли продолжать этот разговор. — Странное? — Таракашка качнулась на ватных ногах и прикрыла лицо ладонью, стараясь вернуть себе возможность думать здраво. Голова знатно разболелась, — Чёрный гараж, мечтающий сожрать меня заживо. Говорящий козёл размером с нескромного такого амбала. Чертовщина, что бродит у меня под окнами и у двери. Это можно считать странным? Всё это было сказано с полной уверенностью, что мальчишка сочтёт слова Шиляевой неудачной шуткой и у рыженькой выдастся возможность сползти с этой темы и вернуться в дом. Но молчание затянулось. И тогда Варя подняла глаза на Петрова. А мальчишка застыл со счастливой улыбкой на губах. Просиял, будто увидел оригинальную приставку Sega под новогодней ёлкой. — Это же прекрасно! — пролепетал парень и наконец понял, насколько жутко выглядит его радость со стороны. Он осёкся и стёр глуповатую улыбку со своей фарфоровый мордашки, — Точнее, я хотел сказать… Я рад, что не один такой, — было видно, как Тошу разрывает от нетерпения, — А лису? Лису ты видела? — Ч-чего? — тут уж Варя впала в ступор. — Ну да, у всех по-разному, наверное. А Бяша в чёрном гараже был! — Я знаю, — шепнула Таракашка, убедившись, что если в этом посёлке и есть ума лишённый, то это точно не она. А Петров. Стояли и пялились друг на друга два больных идиота. Антон вытащил из кармана шорт блестящую пластинку каких-то таблеток, выдавил одну из натянутой фольги прямо в ладонь рыженькой и сомкнул её пальцы в кулак. — Вот, держи. Это успокоительное. Мама даёт, если мне начинает… «Мерещиться». Не помогает, но они хорошо расслабляют и сплю я после них крепко. Варя недоверчиво осмотрела белое колёсико и вкинула его в нагрудный кармашек своей гавайки. Не хотела она сейчас успокаиваться. Хотела лишь разобраться, что за дурацкие вопросы задавал очкастый. — Они сами отстали, — Петров, будто ощущая Варькино напряжение физически, начал первый, — Долго преследовали, иногда даже помогали. А потом, когда родители развелись, исчезли. Предлагали остаться, конечно, но приняли отказ. Хотя иногда я вижу следы на тропинке нашего двора и, бывает, кто-то скребётся у подоконника. Тогда я пью таблетки и забываю об этом на несколько суток. И так из года в год. — Кто… Они? — рыженькая изумлённо вытаращила глаза. Не ей было смотреть на Антона, как на психа, но его речи были такими же безумными, как её собственные три года назад. — Звери, кто же ещё. Голова у Таракашки закружилась. Наверное, именно так себя чувствуют пьяные люди. Почему же она, пережившая примерно одинаковую с Тошей историю, не может поверить в его россказни? Может быть, потому что девочка сама себе не верила… Петров внезапно посерьёзнел: — Мне много страшного мерещилось, Варь. Очень много. И, если с тобой происходит то же самое… Я не знаю, что случается с теми, кому не удаётся спастись. Наташа Караваева… — Эй, голубки, на! Парочка дёрнулась от неожиданности. У калитки стоял Бяшка и мрачно глядя на друзей: — Вас только за смертью посылать, на. Варя вошла в Ромкину прихожую, пошатываясь. От чего-то она начала злиться. Злиться очень сильно. Кровь бурлила в артериях и, если бы у венозной жидкости была возможность, она бы точно выплеснулась через край. Щёки алели от приступа необъяснимого гнева. Гнева на всё: на собственную слабость; на Антона, вылившего ей под ноги помои, в которых плескался сам, а теперь захотел утопить и её; на Бяшу за то, что он прервал важный разговор; на Рому за то, что где он был вообще, когда за спиной рыженькой возник сам Сатана? На родителей за то, что они бы никогда не поверили в её бредни и начали бы пичкать таблетками ровно так же, как и мать Петрова своего сына. Но самое главное — Варя злилась на хренову путаницу. Рваная беседа с новым приятелем сделала только хуже. Пазл не складывался. Чёрный гараж побеждён. Звери уже покидали её жизнь. Отпускали в последний путь, пусть и с предложением остаться, но отпускали! Не появлялись более, не напоминали о себе, как Антону. Дети пропадали бесследно, но Семён жив. Чьи проделки? Гаража, зверей или есть чего похуже? И почему после стольких лет Наташа Караваева… К чёрту. К чёрту эту дьявольщину. Пока рыженькая сидела на табурете, уткнувшись лицом в коленки и отсчитывая ритм пульса в своих висках, Антон в паре слов рассказал парням, что произошло. Лишь то, что он видел и знает сам. Таракашка даже не пыталась вслушиваться в правдивость его слов. Возможно, потому что успела довериться мальчишке, а возможно, потому что и сил-то протестовать не было. Как же быстро страх высасывает всю энергию до остатка. Как быстро! — Таракаска, на… — Варя ощутила тепло рядом со своим плечом. Бурятёнок подошёл к ней и положил ладонь девочке на макушку. Обычно успокаивающий голос Бяшки сейчас звучал раздражающе, — Мозет, тебе всё показалось? Ту-дум. Сердце толкнулось о рёбра и кровь вновь забурлила с новой силой. — Мозет, это коски были, на? Ну тогда, в подъезде. И под окнами тозе, на. — Да?! — Варя скинула руку товарища и подорвалась со стула, припечатывая бурята спиной в холодильник. Девушка сама не поняла, в какой именно момент ей захотелось кричать, — А только что у меня за спиной? Жирная такая чёрная кошка с пастью, как у громадного червя! Да? А может чёрный гараж тебе тоже показался? Может, ты вообще всё врал?! — Таракашка, харэ, — Ромка сказал это в привычной своей манере, но лицо его выражало обеспокоенность на грани со страхом за подругу, но еще больше — за друга, — Остынь. Варю будто облило ледяной водой. Она очнулась от какого-то странного наваждения и оглянулась — все на кухне замерли, пялясь на девочку, как на одержимую. Неужели её злость действительно так страшна? Нет… Рыженькая взглянула на Бяшу совсем другими глазами. Парень, за неимением возможности ответить девушке грубо, просто поджал губы и дрожал. И наверняка до слов о чёрном гараже он бы даже не обратил внимание на вспышку Варькиного гнева. Заулыбался бы, потёр шею и извинился за глупый вопрос. Но, черт возьми, кто тянул её за язык? Теперь в его взгляде отпечаталась глубокая обида. Вот она — награда от твари, которая так маниакально следит, калечит детские души, мучает эмоциями, которые не должны быть ведомы обычным подростками. Обесценивание. — Бяша, прости… — Варя встревоженно взяла парнишку за руку. Но тот не смог и слова вымолвить в ответ, потому что начал заикаться. Блеять по-овечьи, как и раньше каждый раз, когда что-то пробуждало у бурятёнка воспоминания о своём заточении в чёрном гараже. Будь у юноши сейчас капюшон — он бы незамедлительно вжал в него голову и не высовывался ближайший час. — Вы меня все уже затрахали, — буркнул Пятифан, — Сборище психов. — И что т-ты предлагаешь делать? — Тоша снял свои нелепые круглые очки, чтобы протереть заслезившиеся глаза. — Нагнуть Семёна на дискаче и узнать, чё за поебота с вами всеми происходит. — Ты же не хотел идти, — Таракашка, не убирая ладони от Бяшкиной руки, обернулась к хулигану. — Если жирный барыжит, то точно будет там. Варя благодарно кивнула. Тем временем, приступ бурятёнка набирал обороты. По всему видимому, парень не мог остановиться, когда начинал прокручивать в фантазии кадры прошлого. Они оказались слишком яркими даже спустя много лет. Бяша взвыл и тогда Рома, шустро преодолев расстояние между ними, вмазал товарищу смачной оплеухой: — Приди в себя, тряпка! Варя с Антоном вздрогнули, но на удивление их обоих, пощёчина сработала моментально. Бурятёнок умолк, потирая ушиб прямо рядом с ссадинами на подбородке, что ещё недавно Пятифан оставил ему в подарок перед перемирием. — С-спасибо, на…