VI
27 августа 2021 г., 09:00
На следующей неделе меня сожрала апатия, не пожелав выплюнуть даже обглоданные кости. Коллектив уже порядком привык к расписанию и режиму, пока я пыталась раз за разом выискивать в своей работе изъяны и исправлять недоработки. И пусть даже мои визиты к преподавателям не приносили никаких вестей для улучшения постановки, через пару часов я уже отписывала Кире многострочные полотна о том, что не до конца уверена в том, что все делаю правильно.
Именно по причине моих вечных заебов я уже битый час мучаю уставших ребят на сцене. Легко говорить, когда ты сидишь с важным видом, прикусывая карандаш, являясь далеко не Станиславским, но ощущая себя таковым. Боюсь представить, как мой величавый и слегка расслабленный вид раздражает утомленных актеров, которым уже похуй, как играть, лишь бы наконец уйти на перерыв.
Проигрыш очередной сцены с участием Юры для меня оборачивается немного с иной стороны. Я испытываю огромное чувство боли и ужаса и понимаю, что все не на своем месте.
Он смотрит на меня с таким вниманием, что у меня где-то в районе носа начинает щипать, и я чуть сдерживаю подкатывающий к горлу ком. Не покидает меня мысль, что все это зря. Зря я тогда поддалась чему-то переменчивому, на первый взгляд, и позволила себе каким-то образом дать надежду на исправление.
От наблюдения за снующими туда-сюда ребятами меня отвлекает звук пришедшего на телефон сообщения. Мигом открываю виджет ВКонтакте и захожу в диалог с Кирой. Очень вежливо выдергивать меня от выполнения работы сообщениями, когда собеседник сидит за пару метров от меня.
Кира Фёдорова, 15:20
Ты такая клуша
Даже слепой долбаеб заметит, на кого ты всю репетицию пялишься.
Александра Чичерина, 15:21 на сцену, наверное
Кира Фёдорова, 15:21 Да-да, еще чего скажешь?Александра Чичерина, 15:22 скажу не мешать мне, пока я работаю
Кира Фёдорова, 15:25 На перекур выйдем потом?Александра Чичерина, 15:25 посмотрим все давай откисни минут на десять, я занята
— Так, всё, молодцы. Отлично сыграли, — я встаю и негромко хлопаю в ладоши, обводя одобрительным взглядом запыхавшихся и промокших до нитки ребят. Выглядят они воодушевленно, что еле проглядывается за уставшими взглядами. — Сильно замотались, или терпимо еще? — Хорошо все, но отдохнуть не помешало бы, — выдает Саша, порядком заебавшийся уже третий раз переигрывать. У меня сразу флешбеки из школы, когда я сидела на уроке ненавистной преподавательницы и думала о том, как же поскорее дать деру из кабинета. Или о том, как хорошо было бы дать ей по лицу стопкой конспектов, задроченных за все пять лет моего обучения с ней. И сейчас в моей голове я в роли этой преподавательницы, злостно заставляющей всех батрачить, как на стройке. — Тогда расход. Полчаса на отдых, потом второй акт отыграем и по домам, — словив пару изможденных вздохов, я в действительности почувствовала себя диктатором. Аккомпанемент не особо ободряющий, но другого ожидать от ребят я попросту не имею права. — Давайте, давайте. Все расходятся, унося со сцены бывалый гул, заполнивший мой слух. Наконец-то спокойно, можно и покурить сгонять, только не особо хочется ножками идти до раздевалки, а потом еще и за периметр уника выходить. Такие вот будние дни, вроде на заднице ровно сидишь и не встаешь, но все равно усталость одолевает до изнеможения. Резко выпадаю обратно в реальность. Около меня с небольшим шумом приземляется уставший Юра, шумно вздыхает и переводит взгляд на меня. С прилипшей ко лбу растрепанной челкой и с томной улыбкой, обращенной ко мне, он выглядит слишком обворожительно. На его слегка бледном лице цветами рассыпаются красные пятна, бедный, запыхался. Еще и смотрит так, будто ему эти бесконечные повторы не надоели. — Сильно умотался? — любезно спрашиваю, осматриваю по-детски удивленное лицо. Что-то очень странное движет мной, хочется опять челку с лица убрать, чтобы не мешала рассматривать. С него бы полотна писать, ей-Богу. — Неа, — расслабленно тянется на кресле, поднимая руки и заводя их за голову. Теперь мне достаточно известно о людях, утомившихся от любимого дела. Мне бы хоть грош этого умения наслаждаться тем, чем я занимаюсь, счастью бы предела не было. Но больше мне по нраву угрюмое и тихое желание преуспеть в чем-то. — У меня день халтуры сегодня. — Я твою халтуру отменяю, — хмурится, но быстро остывает, пока я чиркаю карандашом в планере. Усталость берет свое, под глазами чуть плывёт. — Как чувствуешь себя? Отвратно. Хуже меня сейчас, наверное, только выжатая половая тряпка. — Лучше всех, умоталась только чутка, — с таким бесстыжим лицом будет незаконно выходить на улицу, если я еще раз посмею соврать. — Сань, ты очень вымотанной выглядишь, — его беспокойство разъедает меня изнутри. Совестно настолько, что аж больно, но у меня язык не поворачивается рассказать обо всем. Я никакого права вообще не имею после всего того, что сделала, рассказывать ему о чем-либо. — Устала же, говорю. — Не думала выходной устроить завтра? — тут же обращает внимание на мое удивленное лицо. Глаза чуть ли не в прямом смысле на лоб лезут. — Если у тебя предложения будут — возможно, — делать задумчивую гримасу у меня не получается, а придуриваться, что я соглашусь на что-то — тем более. — Забились, получается, — мажу взглядом по помещению и замечаю, как Кира гневно смотрит на меня, уже желая намотать копну моих светлых волос себе на кулак. Вот чёрт, совсем забыла про договоренность сбегать до курилки на перерыве. — Так, я на перекур, ты тоже отдыхай давай, через полчаса гонять тебя буду. — Не паясничай, Саш, — его шутливый тон задает легкость разговору. Вроде по бытовому поводу поболтали, а на душе такая тяжесть приятная. — Тебя уже подружка заждалась. Беги давай.***
По душе растекается липкое ощущение периода временного разлада в некоторых сферах моей жизни. Будто моя душа окончательно вышла из изможденного тела, а то, что происходит сейчас — иллюзия. Казалось бы, моя жизненная нестабильность со всеми вытекающими поспособствовала подготовке к подобным ощущением, но мысли в голове такие, будто первый раз испытываю на своей шкуре подобное. В последнее время я будто качаюсь на эмоциональных качелях. Скрипящих таких, с ободранной краской и ржавыми цепями. И с которых целюсь упасть, стерев себе лицо в кровавое месиво вперемешку с кашей из земли. А пока я буду руками соскребать эту землю. Охуенная трагикомедия. Смех висельника. Вроде так подобное явление называется. Слишком громко, собственно, как и любое напоминающее оксюморон сочетание слов. В точности описывает мое состояние, когда я вместо решения проблем рациональными способами расслабленно усаживаюсь поудобнее и начинаю тушить все загоны горьким смехом, нещадно обжигающим глотку и вырывающимся больше похожим на вопли. — Ну и что? — Что? — Очень надеюсь, что ты мне сейчас обо всем расскажешь, — меня от того, что сейчас можно рассказать, разрывает на мелкие частицы. Я аккуратно выуживаю из пачки сигарету и быстро чиркаю зажигалкой, ощущая, как по моим венам разливается доза никотина. Свожу брови к переносице и с гримасой непонимания киваю в сторону подруги. — Такую мину делаешь, будто не понимаешь, о чем я. — Конкретика будет, или мне гадать стоять? — Что с Юрой? — Не знаю, что с Юрой, — еще я перед Кирой не придуривалась. Строить дуру из себя и делать вид, что нихуя я не понимаю, у меня айкью минус пять — бытовой выход из ситуации. Она смотрит на меня слишком серьезно, но гримаса непонимания не сползает с моего лица, хоть и держится на соплях. — У него спроси. — Саш, я уже который раз наблюдаю, как ты ему чуть ли не в прямом смысле в рот смотришь, когда он на сцене, — спину резко прожигает холодом, отчего я становлюсь похожей на натянутую струну. Чуть не роняю сигарету на асфальт и аккуратно прислоняю её к губам. — И сейчас даже не думай отнекиваться, мол «я режиссёр, я не всех так смотрю», меня такая хуйня уже два года не берёт. И не взяла бы. Врать у меня получается плохо, тем более когда я еще до конца не решила, стоит ли это делать. Фактически я сейчас стою перед Кирой морально голая, со всеми открытыми шрамами и внутренностями. Она может без особых проблем залезть руками в мою голову, копаться в грязных мыслях и выворачивать мою шкуру наизнанку. Мне от этого не будет ни страшно, ни больно. Я сама из глубин черепной коробки соскребаю всю чернь собственных дум, но как-то не удается все это аккуратно разобрать, чтоб иллюзию осознанности создать. А с Юрой-то что? Абсолютно ничего, на данный момент. Меня выворачивает от самой себя, когда рядом вдруг появляется его неопрятный, вечно разящий каким-то въевшимся под кожу парфюмом силуэт. Будь я художником, посвятила бы одному его профилю огромную серию полотен, но меня хватает только на молчаливое рассматривание. Саша, ты взваливаешь на себя огромную ношу, ведь сейчас фактически признаешь собственную зависимость и через минуту уже будешь готова посадить его себе на шею. Оно тебя задушит. Прекращай. — Я ничего на него не планирую, если тебе это интересно, — стряхиваю пепел и чувствую, как к горлу подкатывает огромный ком. Мне до такой степени больно и страшно, что я готова впечататься в кирпичную стену и остаться в ней до конца своего существования. От неизвестности жутко, а еще страшнее от того, что мое всепоглощающее отчаяние уже тянет свои костлявые руки, чтобы схватить меня за шею. — Вообще, не думаю, что этот интерес приобретет масштабы чуть больше, чем ничего. — Мутно это всё как-то, — молча соглашаюсь, чувствуя повисшую паузу неприятным осадком. — Прям вообще никаких планов? — Ты так говоришь, будто у меня на ближайший месяц прогнозы в кармане лежат, — хотелось бы. Еще пары событий с участием Юры, выводящих меня из стабильности, я не выдержу. — Не знаю. Ничего я, блин, не знаю. — Тебе удобно об этом разговаривать вообще? А-то я как-то резко начала, — меня от разговоров на эти темы больше не коробит, казалось бы, только мои переживания изнутри скребут глотку и вызывают неприятный приступ тошноты. Внутреннее отвращение вырывается наружу, и я в который раз понимаю, что всего того, что сейчас происходит, я не заслужила. — В порядке. Я ещё сама не разобралась до конца, что у меня за резкие изменения в эмоциональном плане. Конкретно в отношении к некоторым людям. — К одному человеку, ты хотела сказать? — Кира пытается вытянуть наружу все то немыслимое отчаяние, которое отражается в моих глазах. Не получится. Оно спрятано за семи замками, и добраться до него сможет только то, что привело меня к такому состоянию. — Пусть даже и так, проблемы не умаляются от этого. Проблемы, как по классике, я запру внутри своей черепной коробки. Под прочным замком из контроля они наружу не выйдут, пока я им не позволю. А с Юрой-то что? Фраза до сих пор режет мне слух и глаза, готовые с минуты на минуту развести сырость. Юру я не смогу запрятать. Я себе элементарно не смогу позволить взять все то, что он со мной делает, под контроль. Вне моих способностей позволить показать, что над моей личностью фактическими кто-то имеет власть. Что есть кто-то, знающий всю меня досконально, но не находящийся под моим контролем. Я не имею на Юру никаких прав, и иметь не буду. Потому что он уже занял главенствующую роль. Сделал это слишком быстро, пару раз взглянув на мое беспомощное состояние, во время которого я все ещё умудрялась корчить независимый вид, хотя внутри уже разгоралась готовность отдать свой внутренний мир прямо сейчас. Хоть голову о землю бей — это не выкинешь. — Не хочешь поговорить с ним? — Не о чем разговаривать. Проблемы надо решать по мере поступления, а пока что меня все устраивает. — Тебя все устраивает только потому, что ты ничего не делаешь, — Кира заводится от моей глупости, которая в мои слова впиталась и теперь излучает один сплошной шлейф ужаса для здравого мышления. — Давно ты так на кого-либо смотрела, а? — Ты такая въедливая, тебе кто-нибудь говорил об этом? — весь этот диалог начинает выводить меня из себя. Когда у тебя внутри копаются, это всегда не особо приятно, а когда еще и дерзить умудряются — лицо вообще слетает. — У меня беспокойство навязывается за тебя, — зато у меня никакого беспокойства не возникает. Это как сидеть около оголенных проводов и точно знать, что если ебанёт — больно не будет. Тысячу раз проходили, руки до костей сожгли, зато уже не болит, зудит только немного. Напоминает, что не так приятно должно быть. — Ты ещё и тему сменить пытаешься. Объясни мне, что, черт тебя дери, происходит? — Я запуталась. — В чём? — В своих ощущениях, — ощущения уже не различаются между собой, сплетаясь в одну эмоцию. Эмоцию душевной отстраненности и непринятия всего происходящего. Это все не со мной, кажется, но когда глаза начинают застилаться слезной пеленой, а руки трясутся, как у больного, становится понятно собственное умение чувствовать. — Они смешались в один огромный черный ком. Я даже самой себе объяснить не могу, что происходит. И что с Юрой, я тоже не понимаю. — Он нравится тебе? — Как бы тебе объяснить, — воздух застревает где-то близ трахеи, плесенью обволакивая каждый миллиметр гортани. Кажется, будто мое слегка ошарашенное выражение лица посинеет от удушья, оставив нематериальную субстанцию тонуть в размышлениях о только что сказанном. — Если я каждую мимолетную симпатию воспринимаю как что-то, отвлекающее меня от привычной жизни, то это совсем не то, — Конкретнее? — Меня на этом каждый раз зацикливает, — у меня в голове океан из серо-зелёных глаз, когда я наблюдаю за репетициями. Аккуратные фантомные прикосновения к переносице и собственный мысли о том, что это обсессия. Она меня рано или поздно задушит своими когтистыми руками. — В том плане, что это вне моего контроля. — Ну дела-а, — киваю, горько усмехаясь. — Единственный мой совет — не остерегайся его. Ты себя ещё больше зароешь, если не дашь этому выход. — Да. Я поняла тебя, — пальцы начинает слегка жечь, отчего я недовольно шикаю и замечаю, что сигарета почти стлела, оставив между моими пальцами и её концом малое расстояние. Тут же выбрасываю её на асфальт и начинаю рассматривать покрасневший палец. Хуевый из меня Прометей. — Нам поторопиться надо. Извини еще раз, что нагрузила, — виновато кутаюсь в шарф, опуская взгляд на носки собственных ботинок. — Саш, я тебя, бля, больше всего уважаю. У меня у самой голова на две части расколется, если с тобой что-то случится. Она подхватывает меня под руку, и мы вместе идем обратно в здание. Мои переживания остаются между кирпичными стенами.
