За твоими плечами под воду уходит Крит

       — Позднее вторжение заказывали? — тяжелая дверь распахивается, когда на пороге я уже чувствую витающий в воздухе знакомый запах. На часах около девяти, все пары в университете давно закончились, но осознание приближающегося вечера пятницы меня не особо ободряло. И вот, сейчас перед моим явно удивленным лицом стоит не менее удивленный парень, без предупреждения заявившийся в мою обитель, — Чего зависла?       После нашего одностороннего тактильного контакта прошло два дня. Я специально отсчитывала, ставила в календаре по точке, чтобы отследить, когда этот момент выйдет из пределов моей памяти. В моих предположениях не было того, что он может замениться, а отсчет заново пойдет с сегодняшнего дня.       У меня голова нещадно ноет, когда я в перерывах между работой опять заглядываю в тот самый темный угол, где запрятаны все отпечатавшиеся воспоминания. Они тягучие настолько, что прилипают к глазам, заставляют заново зрительно переживать, чувствовать облегчение. А потом опять больно, до изнеможения грудину сжимает, будто сигаретный дым застревает в трахее.       Я окончательно пропадаю. Меня вот-вот сотрёт, и я ощущаю, как что-то мерзко ползает под кожей.       А он всё стоит и смотрит. Так воодушевленно, будто я из себя действительно что-то представляю, а потом улыбается, понимая, что я-то нихуя не понимаю. Не понимаю, что ему от меня нужно.       А мне что от него нужно?       Ничего. Я просто физически чувствую, как мой мозг дозу дофамина выделяет, когда глаза в толпе цепляются за знакомый силуэт. Здороваюсь вежливо и, кажется, все идет дальше своим чередом. Отпускает.        — Юр, тебе рано или поздно надоест таскаться, — рвано выдыхаю, вообще не соображая, что с ним делать. Выгонять? Поорать на него, будто он что-то страшное сделал, да так, чтобы соседи сбежались, а потом точно убедиться в его будущем желании обходить меня десятой дорогой? Заверните два, пожалуйста.        — Ты меня с точки зрения функции оцениваешь? — без приглашения огибает мой натянутый силуэт и проходит в квартиру. Меня обдает прохладным воздухом, от которого на коже тут же выступают мурашки. Нечасто вообще в такие ситуации попадаю, хотя с учетом концентрации пиздеца в последние пару дней это можно назвать обыденностью. — Я не за этим, если тебе так интересно.        — Конечно, интересно, — с хлопком закрываю дверь, наблюдая, как гость уже по-хозяйски расхаживает по моей двушке. От него даже шлейфа волнения не исходит, пока у меня на спине, наверное, выступают мелкие капли пота. Иначе что это за странное ощущение, ползущее до самой поясницы. — Ещё бы мне не было интересно…       Еще интереснее мне было думать о том, что приводит людей к решению спонтанно приехать к своей не то, чтобы знакомой, которой вы совсем недавно разбили нос. Забавно, как я от частного перевожу к общему, пытаясь не заострять внимание на том, что мне вовсе не интересно что-то о людях. Мне интересно, что привело его, человека, имя которого застревает у меня в глотке металлическим прутом, к этому решению.        — Чем ты тут таким увлекательным занята? — иду следом, внимательно всматриваясь в затылок, надеясь пробуравить там дыру для ответа на свой вопрос, но получается у меня откровенно плохо. Хорошо, что объект его пристального рассматривания — не я, а куча неаккуратно сложенных тетрадей и листов, обрамляющих мой потертый диван.        — Аккуратнее там с тетрадями, — кидаю на ходу, подбирая кипу ненужных распечаток и выбрасывая их в ведро. Слушать меня не собираются, поэтому в следующую секунду я уже наблюдаю, как рука Юры тянется к измазанному листу.        — А то что? — тут же угождает пальцами в растекшиеся чернила, резко одергивая руку. — Вот же блядство!        — Я тебе о том же, — хихикаю, будто не я пару минут назад с серьезным лицом хотела выпроводить его из квартиры. — Ручка протекла, вот, конспекты пишу.       Через минуту в его руках оказывается пропитанная спиртом салфетка, не особо помогающая оттереть чернила.       «Мне-то что делать?» — думается сразу же, как только он кидает салфетку в мусорку. Уже не так сильно беспокоюсь, не мое дело — клоуном себя выставлять и делать вид, что от одного прихода его так радостно, что из штанов выпрыгнуть хочется. А, может, и хочется.        — Сегодня же пятница, — шутливо и с ноткой намека в своих словах хватает ручку с моего стола и начинает крутить её между пальцев. — Совсем заняться нечем?        — А есть предложения? — даже если есть, то мне на них глубоко до определенного места. Не то, чтобы я встала на путь какой-нибудь жуткой душнилы или ханжи (хотя на месте любого человека сама себя окрестила чем-то сродни!), но не доставляли мне удовольствия ваши эти развлечения, когда на кифозной спине покоился груз дел.        — Вопросом на вопрос, значит, — хитро заводит взгляд куда-то за мою спину. Что там? Огромными буквами надпись о том, что все и всё меня тут заебало? — Были, до этого момента,        — Почему «были»?        — Всё тебе расскажи.        — Такой ты чёрт, Юра, ей-Богу, — изображаю наигранное недовольство, но в ответ получаю только пару смешков. Действительно, чёрт. Тот самый, который сидит у меня на голове и дергает за волосы, чтобы не забывала о своих не особо приятных репликах, ищущих выход не через рот, так через выражение лица. — Для чего пришел-то?        — Хотел забрать тебя на пару часов, — голос такой низкий, и именно в этот момент приобретает нехарактерную хрипотцу. Интересно, как бы этот голос звучал на вокале каких нибудь Joy Division, или, там, The Drums. Это вам не дешманские поп-группы, звучащие из Питерских пабов, это чуть больше, чем совершенство. Ровно так же, как и голос рядом сидящего.       Притормози, Саш. У тебя разгон от «как бы спровадить незваного гостя» до «его голос — чуть больше, чем совершенство» приобретает немыслимые обороты. Если так каждого боготворить — он тебе уже через три минуты на шею сядет.        — Не получится, извиняй, — по лбу себе дать хочется, слиться не получается, а по моему лицу видно — блефую неумело. Еще мгновение — и меня можно будет, как провинившегося ребёнка, высмеивать даже за неумение лапши на уши навешать.        — Тогда, — приподнимается на руках и присаживается ближе, как бы ненароком касаясь моего бедра, очертания которого скрыты за мешковатыми серыми штанами. Я не отодвигаюсь, меня лишь немного обжигает прикосновением, а потом тут же возвращает к обыденному состоянию. — Помогать тебе буду. Не зря же пришел.        — Мне не нужна помощь.        — Ещё серьёзней лицо сделай, — я обращаюсь к нему с такой же гримасой, которая покоилась на моем лице до этого, а он лишь приподнимает брови и смотрит на меня, задрав голову чуть назад. Сразу чувствуется, что мое мнимое величие тут же подмяли под себя. — Не поверил. Ты проиграла.       Про-иг-ра-ла — отдается эхом у меня в голове, отчего я тихо сглатываю и отвожу взгляд от резко нахлынувшей паники, но успешно маскируюсь, как бы рассматривая стопку бумаг. Реплика меня немного подкосила, будто таила за своими буквами более глубокий смысл, отдающийся в моей груди учащенным сердцебиением.       Если каждую реплику воспринимать так — дорога до ближайшего психоневрологического существенно сократится, а овощное состояние будет махать ладошкой уже при выходе из дома.        — Раз пришел, — ноты беспокойства в голосе не скрываются, и я молюсь, чтобы избежать лишних вопросов. Юра все так же сидит, наблюдая за моими слегка дрожащими руками, протягивающими ему кипу листов и тетрадь. — Твоя доля.        — Благодарю за работу. Пятьдесят рублей.        — Хоть двести.       Он усаживается чуть поодаль, разложив около себя листы, и начинает быстро выводить текст шариковой ручкой. У меня какая-то неясная тревожность закрадывается. На нервах играет, как на арфе, а меня заставляет ссутулиться, признавая собственное поражение.       Боковым зрением начинаю поглядывать на сосредоточенного Юру, который спешно выводит буквы. С новыми чувствами для меня открывается вид на его профиль, так неожиданно привлекший мое внимание. Острые очертания скул, тут же вызывающие покалывания на кончиках пальцев. Коснуться хочется. Аккуратно обвести, как собственную переносицу, только так, чтобы не порезать палец.       Ни одно изображение точеного овала лица, аккуратных черт лица и всего с этим сопряженного, кажется, не может сравнится с тем, что сейчас стоит перед моими глазами. Мне страшно смотреть, взглядом мазать по неровному тону кожи, будто меня с минуты на минуту разразит молния. Сердце остановится, дыхание прервётся, а на сетчатке так и останется это полотно.       Я отменяю ваше золотое сечение, от него тошно, хоть убейте. Посмотрите на то, что происходит перед моими глазами.        — Саш? — меня медленно отвлекает, будто знал, что я все эти несколько секунд, которые вполне можно счесть за часы, я смотрела только на него.        — Мм?        — Спросить хотел, — мне не нравится отвечать на вопросы, я бы не делала этого, если бы сейчас моя голова немного вернулась в изначальное состояние. Руки отложили ручку в сторону, пока я прижалась спиной к мягкому дивану. — Почему именно режиссура?       Моя душа мне, на самом деле, не принадлежит. Она в полной собственности любимого дела, которое для меня — обитель. Безопасней собственной квартиры и собственной изнутри черной головы, где нет места воплощениям искусства. Моя голова — грязь, а режиссура помогает мне всю эту чернь вынести без потерь для эмоционала, чего не дало бы мне мое пристрастие к драматургии.       Я люблю искусство и театр больше жизни своей, больше питерских улиц и собственных золотых рук. Драматургия тянула из меня все жилы, опустошала мою голову, вытаскивая весь мрак моих мыслей на бумагу. Я писала сценарии, будто сумасшедшая, и не могла с этим ничего делать.       И выходила после этого пустая. Никакая, выжатая до последних капель и голая до костей. Я восторгалась всем тем, что делала, во время написания, но все было недостаточно хорошо, когда начинала перечитывать. Хорошо — это не отлично, а зачем оно мне, если до превосходства не достает?       Драматургия для меня не мертва, но боль от проведенных с ней дней меня до сих пор гложет.        — Я долго думала над режиссурой и драматургией, — решаюсь начать разговор, опять вернувшись в период огромной любви. Атмосфера слишком откровенная, меня немного коробит изнутри, а он смотрит и ждет, пока я продолжу. — И в оба дела была влюблена, но выбрала то, в чем точно буду уверена. Драматургия вообще сложная вещь. Там хоть на дозу упадет вдохновение или, там, душевно-творческий порыв угаснет — и пиздец. Нестабильно, получается, — все то, что нестабильно, для меня автоматически становится ужасным. Жить на спадах и подъемах утомляет, истощает нервную систему, а мне от такого до жути страшно, будто очередной спад я не выдержу. — Тот же актёр… Не думаю, что тут хоть какое-то вдохновение упустить можно. Это все очень динамично, — выдыхаю, опуская руки. Меня опять мало.        — В этом и проблема, — Юра следует моему примеру, откладывает тетрадь с ручкой в сторону и облокачивается спиной на диван, прикрывая глаза. От него сквозит незащищенностью, и мне от этого спокойней. Я точно знаю, что в таком состоянии мое напряжение намертво вжимается в фон. — Динамичность убивает. За танцорами наблюдала когда-нибудь?        — Ну?        — Танец — это физическая динамичность, когда все тело держится в напряжении, — аккуратно перебираю сказанные слова, каждое мысленно обдумывая. — Когда танцевать заканчиваешь — напряжение вдруг пропадает, — у Юры пальцы вдруг суетливо подхватывают кольцо и начинают перекатывать его. — У актёров все это на эмоциональном уровне. Такая же динамичность, такое же напряжение. И каждую эмоцию нужно претворить в реальность в точности до мимических мышц. А чтобы эмоции изобразить, их в некоторых моментах нужно прочувствовать, пережить заново. Тот же танец, скажи же? И точно так же, как после выступления, актёр выходит с выгоревшей головой. Здесь и находит место выгорание.       Я вся обращаюсь в слух. Мне не хочется с ним разговаривать. Я хочу слушать, слушать, слушать до тех пор, пока он не выговорит все то, что является возможным.       Почему ты так же не хочешь выслушать себя, Саш?        — Мне казалось, что актёры во время игры отключаются, а не ещё больше эмоционируют.        — В роль нужно вжиться. Тут тебе и проблема. Либо ты вживаешься и имеешь эмоциональные просадки, либо не вживаешься и плохо играешь.        — Как часто у тебя такое случается? — мной движет желание пробраться намного глубже, не вырывать всю подноготную, а аккуратно рассмотреть. Анализировать и бережно устанавливать, что к чему.       Замечаю, что глаза у него как-то странно бегают туда-сюда.        — Хотелось бы реже. Что насчёт тебя?       Меня больше нет в рамках выгорания и разделения всех рабочих периодов. То ли все — одно сплошное выгорание, то ли это спад продуктивности длинной в два года.       Меня ничего не изнуряет, следовательно, выгорания у меня фактически быть не может.       Или я только делаю вид, что не может.        — Я себя чувствую… никак, судя по всему, — непроизвольно вырывается горький смешок, и я знаю, что в этой ситуации он уместен. Я чувствую себя никак из-за того, что я и есть ничто. Олицетворение чего-то, смазанное и до боли знакомое каждому, но никто никогда не скажет, что это. — Мне что выгорание, что быт — одно и то же.        — Это проблема, Саш, — еще бы я не знала, что это проблема. Только вот знать — не равно понимать. Мое понимание заканчивается самим фактом присутствия. — Знаешь что… Давай сюда это всё.       Юра встает с дивана, не особо церемонясь с рядом лежащими бумагами, а меня тут же одергивает. Будто пару секунд назад я находилась вне этой комнаты, пропитавшейся моими мыслями. Я внимательно наблюдаю за тем, как он поворачивает к себе ноутбук, что-то быстро печатает, водя пальцем по сенсору с каким-то внимательным взглядом, рыскающим из строки в строку.       Через минуту из колонок доносится приглушенное звучание музыки. Знакомая мелодия проходит через слух, аккуратно задевая струны где-то в закромах моей памяти. С трудом осмысляю мотив одной из композиций Cigarettes After Sex, то ли K., то ли Affection.       Юра аккуратно берет меня за запястья, как бы предлагая подняться, но у меня в голове ничего не укладывается. Вокруг меня только он, музыка и какое-то нетипичное ощущение.        — Подожди, — в немом вопросе поднимаю брови и подмечаю, как пристально он охватывает взглядом мое слегка испуганное лицо. Удивительная серость его глаз приковывает к себе мой взор, не способный больше никуда сдвигаться.        — Расслабься, — ноги подкашиваются, пока музыка на фоне переходит на передний план. От меня сквозит замешательством, щеки вдруг начинают терять приобретенный румянец, и я ощущаю, что вот-вот потеряю сознание, но до моих ушей доносится следующая фраза. — Я с тобой ничего не делаю. Мои ладони перед тобой, — опускаю взгляд: и действительно, передо мной.       Я аккуратно запутываю свои тонкие ледяные пальцы в его окольцованных, чувствуя распространение горячих импульсов по запястью. Тактильный контакт одних только рук ощущается всем телом, а меня тянет сжать его ладонь, будто через секунду он резко оттолкнёт меня и уйдет, оставив после себя только отпечаток тепла на моих руках. Мне вдруг становится так до жути больно, что я не могу сдержать желание крепко сплести наши руки.       Он будто все понимает и подходит ближе, не распуская сплетение ладоней, пока я нахожусь где-то поодаль всего происходящего. За окном темень, свет не особо ярко светит, но кажется, что самый яркий источник света сейчас стоит около меня и так смотрит, что у меня сердце вот-вот пробьет грудную клетку.        — У тебя руки… холодные, — я не в силах себя толкнуть хоть на какое-то действо потому, что чувствую себя душевно голой перед ним. Я не имею никакой защиты и сама же сжимаю сильнее его ладони, надеясь, что он не вывернет их в обратную сторону.       Мне больнее всех мучеников вместе взятых.        — Согревай, — и он не позволит себе сделать лишнее движение, лишь бы руки мои покоились у него в ладонях, пока я смотрю на него, как на экспонат в музее.       У меня внутри всепоглощающий холод сменяется огромным пламенем, согревающим не только собственные руки, но и голову. А потом вдруг становится больно.       Он аккуратно разъединяет наши руки, оставляя на моей ладони неприятный отпечаток жара. Желание тут же вернуться в обратное состояние приглушается, когда моя полая голова, отяжелевшая за время нахождения в таком состоянии, мягко приземляется на плечо Юры. Мне все еще бесконечно страшно и больно, когда его ладонь приземляется мне на макушку, аккуратно проходясь по светлым волосам.       Я оказываюсь полностью прижатой к нему и начинаю ощущать собственную физическую защищенность. Дыхание перехватывает, когда руки в жутком треморе остаются на весу. Я не знаю, куда мне деть мои бесполезные руки. Невесомо прикасаюсь ими к спине рядом стоящего, ощущая жар во всем теле. Мой холод резко сменяется, и начинает казаться, что все происходящее — один сплошной приступ дереализации.        — Только дай знать, что у тебя не все в порядке, — фраза заряжена током, и меня будто отталкивает от Юры. Моя голова покоится у него на плече и я точно уверена, что каждое прикосновение осталось у меня под кожей. Отпечаталось намертво, пока я вот так стояла, вслушиваясь в мелодию на фоне и собственное биение сердца. — Слышишь меня?       Я молча киваю.       Но это не означает согласие.