VII
30 августа 2021 г., 13:18
Как можно ощутить приближающийся нервный срыв, когда перед твоими глазами на сцене воодушевленно играют актёры, старающиеся только из-за идиотских установок в голове режиссера? В носу неприятно пощипывает, или на глаза стремительно натягивается слезная пелена, превращая актёров в мелькающие сумбурные пятна? Не то.
Руки потряхивает, акт заканчивается. Я, как по отрепетированному, объявляю о конце сегодняшней репетиции, и вдруг начинает казаться, что всё тут происходит неправильно. Раздаю собирающимся ребятам ободрительные наставления, провожаю с таким душевным подъемом, но из головы все еще не выходит произошедший пару часов назад разговор.
Когда зал остается безлюдным, а дверь издает характерный захлопывающийся звук, волна горечи захватывает меня с головой. Глухие шаги утихают, и становится до невозможности пусто и страшно. Страшно до дрожи в коленках, подталкивающей меня к сцене, чтобы вот-вот не грохнуться на пол.
Стоило ли пять лет назад навострить собственный жизненный путь именно в эту сторону? Вопрос крутится в моей голове настолько быстро, что подкатывает тошнота. То ли я вообще выбрала? Получается ли у меня добиться чего-то? Получалось ли у меня, блять, когда-нибудь добиться чего-то и не испоганить все собственноручно? Меня окатывает ведром с осознанием собственной бесполезности, поэтому я аккуратно прижимаю свои трясущиеся руки к лицу, медленно переходя касаниями к голове.
Я просто удивительная бездарность, успешно маскирующая отсутствие хоть чего-то стоящего под еле изобретенной ответственностью. Никаких талантов и способностей у меня никогда не было, я просто рвалась к чему-то большему, стремилась возвыситься над собственными крошечными возможностями; пыталась всем своим видом демонстрировать собственные автономность и величие, но забывала, что выше собственной головы не прыгнешь. В один момент упала из собственной иллюзии в действительность, ударилась головой, а тот самый красивый облик, который сама себе слепила, оказался хрустальным и разбился.
В конце концов осталось возможным только подбирать остатки собирательного образа, ибо здоровой и годящейся на что-то личности у меня не имелось вовсе. Всю жизнь собирала от каждого только лучшее, лепила себя, как маленькие дети фигурки из пластилина. Пластилин же сам по себе мягкий, податливый, как человек, делай с ним что хочешь — в любой момент можешь изменить хоть форму, хоть цвет. Только вот, когда в тебе намешано немыслимое количество самых разных качеств разного окраса — рано или поздно получиться невзрачный темно-серый или коричневый цвет. Иронично получается, что весь мой образ превратился в дерьмо и в конце концов оставил меня ни с чем.
Я возвысила себя над окружающими в их глазах, но для себя вышла проигравшей. Обезличенной и до такой степени заебавшейся, что вокруг все кажется серым, повседневность начинает душить и превращается в лимб, а меня и вовсе стирает вместе с ничтожными попытками что-то исправить.
Исправить уже не получится. Сжимаю волосы на голове в кулаки, оттягивая их и вслушиваясь в звук треска будто из собственной головы. Волосы вырываются. Я просто, блять, на голову отшибленная идиотка, оградившая себя от всего того, что не было изначально заложено в моих планах. Меня зацикливает на том, чтобы самой себе доказать собственное умение делать что-то стоящее. Что я не посредственность, ничем не хуже тех бездарей; могу хоть стихи на французском декламировать на зависть многим, хоть спектакли ставить такие, что у зрителей челюсть падать будет.
Суть только в том, что я и есть посредственность. Но осознание до меня доходит только в такие безвыходные моменты. Обессиленно обхватываю свое никчемное тело, опускаясь головой на костистые коленки. Нихуя у тебя, Саш, не получается. Ты себя рвешь из одних попыток казаться не просто лучше, чем ты есть, а из попыток из себя хоть малейшую частицу представить. И думаешь, что все у тебя еще получится, окупится и приведет к счастью или покою.
Что никогда у тебя не выйдет уродство, что имя твое второе — эталон, что, что, что… Что было последним, чем ты была довольна, Саш? Сегодняшний идеально отрепетированный акт, или умение врать в глаза человеку, искренне надеющемуся, что все ты ему расскажешь, как только на душе тошно станет? Такая ты дрянь показушная, вся жизнь твоя одних его глаз не стоит, а ты еще и лгать с невозмутимым лицом умудряешься. Такое лицемерное убожество, как ты, элементарно не достойно его помощи. Своей жизнью ты этого не заслужила.
Ты просто гадость, липкая и отвратительная, бросай все попытки. И себя заодно брось, чтоб другим неповадно было.
И закрой свой поганый рот. Не смей больше даже рассказывать никому, что все у тебя хуево и не на месте. Слабость — твое второе имя, оттого ничего и не получается, что ты жалобы раскидываешь вместо того, чтобы собственное поражение признать. Пошла ты к чёрту, Саша, и все свои мысли мерзкие оставила бы там.
Мои беспомощные кряхтения тут же утихают, когда до ушей доносится дверной хлопок. Такой оборот я явно не ожидала, и поэтому замерла, подобно статуе. Все тело ломит, встать даже сил нет.
Когда шаги слышатся уже слишком отчетливо, я резко поднимаю голову до хруста в шейных позвонках и вижу перед своей зарёванной гримасой лицо, полностью отражающее мое замешательство. Хочется сквозь землю провалиться, лишь бы сейчас не сидеть на этой холодной сцене, смотря в глаза рядом стоящего.
***
— Я тебя слушаю, — у него вид такой спокойный, будто не он только что грубо схватил меня за копну волос на макушке, не щадя полой башки, и занёс над раковиной, окатывая холодной водой. По моему лицу стекают холодные капли, скатываясь на серую кофту и оставляя темные пятна, пока я в полубреду не понимаю, что теперь делать. Мое сердце вот-вот остановится, физически чувствуется, что циркулирующая кровь сейчас хлынет на мое лицо, насытит его краской и быстро кинет в бледность. А Юра стоит рядом и смотрит, как я обессиленно сижу на полу институтского туалета, не имея никакой силы встать. — Чего ты хочешь от меня услышать? — он всё хочет услышать. И то, почему я ничего не рассказывала, и то, почему даже сейчас за своими уставшими глазами не могу скрыть неопределенность. А мне просто жутко. Жутко от того, что в пору мне по лицу зарядить. Его рукой, той самой, которая меня пару дней назад гладила по волосам так бережно, будто я вот-вот рассыплюсь. Чтоб больше я не думала, что заслужила. — О твоей глупой манере всегда держать рот закрытым, когда это не требуется, — говорит с зажатой челюстью, и я вижу, как напрягаются его желваки. Ну же, давай, возьми меня за ворот и впечатай лицом в стену, я больше не хочу на тебя смотреть, и руки свои дрожащие видеть не хочу. — Ты всё видел. Что еще от меня нужно? — Я видел, — выделяет последнее слово, пока мой взгляд испуганно бегает по его лицу, ищет, за какую деталь зацепиться. Паника нарастает, физически ощущается за спиной, жаром обдает. — Но ничего не слышал. Он не должен слышать. Это выше моих возможностей и ниже того, что ему должно быть известно. Я не сверну себе шею, уже поздно, он уже много знает для того, чтобы сложить обо мне впечатление отвратной лгуньи, держаться от которой нужно подальше, а не пытаться требовать с неё объяснений в толчке. — И не должен, — я чувствую, как к горлу подкатывает склизкий ком. Вот-вот разорвёт на мелкие осколки. И больше всего страшно, что осколки глубоко вопьются в рядом стоящего, напоминая, что боль одной мне сегодня не разделить. Вскакиваю с пола на ватных ногах и подлетаю к двери, когда Юра тут же зажимает ручку, предотвращая мою попытку выскочить из помещения. — Прекрати перенимать роль мамочки на себя, и дай мне выйти отсюда. Я хочу домой. — Саша, ты не можешь понять элементарных, блять, вещей, — закипает, сжимает дверную ручку до скрипа, пока моя изможденная туша даже не думает что-то делать. Я готова отбросить последние силы в этой несчастной уборной, только не заставляйте меня больше смотреть на него. И не заставляйте его смотреть на меня. — Тебе нужна помощь. Мой несчастный вид требует сочувствия, мне (не) нужно помочь. Мне нужно что-то делать, чем-то попробовать привести себя в нормальное состояние, только жуть меня парализует. Тебе нужна помощь, Саша. Нужна помощь? Я не знаю. Не знаю что мне делать и как реагировать. Ударь меня по лицу, Юра, хоть что-то должно сейчас привести меня в чувства. — Так помоги мне, — разгораюсь с новой силой, отскакивая от двери, как от кипятка. Предательски трясущиеся руки вот-вот заставят меня дать по стене, чтоб звезды из глаз посыпались. Меня удивляет, как его взгляд не меняется, все также оставаясь осмысленным, не имея ни капли испуга. — Давай, Юр, выверни меня наизнанку, заставь сказать хоть что-нибудь связное, — куда мне деть чертовы руки, тянущиеся докоснуться до его плеч, чтобы призвать хоть раз опять взять меня за руки. Я сама себя не могу взять в руки, оттого меня сейчас и прорывает. Я вот-вот опустею. — Что ты, блять, смотришь? Всё, ты всё услышал? А теперь, знаешь, что я хочу тебе сказать… — ярость сменяется всепоглощающим отчаянием, меня кидает в холод, а глаза уже разводят сырость. Он молчит, и мне от этого так ужасно, будто он тут же откроет дверь и оставит меня. — Мне не нужна твоя помощь, прибереги её для кого-нибудь другого. Я вовсе не тот человек, которому стоит помогать, слышишь меня? — еще минуту назад я рвалась выйти из этих гнусных четырех стен, чтобы не ощущать собственную слабость, находящую отражение в глазах Юры, а сейчас готова в ноги падать, лишь бы он еще раз посмотрел на меня. — Почему ты молчишь, Юра? Почему я, блять, говорю, а ты стоишь и молчишь, — моя истерика переходит в стадию бреда, я чуть ли не визжу, смотря на его меняющуюся гримасу. Тишина убивает, душит собственной тяжестью, горло сжимает, заставляет дышать рывками. Мне сейчас будет хуже, если он ничего мне не ответит. Я его не смогу услышать больше — оглохну. — Скажи хоть что-нибудь, покивай головой, Юра, только не молчи, пожалуйста. Я чуть ли не умоляю и тут же откидываюсь спиной к стене, скатываясь по ней и оставляя шлейф бесконечного отчаяния и паники. Бей по стене, стучи пальцами по рядом стоящей раковине, кричи или монотонно говори что-нибудь, только не давай этому тягучему безмолвию сожрать меня. — Я тебя слышу, — закрываю лицо дрожащими руками, отдаю себя тьме. Сейчас накроет, уже знаю. Челюсть трясётся, грудь резко вздымается, а стены уборной отталкивают от себя мой плач, врезающийся в уши. Я беспомощная, и мне жуть как страшно сейчас терять контроль. Юра садится напротив, крепко хватая меня за костлявые дрожащие плечи. У меня сил вдохнуть не хватает — вот-вот сознание потеряю. — Слышишь? Хорошо… Хорошо-хорошо. — Иди сюда, — говорит внимательно так, совершенно спокойно, но я-то чувствую, как руки на плечах подрагивают. Во всём опять виновата ты, Саш, угомонись, пожалуйста. Закрой рот, правда, сейчас тебе лучше помолчать, чтобы у него голова не полетела от твоей оголтелой туши. — Саш, двигайся, говорю, ко мне. Я брежу, у меня прямо сейчас в голове гул из слов, которые я не могу вслух произнести, тело не слушается, становится все больнее, жжение в груди вот-вот насквозь пройдёт и станет до такой степени отвратно, что… Он подхватывает меня подмышки и садит ближе. Я падаю лицом в его плечо, тут же марая ткань футболки потекшей тушью. Неимоверный тремор во всём теле заглушается учащенным сердцебиением, и мне начинает казаться, что рассудок медленно мутнеет. Начинаю рыскать руками, ища, за что зацепиться, чтобы хоть малейшую опору ощущать, но тут же промазываю, ослабеваю и переворачиваюсь. Угождаю спиной прямо на грудь Насонова, чуть стукаясь головой. Сползаю вниз и понимаю, что плитка на стене расплывается в одно сплошное пятно. — Я сейчас сдохну, Юра, — хриплю через силу, смотря на свои ботинки, превращающиеся в кляксу. — Прямо у тебя на руках умру. Ты слышишь, как мне страшно? Уже не плачу, прожигая в туалетной плитке дыру. Огромную, чтобы скинуть в неё все наболевшее. Головой чувствую, как быстро и ритмично стучит сердце Юры, а сама вот-вот веки сомкну и не поверю, что бывает до такой степени ужасно. — Тебе нечего бояться, — меня трясёт до такой степени, что звук смыкающихся челюстей заглушает способность слышать. Он кладёт свою массивную ладонь на мою голову, аккуратно проводя назад. Тревога смягчается, меня немного дергает, дыхание выровнять не могу — нос заложило. — Тише, тише, ты так себе язык прокусишь. — Смотри как у меня руки… трясутся, кошмар, правда? — испуганно хихикаю, выставляя руки перед собой и любуясь плодами своих экзекуций. Я до смерти боюсь сейчас остаться одна, мысли покидают мою забитую голову, отчаяние смешивается с тревогой, заставляя меня смеяться. Надрывно так, до боли в горле. — Сюда руки, аккуратно, — накрывает кисть сверху. Кожа у него такая шершавая, с холодным подтоном, совершенно не вяжущимся с моими бледными руками со сплетениями синих вен. — Не трясутся больше, видишь? — Тремор слабеет, натянутая улыбка с моего лица не сходит, кажется, застыну в таком положении навечно. — Вот так. — Мне больно и страшно. Ты не представляешь как мне сейчас больно и страшно, у меня сердце сейчас выпрыгнет, — от горя на смех прорывает, истерика с новой силой будто подкатывает, но я понимаю, что сейчас отступит. — Ты меня не отпускай только, пожалуйста. Юра, я умру, если отпустишь, слышишь? Не молчи, пожалуйста, так долго. Меня опять бьёт импульс тока, когда я обретаю силы и поднимаюсь, вновь оказываясь лицом к Юре. В светлых глазах плещется бесконечное море волнения и беспокойства, пока я испытываю только смесь опустошения и страха, что он сейчас подорвётся и вылетит из комнаты. Я готова хватать его за руки, говорить до бесконечности только для того, чтобы он смотрел. Видел, как я боюсь отпустить его ладони и не увидеть больше. — Ты устала, Саш. Очень устала, — тело обмякает, а уши уже не так резко воспринимают отдающиеся резкие звуки капающего крана. Только голос, аккуратно уверяющий, что я в конец измождена. — Изводишься, просто пиздец какой-то, — его уже самого дергает от моего уставшего вида. Взгляд бегает по его лицу, цепляется за нахмуренные брови, взлохмаченные волосы, румянец. Он меня уничтожил. Сейчас точно. — Смотри на меня, еще раз. Если что-то, не дай Бог, у тебя будет не в порядке, — понимаю, к какому выводу он клонит, и уже заранее знаю, что в этот раз не проиграю. — Не так почувствуешь себя, устанешь до немощности — обо мне вспоминай. Не забывай о том, что я вообще существую. Саша, слышишь? Ты не пустое место, чтобы так обращаться и с собой, и со мной. Ты мне обещаешь? Я опять киваю. И на этот раз сдаюсь.
