VIII
2 сентября 2021 г., 08:37
Утро оказывается самой тяжелой частью после всего того, что в моей памяти оказалось наполовину стёртым. Челюсть нещадно саднит и щелкает, когда я пытаюсь подвигать ею, а кости ломит сильнее обычного. Спина еще мокрая, грязная, кажется, и вся в поту, а перед глазами только пустота и белый потолок. Слишком незнакомый белый потолок, будто перед открытием глаз его только что побелили.
Кофта заново намокает, когда я перевожу взгляд на собственные ноги, прикрытые легким синим одеялом. Синего одеяла в моем доме в помине не существовало, а потолок уж тем более не был таким светлым и чистым, что аж глаза слепит.
Расслабленно тянусь на узкой кровати, руками ощупывая прохладное изголовье. Дышится как-то по-необычному легко, будто я не на кровати лежу, а на лугу. Под легким светом солнца и ощущением прохладного ветра на лице. Только с мокрой спиной и отвратительно липнущей кофтой, напоминающей о вчерашних экзекуциях.
Приподнимаюсь на локтях, облокачиваясь об изголовье. Одеяло немного сползает, и мои ступни обдает холодом. Не беспокоюсь больше, только осматриваю весь периметр комнаты. Какие-то висящие на стенах плакаты, не особо привлекающие мое внимание. Глаза в расфокусе все еще, не могу дальше своего носа что-либо тщательно осмотреть, зато слышу, как до ушей доносятся звуки приближающихся шагов.
— Доброе утро, — я чуть быстрее присаживаюсь, когда замечаю в проходе Юру. Домашний такой, растрепанный. В какой-то растянутой футболке и спортивных штанах с кружкой в руке. Проходит дальше по комнате, чуть приоткрывает шторы, запуская солнечные лучи в комнату. Маленькая полоска света приземляется на мое лицо, пока я тяну руки вверх. — Балдеешь?
— Доброе, — откашливаюсь, чтобы голос не так сильно хрипел, и внимательно осматриваю помещение еще раз. Приятная истома проходится по телу, облегчая боль в спине. — Не то, чтобы балдею, но есть немного, — на удивление, все сейчас складывается слишком гармонично, чтобы быть правдой, поэтому я прикидываю пару вариантов насчёт того, что все это является сном. — А сколько время?
— Половина первого, — садится на стул рядом с кроватью и ставит кружку с чем-то горячим на тумбу, тут же хватая в руки телефон. Вдруг вспоминаю, что давно таких спокойных утренних часов у меня не возникало. Не в том смысле, что я оказываюсь в кровати и чувствую такое умиротворение, что урчать охота. Давно я не просыпалась без мыслей о делах, которые предстоит сделать.
— Подожди, — опешила. Обеспокоенно хмурюсь и смотрю на Юру, беспечно листающего ленту новостей в телефоне. — Сегодня пятница?
— Да.
— Юра, я пары проспала, — вырывается само собой, да звучит как-то по-детски. Будто в субботнее утро подрываешься и думаешь, что школу проспал. Мамаша за такое по голове явно не погладит, но у меня сейчас немного другая ситуация, по голове гладить некому.
— Ты сегодня болеешь, — усмехается, а мне вовсе не смешно. Все переживания отметает расслабленный вид расположившегося рядом Насонова. Почему у него нет ни капли того самого беспокойства, омрачающего практически каждый проведенный день любого человека? Если оно есть, то почему я его не вижу? — Я мессагу скинул старосте с твоего телефона, что тебя не будет.
Вопросы испаряются. Следующие два дня меня уж точно не успеют подкосить, я уже своё проистерила вчера, даже умудрилась это спроецировать на Юру, который от таких выпадов явно был не защищен. Оттого и не знал, что делать, когда я в бреду что-то там вопила и тряслась, как больная.
Я и есть больная, только без официального диагноза. Надо будет возобновить сеансы у психотерапевта, заодно и к психиатру сходить, чтобы точно больше такими способами не проебываться. Ужасная тоска щекочет мою глотку, посреди которой вот-вот встанет ком. Противный такой, весь состоящий из бесконечных извинений и просьб по-человечески больше не подходить ко мне, чтобы не травмироваться.
Только на этот раз я не скажу. Проглочу этот ком, как все обиды и проблемы проглатывала, поглубже в глотку запихивала, чтобы не дай Бог не вырвались ненароком. Пусть я и не заслужила в свою сторону какого-либо сочувствия (ибо сама себя до такого состояния довела, без посторонней помощи), но окружающих впутывать в эту пучину бесконечной нестабильности и кромешного ужаса для чего? Для чего Юру с его искренними намерениями окунать в чан с просьбами держаться подальше, когда сама готова в ноги падать, лишь бы одну не бросал среди этого дерьма?
Тебе нужна помощь, Саша. И либо ты сейчас её принимаешь, становясь на путь избавления, либо даешь согласие на деструкцию собственной личности. Последнее убьёт и тебя, и тех, кто тебя пытался вытащить, пока ты ползала и собирала куски собственной нездоровой личности. Выбора у тебя нет, Саша, удачи.
— Как твое самочувствие? — выдает после нескольких минут молчания, так тихо, что я почти не слышу, но потом начинаю обдумывать. Все это время я, кажется, заканчивалась, проигрывала в своей же лотерее, больно падая каждый раз, а потом собираясь заново. Но сейчас я чувствую себя так, будто начинаюсь. И так боязно, что через месяц опять нахлынет с еще большей силой, и тут уже никакие горячие руки рядом не помогут.
— Хорошо, — даже не думаю рот открывать, чтобы соврать. Я уже достаточно по ушам поездила, чтобы в ответ получить пару оплеух. Но Юра добрый, понимающий, видел уже, как меня захлёстывает, поэтому даже слова не скажет об этом, что уж об остальном глаголить. — Я себя чувствую… замечательно, наверное, — добавляю, и хочется еще что-то сказать, но не могу выбрать. В голове крутится и то, что мне до ужаса не хочется больше врать и уходить от него каждый раз, когда накатывает. И то, что ноги от нервов до жути замерзли. — Ноги морозит немного.
— Давай, я накрою, — вытаскивает из-под моих ног еще одно одеяло, аккуратно разворачивает и накрывает мои ступни, подминая под ноги. Приятное тепло тут же расходится по телу, я аккуратно натягиваю на себя темно-синее одеяло и становлюсь больше похожей на один большой отогревающийся ком. Насонов улыбается, оголяя ряд белоснежных зубов, а я изображаю радость как-то вымученно, что-то сильно гложет, покоя не даёт. — Отогреются, я окно открывал на ночь, такая духота — помереть можно.
На сердце и голову неприятная тяжесть обрушивается, а у меня взгляд с лица его не сходит. От этого ли так сильно больно, или это издержки вчерашней истерики? Он опять опускает взгляд в экран телефона, а я закусываю губу чуть ли не до крови, пытаясь все это обдумать.
Как давно кто-то заседал в моей голове настолько прочно и долго, что выкинуть его было неимоверно сложно? Так же сложно, как и подпустить его настолько близко к своему непростому положению, проецирующему весь ужас состояния. Ответа на вопрос будет явно мало, тут целый доисторический свиток в пору доставать, перечитывать и выяснять, что это первый случай. Что до боли в рассудок врезается только одно имя, от которого то ли слишком плохо, то ли слишком хорошо до помутнения.
Ты думай, Саш, думай. Так быстрее обнаружишь огромные пробелы в «я-концепции», из-за которой труднее открыть себя даже для того, у которого ты чуть ли не в ногах валялась.
— Юр, — нервно начинаю, сжимая край одеяла.
— А?
— Спасибо тебе огромное, — искренностью сквозит, тяжесть чуть смягчается. — Я не знаю, что делала бы без твоей помощи, — ничего я бы не сделала, конечно. Эта протянутая рука для меня оказалась, как шлюпка в бесконечном океане собственного отчаяния.
И этот черный, до жутки пугающий океан отчаяния я прямо сейчас готова променять на океан серо-зелёных глаз, так глубоко впивающихся под кожу. Впервые в жизни, кажется, проникновение в подкорку мозга становится настолько сладостным, что хочется блаженно прикрыть глаза. Подольше прочувствовать, как расползаются бархатистые мириады спокойствия и воодушевления.
— Ты очень умная, старательная и все остальные эпитеты, но гордость у тебя просто непомерная, — тон приобретает строгость, а меня вдруг тянет закурить прямо на этой кровати. Пепел на белоснежную простынь стряхивать, совершенно не беспокоясь о том, что потом нужно будет это убрать.
Гордость у меня — самое честное и устойчивое, что только может существовать. Усмирить себя вовремя успеть, чтобы черту не перейти — и вот, уже не гордыня, а гордость. От горечи кислая, язык прожигающая до крови, не дающая рот лишний раз открыть, чтобы не сболтнуть чего-нибудь. Действительно непомерная.
— Не привыкла я говорить, — челюсть сама собой сжимается до скрежета в зубах, мешает, когнитивный груз копит, чтоб вот-вот взорвать меня на бесконечное количество мелких стекол, когда я решаюсь высказаться. Только сейчас об этом говорю удивительно спокойно, без трели сомнений на втором плане. — Молча это переживать как-то проще, пару месяцев выложишься на полную, а под конец можно и передышку сделать.
— Хуевые передышки у тебя, ляль.
— Привычные зато, — усмехаюсь, подхватывая легкость разговора. Или пытаясь хоть долю иронии внести, чтобы не так напряженно было. — Вон, видишь, какая я бодрая сегодня. Сейчас отдохну, и заново дела решать.
— Смеёшься? — смеётся сейчас только Юра, от которого разит желанием подмять мою инициативу под себя, ясно обозначая, что у меня больше нет никакого контроля в рамках этих нескольких квадратных метров. Даже возражать не хочется. — У тебя руки еле двигаются, дела она собралась решать. Лежи, отдыхай, у тебя еще два выходных.
Лежу и отдыхаю, но от воодушевления бегать хочется. На стадион ближайший выйти и пробежать кругов десять. Кашлять, дышать через раз и чувствовать прилипающую футболку, но знать, что ни сегодня, ни завтра, ни через неделю хуже не будет. Что вся эта нафталиновая ересь осталась где-то в стенах институтского туалета, наполненного голосами тысячи людей, среди которых и моя исповедь нашла место.
Повинуясь секундному порыву, скидываю с себя одеяло и мигом выныриваю ногами из теплой обители, садясь на край кровати аккурат напротив Юры, у которого в телефоне, видимо, есть дела поважнее. Сжимаю края матраса в кулаках, боясь грохнуться своим лицом ему в грудь.
— Чего, Саш, уже преисполнилась силами? — поднимает взгляд на меня и откладывает телефон. Силы меня покинули окончательно еще вчера, но за сегодняшнюю ночь, проведенную без внезапных подъемов, я вполне возместила весь запас еще месяца на два. — Вон какой у тебя кулак серьезный. Мало не покажется, если в ебучку угодит, — посмеиваюсь, болтая свисающими с кровати ногами.
— Получишь сейчас этим кулаком, — мне бы сейчас паясничать, вызывая у Насонова такую яркую улыбку, будто перед ним что-то немыслимое. — В нос. Это больнее будет, чем дверью.
— Попробуй, — выставляет лицо вперёд, наклоняясь корпусом ко мне, почти соприкасаясь своим носом с моим. К лицу тут же приливает кровь, пока я непонимающе вскидываю брови. Это, типа, что-то зеркальное, или меня неумело обманывают? — Я уклоняться не буду.
И говорит все так правдиво, будто действительно желает, чтобы мой субтильный кулак впечатался ему в нос. С одной стороны, мне не впервой аккуратно прикасаться к нему, боясь лишнее движение, с другой — я нарушаю личное пространство, да еще каким образом. Пялюсь на него, как идиотка из какой-нибудь кинопередачи, а потом аккуратно поднимаю сжатый кулак, сил в котором чуть меньше, чем у новорожденного, и медленно приближаю к его лицу. Бить вовсе не собираюсь, не до крайней степени голова отъехала, чтобы портить такой красивый лик. Опять потрогать тянет.
— Обманул, — перехватывает мой кулак в паре сантиметрах от собственного носа. Я отстраняюсь, когда его челка слегка касается моего лба. Слишком близко, я вот-вот рухну. Кулак обдает жаром, Юра невесомо давит своим пальцем чуть ниже моего среднего, заставляя разжать руку. Поворачивает, осматривает так внимательно, будто держит хрусталь, перебирает, пальцы гладит бережно. — Руки у тебя, все-таки, из золота. Белого золота, — я максимум какое-нибудь низкопробное серебро, восседающее перед бриллиантом самого высшего сорта, тонко повторяющего очертания моих пальцев. — Золотая ты слишком, Саш. Я даже окно зашторил, а от тебя столько света.
— Это от твоих глаз, — меня можно сравнить только с разбитым фонарём посреди городского парка. Мигающим таким, от которого толку меньше, чем от зубочистки. Юра — маяк посреди моря, свет от которого мне стал путеводителем из затхлой пещеры собственных неутешительных позиций. Я знаю. Он не знает, что сейчас я прямо у него на глазах готова буду декламировать стихи, лишь бы показать, что он действительно значит. — У нас утро любезностей, или я могу не продолжать?
— Если ты еще не все сказала — говори, — я бы еще часа два говорила о том, как прекрасно и дивно мне тут сидеть и наблюдать, как он мою руку гладит, бережно так, аккуратно. Гримасу его умиротворенную взглядом ощупывать и пытаться в глазах увидеть собственное отражение, но видеть только нескончаемую внимательность. Внимательность, ко мне обращенную, или же к ситуации? — Могу для тебя день непрерывной беседы устроить.
— Я пока что наговорилась.
Не наговорилась я. Даже одной десятой того, что сказать хочется, не выложила на стол. Млеть уже пора под таким горячим взглядом и аккуратным прикосновениям к холодным рукам. Это не те, наполненные какой-либо страстью, от которых разводы синяков остаются. Это врастающие в кожу, в подкорку и отпечатывающиеся в пустой моей го-ло-ве. Мысли уже все вылетают, Юра, как же ты не понимаешь, что я тебя сейчас заставлю слушать собственный бесконечный поток сердечных склонностей.
Выуживаю свою руку из его хватки и спрыгиваю с кровати. Еще мне не хватало тут растаять, на плечи к нему кинуться и всю подоплеку выдать на блюдечке с золотой каемочкой. Быстро ощупываю карманы и понимаю, что Насонов предусмотрительно вынул у меня пачку сигарет и зажигалку.
— Куда подорвалась?
— Курить хочется, — засучиваю рукава серого свитшота, обнажая бледные запястья с узлами голубых вен и проступающими красными пятнами. Я сейчас себя с потрохами выдам, если не постараюсь быстрее выйти на балкон. — Постоишь со мной? Я недолго.
— Пойдём.
Я молча плетусь за Юрой, на ходу хватающим свою куртку, чтобы не застудиться на холодном балконе, и думаю, что более разумного момента может больше и не быть. Главное сейчас воздуха побольше набрать, надышаться.
Пропускает меня первой, подталкивая под ноги какие-то дачные шлёпанцы сорок второго размера. Я спешно надеваю их и выскакиваю на балкон, заглядывая в пачку, где одиноко покоится оставшаяся сигарета, как бы предвкушающая свое особое предназначение.
Я официально хотела сменить сигареты после того душераздирающего в самом его прямом смысле разговора с Кирой. На них остался отпечаток неприятного послевкусия разговора, гадкий такой и слипающийся где-то в разветвлении бронхов. Кажется, даже горчить начали сильнее, чем обычно, но сейчас, как на подлость, в кармане оказались только они.
Быстро зажимаю никотиновую палочку зубами, чиркая зажигалкой, пару раз промазывая. Когда сигарета на конце начинает тлеть, у меня в голове стартует отсчет времени. Докурю сейчас — и сигану с балкона.
Мысленно усмехаюсь собственной бредовой, но такой уместной идее. Рядом стоящий Юра опирается корпусом на жесткие перила, позволяя мне рассмотреть его развивающиеся от ветра волосы. Человек-искусство, ей-Богу, готова поспорить, он даже не пытается вкладывать в обыденные действия старания, чтобы выглядеть так, как выглядит.
— Поговорим, или молча покуришь?
— Твоя очередь, — он меня опережает и я думаю, что отсрочить неизбежное кажется не такой спорной затеей. Подношу сигарету к губам и затягиваясь, на выдохе произнося. — Я уже наговорилась на месяц вперёд. Тебя хочу послушать.
Сигарета тлеет медленно, время тягучей смолой тянется еще медленней, а я складываю руки на груди, спиной прижимаясь к стене. Застужу спину, подумаешь, я уже все ужасное в своей жизни пережила, а застуженная спина будет приятным дополнением.
Юра поворачивается лицом ко мне, и я замечаю проступающие розоватые пятна от наступившего холода. Вся эта атмосфера веет старой романтикой годов эдак 2000-х. Мне бы сейчас еще кожанку на плечи и макияж поярче, чтобы больше вылететь из реальности и отпустить все происходящее, но не по-лу-ча-ет-ся.
— Есть одна ситуация, — клонит голову чуть влево, проникая взглядом мне под кожу. Опять мурашит, остается осадком в легких вместе с сигаретным дымом. Что же, Юрочка, у тебя за дилемма? Похожая ли на мою, или так, полегче? — Которая меня из ритма жизни выбивает немного.
— Что за ситуация?
— Саш, слушай меня внимательно сейчас, хорошо? — замираю на месте, боясь пошевелиться. Кажется, что балкон вот-вот рухнет вместе со мной, перевесив груз жизненных тягот. А у Юры взгляд не бегает туда-сюда в то время, как я уже всерьез задумываюсь спрыгнуть с балкона несчастной пятиэтажки. — Ты слишком резко свалилась мне на голову, и меня это напрягает.
Только недавно заявив, что гадкое напряжение покинуло мою голову, я тут же заново окунаюсь в это ощущение. Что я еще ожидала услышать? Никто явно с первых секунд не будет рад оголтелой девке с разбитым носом и до предела надменным выражением лица даже в такой ситуации.
Мое лицо приобретает более нейтральное выражение, но ощущение страшной тяжести уже щекочет мне шею, приговаривая, что пора уже и место в клубе разочарований резервировать. Я сглатываю ком и через силу выдавливаю из себя:
— Я не понимаю…
— У меня еще тогда, когда мы на репетиции первый раз встретились, мысли какие-то… нехорошие закрадываться начали. Понимаешь, о чем я? — реакция чуть затормаживается, когда я чуть ли не физически ощущаю, как что-то рушится. Гримаса независимости тут же трескается на моем лице, а рука, держащая сигарету, замирает. Я становлюсь каменным изваянием, и наступает этап отрицания ситуации. Руки потряхивает, сигарета вот-вот выпадет. — У тебя был слишком самонадеянный вид, Саша.
— Что ты пытаешься сказать?
Он смотрит на меня слишком свысока, будто ощущает власть и превосходство. У него определенно есть преимущество, удалось подмять мою личность под себя пару минут назад и точно обозначить, что проигравшей в этой игре выйду я. Меня опять обезличивают, а я даже пальцем двинуть не в силах, чтобы прекратить это.
Я откровенно не понимаю, что он хочет сказать, и меня это так сильно душит, что сигарету хочется опять выкинуть и уничтожить в пепел. Глаза нещадно щиплет, и я безуспешно пытаюсь унять дрожь в руках.
— Я видел потерянность в твоих глазах, когда ты постоянно от меня отворачивалась, — звучно выделяет каждое слово, проясняя ситуацию. Я немного тушуюсь, когда он отходит от балконных перил, оказываясь чуть ближе. Я и до сих пор потеряна где-то в районе непонимания и одновременного полного осмысления ситуации. — И мне удалось кое-что почувствовать.
Я всматриваюсь в блеск его глаз и понимаю, что он умело блефует. Маневрирует от одной эмоции к другой, загоняя меня в полные дебри. Уметь довести человека почти до нервных подергиваний одним только режущим без ножа взглядом нужно умудриться, а он это делает так искусно, что я безоговорочно доверяю ему, оголяя свои намерения почти полностью.
— Очень надеюсь, что то, о чем я тебе сейчас хотела рассказать, — тушу сигарету о перила балкона и скидываю куда-то вниз, надеясь, что снизу сейчас не вспыхнет чья-то голова. На эти пару метров и одной достаточно. — Но я пообещала слушать внимательно и все еще не упускаю ни звука, — устраивать клоунаду мне больше всего не хочется, но когда тебя загнали в угол и бесстыдно заставили сомневаться в правильности дальнейших действий, остается только разыгрывать шута, чтобы не дать узнать уровень собственной уязвимости.
— Ты не была шелком среди тряпья, но фокусироваться заставляла на своем образе, — в один шаг он преодолевает расстояние между моим млеющим телом и собственной внушительной фигурой, заставляя меня задрать голову до боли в шее. — Долго думал, чему причиной такой интерес, — наклоняется еще ближе и произносит мне почти в приоткрытые губы. Ситуация адовая, и я вот-вот сгорю под натиском его массивных рук, притягивающих меня за талию. — И знаешь, что выяснил?
Договорить ему не даю я. Остервенело хватаю его за шею, впиваясь отросшими ногтями в молочную кожу, притягивая ближе. Я тут же впечатываюсь своими чуть приоткрытыми губами в его, позволяя на одном дыхании захватить собственные ощущения в его власть. Крепкая хватка тут же смыкается на моей талии, заставляет меня прижаться теснее от резкого покалывания, и нервные окончания тут же воспринимают напористые попытки будто оставить синяки на моих губах, агрессивно сминая их до онемения.
Я чувствую, что вот-вот сольюсь с ним в единое целое, пока время на пару секунд застынет, оставляя меня один на один со взрывами внутри. У него на губах сразу чувствуются трещинки, которые я тут же отпечатываю у себя, в точности повторяя очертания, желая отразить на себе хоть малую часть. Мои сравнительно маленькие руки сжимают копну волос на его голове, и в этот жест я вкладываю все то, что так и не нашло своевременного выхода, пока я аккуратно очерчивала взглядом его острые скулы, мягко дотрагивалась до маленьких неровностей на коже рук и боялась, что в один момент все это потеряю.
Когда губы начинают болеть, я без спешки отстраняюсь, не озадачивая Юру, тоже порядком не привыкшего к подобным ощущениям. Меня разрывает от эмоциональной перенасыщенности, но я нахожу силы вспомнить испытанный перед этим шок.
— Юр, у меня от твоих прелюдий нервы на исходе, — вытягиваю руку, задирая рукава кофты, демонстрируя степень собственной паники. — До мурашек напугал, видишь?
— Ты чуть сигарету не проглотила, — усмехается и припоминает мое удивленное лицо, купившееся на его россказни о моей напускной самонадеянности. Настоящий чёрт, стоит передо мной и нагло улыбается, не стесняясь показывать собственное превосходство. — Мне аж смешно стало.
— Оболтус ты, — сдерживаю желание шарахнуть его по руке, все еще сжимающей кофту на моей талии. Боюсь представить, сколько я еще готова буду вот так простоять, смахивая с себя остатки шока и утопая в полном колорите ощущений. — В лоб тебе дам сейчас, если смеяться будешь.
— Уймись, ляль, — и смеётся.
Только в лоб не получает, снова располагает ближе к себе и подавляет мои попытки с протестом отстраниться, вовлекая в поцелуй.
