До космоса и орбиты

      Он открывает дверь и пропускает меня вперёд. Комната в идеальном состоянии. Это говорит только о том, что он устроил здесь разруху, и ему пришлось убираться. Превосходно, что сказать. Думать о том, что ему было плохо здесь этим утром, что он сдерживался, чтобы не напугать меня, просто невыносимо. Не знаю, с каких пор я так сильно за него переживаю. Не знаю, почему мне так тяжело думать о его ошибках и проблемах. Но он тот, кто по всем параметрам первый. Для меня любая мелочь — грандиозное событие.       Все помнят тех, с кем первый раз поцеловались или первый раз переспали. Но почему никто не говорит о том, кто первый раз коснулся своей грубоватой, но притом нежной, ладонью вашей щеки? Кто первый раз обнимал за талию вас так, будто это единственное, что помогает держаться на земле? Кто первым смотрел вам в глаза молча? Кто первым держал вас за руку, и ваши пальцы сплетались в единое целое? Почему я помню эти моменты? Потому что всё это — он. Он первый по всем фронтам. — Извини за утро, — выдёргивает меня его голос из размышлений. — Да, ничего, — я выдавливаю милую улыбку, но переживаю так, будто мне сейчас выступать на всероссийском конкурсе. Это всё он. Он так действует на меня.       Тима проходит в комнату и подходит ко мне. Он стоит на небезопасно близком расстоянии. Его не было рядом меньше двенадцати часов, и меня к нему неимоверно тянет. Я чувствую запах его одеколона. Такой приятный и успокаивающий. — Я хочу рассказать, что со мной произошло. Хочу. Просто пока не могу найти слов. Я думал об этом и, блин, мне сложно. Ты дашь мне немного времени? Я всё, не знаю, напишу. Или ещё как. Но просто не сейчас, — его слова меня разочаровывают. Он не обязан мне говорить вообще, но я думала, что он расскажет нормально. Что в этом такого? Что с ним? — Хорошо, — мои слова абсолютно не вяжутся с моей интонацией. Что, собственно, я и хотела. Чего он ещё от меня ждёт? — Я пойду тогда, — резко поворачиваюсь. Я не хочу совершать ошибки. Я не хочу его целовать, не хочу обнимать. Я не хочу с ним встречаться просто ради статуса девушки. Я уверенна, что его мир не для меня, и своим молчанием он только доказывает это. — Стой, — он хватает меня за запястье. Слишком ожидаемый жест. Я его предвидела и…хотела. Нет. Оставь меня… — Умоляю, поговори со мной. Просто скажи, что ты чувствовала. Просто расскажи, что ты думаешь обо мне. Ксюша, я должен знать.       Я абсолютно не умею говорить. Мои мысли могут содержать самые удивительные речевые обороты. Я могу в своей голове вырабатывать сложнейшие философские истины, могу создать глубокомысленное изречение, которое поразит сердца. Но когда Тимофей вот так просит, моя речь перестаёт быть подвластной голове. — Пожалуйста, — снова просит он. Но, скорее, настаивает. — Я тоже много к чему не готова. Я бы тоже сейчас пошла и написала всё на бумаге, знаешь? Я бы отправила тебе письмо и свалила бы из этой школы. Я уже не раз тебе говорила обо всём. И ты не раз вынуждал меня это делать. Что же сейчас иначе? — Сядь. Прошу, сядь и поговори со мной. Просто поговори. Я должен знать, что ты не испугалась меня, что ты любишь меня. — Хватит! Хватит каждый раз произносить два этих слова подряд! Каждый раз ты говоришь о страхе, а потом о любви! Я так не могу. Вот что я хочу сказать! Да. Ты пугаешь меня. Я боюсь, что ты врёшь мне, что вся эта школа — нереальное, выдуманное мной. Что всё, что я говорю — полная тупость, потому что вызвано ложью! Я не верю тебе и боюсь верить! Но я люблю тебя! Да, я идиотка, любящая тебя и прощающая всё. Целый день я переживала за тебя, а ты даже сказать ничего не можешь! Он просто стоит и смотрит мне в глаза. — Ты всё ещё думаешь, что я лгу тебе? Что играю? После всего, что было? После знакомства с моим чёртовым сводным братом, после ночей, проведённых вместе, после поцелуя, после драки с Дорианом и прочего ты думаешь, что я лгу? Что я так ужасен и бессердечен? — Кажется. Я…       Он тянет за руки так, что я сдвигаюсь со своего места мгновенно и падаю в его объятия. Он садится на кровать, и я оказываюсь у него на коленях. Снова. Как бы мне ни нравилось так сидеть, сейчас это не нужно! — Говори. Теперь. Когда ты чувствуешь тепло моего тела. Когда ты видишь мои глаза и чувствуешь меня. Говори теперь, что всё это нереально! Что я этого не хочу! — глаза Тимофея по-прежнему красные, от него исходит жар. Кажется, приступ не прошёл… Однако он прав. Я не могу отрицать реальность того, что есть между нами. И не важно, чувствует ли это он. Я чувствую. Значит это есть. Первый закон литературы. — Я… — мой голос хрипит, что и происходит обычно, когда он так близко. — Ты говорила, что любишь меня. И я тоже тебя люблю. Пойми же это. Любовь ко мне, со всеми её желаниями, нервами и эмоциями — часть тебя. Как ты можешь отрицать собственное существование?       Кладу руки на лицо Тимы. Оно горячее, хотя болезненным не выглядит. Я провожу пальцами по его подбородку. Он немного колючий, а значит, что гладкость кожи обусловлена каждодневным бритьем. Я и забыла, что встречаюсь со взрослым мальчиком… — Кей, иди в комнату. Я не могу так. — Чего не можешь? Опять выгоняешь? Ты серьёзно? — Можешь просто уйти, а? — Тима кричит. Его голос сам на свой не похож. Какой-то голос из ада. Я соскакиваю с него. Что сейчас произошло? Я выбегаю из комнаты и еле дышу. Поразительно, как быстро я могу расстроиться. Я всегда знала, что слабая. А он — монстр…?