До космоса и орбиты

      Ноги привели меня на мост, на котором тогда, перед ателье, Тимофей заставлял себя поцеловать. И вот теперь он уже не просит этого, а берёт и делает. Он сумел взять своё. Но ничего. Осталось немного, я справлюсь. Он оттолкнул меня, ничего не объяснив. Я тоже больше не намерена терпеть. Хотя сколько раз я себе это уже говорила…       Как жаль, что я приехала сюда за знаниями о литературе, а в итоге узнала о сексе, чувствах, любви, ненависти и демонах.

***

      Прошло почти сорок минут с тех пор, как я вышла из комнаты Тимофея. Я просидела в тишине всё это время, потому что в коридоре не было ни одного ученика. Нервно дёргаю ногой, стараясь привести в порядок эфемерные мысли. Я не плачу, нет. Я устала это делать по пустякам, а очередная выходка Тимофея — пустяк. Пустяк, который поставил, кажется, наиболее жирную из всех возможных точку.       Сейчас почти семь часов вечера. Моя паранойя не угасла. Будто отрицание спасёт меня от боли. Чёртов Тимофей был таким реальным каждый раз: когда целовал меня, когда обнимал, когда дрался, когда я сидела у него на коленях, когда я получала удовольствие от ласк. Каждый раз. Но он вдруг опять прогоняет. Хватит гонять эти мысли по кругу! Легче не станет, не станет, не жди. Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к стеклу. Холод остужает бурлящую внутри ненависть. — В комнате уже не так уютно, детка? — Что? — смотрю на то, откуда доносится звук. Это она. Та самая девочка, которая сидела рядом с Тимофеем за столом. Лукреция, кажется. Хотя, по её фигуре и внешности, девочкой её не назовёшь. — Сбежала от своего парня? Нехорошо, ему это не понравиться, я знаю, — она говорит с намёком и небольшим акцентом, как будто она англичанка, которая овладела русским языком. — В этом и дело, что он мой парень, — многозначительно говорю я, но для мозгов этой курицы поясню, — он не мой хозяин, и я не сижу у него на цепи. Если я хочу погулять, я гуляю. — Спокойно, малышка, не заводись. Оставь это для спальни, — пошло и низко так говорить. Стоп? А что сейчас с моим лицом? Я же плакала и красилась сегодня. Точнее, в обратном порядке. Не дай бог весь макияж растёкся! — Тебя не касается то, что происходит у нас в спальне! — вообще-то, ничего не происходит. Но я почему-то хочу поддержать ложь Тимы. Ну как, ничего. Так. Это не важно. Это наше дело. — А вот Тимоша иного мнения, — меня внезапно распирает смех, когда он называет его «Тимошей». Это звучит ужасно нелепо. Но ничего смешного в её словах нет. Что она имеет в виду? Я знаю, что пожалею, если останусь. Но когда я слушала свой мозг? — Поверь, ты ничего не знаешь о наших отношениях! — и это правда. Я надеюсь на это. — Да неужели? Вся школа думает, что вы спите, бурно развлекаетесь ночами. Если верить слухам, так ты вообще дьяволица. Но я знаю, что это не так. Я знаю, что ты втюрилась, но так быстро не дашь. Ты слишком хорошая, да? — Лукреция сложила руки под выдающийся грудью и говорит самодовольно и с небольшим прищуром. Грёбаная сучка. — А ты, я смотрю, сучка, которая даёт всем? — чувствую, что хочу разбить её голову об это чёртово стекло, протащить по мосту и скинуть в канаву! — Думаешь, ты первая, кто так мне говорит? Я хотя бы святошу из себя не строю. Ты просто притворяешься милой девочкой, которая усердно учится. Но ведь в твоей голове такие гадости появляются, не так ли? Ты говоришь, что любишь его, а ты просто хочешь его. Ещё неясно, кто с кем играет. Ты ему не нужна. Твоё тело, твои тайны. Или, как он говорил, душа, да? Но не больше. И уж тем более, ничего не будет, когда ты уедешь! — с напускным самолюбием говорит она, демонстрируя свой идеальным маникюр.       Её слова имеют минимальное действие сейчас, но я знаю, что они будут рвать меня потом. — Заткни свою пасть. Мне наплевать, что думаешь ты или кто-то в школе. Я приехала сюда на несколько недель и уеду, сохранив хотя бы собственное достоинство. В отличие от тебя, чёртова мажорка! — кричу я, напирая ещё сильнее. Мы стоим очень близко, и мои руки уже тянуться к её уложенным крашеным волосам. Я чувствую поглощающую меня агрессию. Настолько затягивающую, что в ушах — только моё сердцебиение, а руки трясутся, будто меня ударило током. — Лукреция, мать твою, отвали от неё! — слышу знакомый голос Риты. У меня тут же отлегает, и я отхожу. — Пошла нахрен, Короткова. Или ты хочешь присоединиться к нам и нашему обсуждению? Давай, расскажи ей, что твой братец говорит про своё новое увлечение, сидя за обедом. — Лукреция, тебе сказали, вали нахрен! — слышу грубый голос откуда-то из-за Риты. Вижу тёмные волосы Дориана. Они всегда близко. И Дориан всегда меня пытается спасти… — Ооо, Дориан, а я тебя не заметила. Ты… — Проваливай, иначе будет хуже, — не даёт ей договорить Дориан своим резким предупреждением.       Театрально закатив глаза, Эта Мисс Напускное Самодовольство проваливает, кидая через плечо: — Если захочешь правды, малышка, ты знаешь, где я.       Меня внезапно хватает дикая трясучка. Такое было уже, когда кто-то доводил меня. Сейчас я чувствую волну ненависти, накатившуюся на меня. Я просто вне себя от злости. Я не могу нормально дышать, и перед глазами темнеет. Чёрт. А вот такого не было… — Ксю, Ксю, что с тобой? — обеспокоенно спрашивает Рита. Если бы я могла говорить…       Мне хочется плакать, кричать, спать, бегать. У меня зашкаливают гормоны и эмоции, и я, кажется, не контролирую своё тело. Кажется, вот-вот начну пускать пену ртом от бешенства. — Дор, эй. Бери её, у неё истерика. Давай, пока никто не увидел.       Я не чувствую, как Дориан берёт меня на руки и как меня несут в комнату. Я просто… Я не знаю… Я не слышу ничего — и это дико. Такого не было. Это уже слишком.       Не знаю, сколько прошло времени с того момента, как я попала в комнату. Рита суёт мне что-то вонючее под нос, и я прихожу в себя. Гораздо более резко, чем думала. — Что это? — говорю я, откашливаясь от резкого запаха. — Слава богу, ты внятно говоришь! — с явным облегчением выдыхает она и обнимает меня. — Как ты? — тихо откуда-то из темноты спрашивает Дориан. — Это так Тима повлиял? Или Лукреция? — Все вместе, честно говоря. Я не знаю, что это. Я…не знаю Что было? Это невроз? Или что? Что за срыв? Вот и приехали. — Рит, оставь нас, — просит Дориан. Зачем? Что он хочет? Мы и без того перешли границу днём.       Спустя несколько мгновений замешательства Рита бросает на меня испытующий взгляд, как бы спрашивая разрешения. Я киваю, потому что не в состоянии отказать. Сейчас я хочу, чтобы все ушли. У меня слабая психика, я могу заплакать от любой мелочи. И только что у меня был какой-то дикий истерический припадок. Всё это должно натолкнуть парочку на мысль, что я не в настроении вести личные разговоры. Я просто не могу воспринимать их и их планы серьёзно. Изначально всё было просто. У меня был вариант показушно быть девушкой Тимофея, не влюбляясь. Чёрт, да Тима не давал выбора. Я вижу за его грубостью что-то. Он отличный манипулятор и знает, как надавить на человека. Я очень надеюсь, что я не являюсь его экспериментом. Но я точно знаю, что не могу встречаться с парнем. Я просто не могу ни с кем встречаться. Я слишком долго убеждала себя, что я маленькая для этого, что в итоге привело к тому, что я, даже будучи уже не ребёнком, всё равно не могу преодолеть этот возрастной барьер. Вот так фокус. И он ломает во мне это убеждение. Из-за чего ломаюсь и я сама. — Ты слышишь? — вырывает меня Дориан. Кажется, я ушла в себя намного глубже, чем предполагала. Это меня пугает ещё сильнее, если это вообще возможно. — Нет, извини. Голова немного не тем забита сейчас. Говори и иди, Дориан. Мне очень сложно сейчас думать. Я не хочу ничего. — Тима взбесился из-за тебя. Он сказал, что это для него катализатор заболевания. Я уже сказал, с детства ему поставили диагноз депрессия, и он был реально пассивным и абсолютно мрачным ребёнком. На жёсткие таблетки его не могли посадить, был маленьким. Антидепрессанты слишком мощные. В итоге лечили терапией, но не помогало. Короче, я не знаю, что произошло, но в один прекрасный день пассивность сменилась агрессией. Симптомы, чисто физиологические, оставались прежними: жар, раздражительность, покраснение глаз и всякое такое, это утром мы обсуждали. Но психически, он, наоборот, становился более активным и агрессивным. Он смог перебороть это, кажется, в девять лет. Но потом он что-то сделал, вроде, подрался серьёзно. Или его избили, и приступы возобновились. Он не хотел, чтобы родители знали, поэтому переживал эти периоды в одиночку. В соседних комнатах никого не было, и он долбился кулаками о стены лет с десяти или одиннадцати. Ломал мебель иногда дрался. Но не чаще остальных. Но в какой-то момент я стал его соседом. Ночью он забыл об этом, и стал дубасить стену, разделяющую наши комнаты. Я пришёл к нему, и мы подрались. Я по габаритам был больше и вообще, я занимался тогда боксом. Короче, мы избили друг друга сильно. И на следующий день он был спокоен как танк. А у меня был сотряс. На следующую ночь он пришёл ко мне с извинениями и всё рассказал. Он хотел, чтобы мы стали друзьями. В итоге раз в неопределённый срок я давал себя избить. Потом мы искали способы, чтобы он не меня колошматил, а успокаивался. Так и стали портиться наши отношения. Я много знал и пытался помочь, а его темперамент крепчал. Он боялся, что я расскажу Рите, но я молчал. В итоге мы окончательно перестали быть друзьями и стали врагами. Но притом в какой-то момент он вспоминает про дружбу, и я забываю про вражду. Как-то так. Так что в дни, когда у него поднимается температура и он психует, он приходит ко мне, громит что-то, потом мы убираемся, забываем обо всём. Но чтобы он сорвался так резко так, нужно что-то очень сильное. Что-то, действующее на него неконтролируемо. Он сказал, что это ты. Он сорвался из-за тебя. Я просто хочу, ты знала. Рядом с тобой он агрессивен, и ты в опасности. Вам не быть вместе, оставь это. И он тоже скоро забудет про своё увлечение. Ты делаешь его несчастным, а он тебя. Пойми уже это, Ксюш.       Я не успеваю ещё дойти до половины рассказа, а Дориан уже ушёл. Не знаю, то ли дело в моём состоянии, то ли в том, что я и так подозревала, но вопросов нет. Конечно, я хочу знать, почему он такой. И почему вдруг Дориан мне всё выложил. Но сейчас я хочу спать. Я просто валюсь с ног. За последний час произошло слишком много всего. Ложусь на подушку и проваливаюсь в сон.