До космоса и орбиты

      Тимофей натягивает шорты и остаётся без футболки. После того, что было в ванной, я только больше его стесняюсь. Знаю, должно быть иначе. Но у нас с ним всё ненормально. Я уже не сомневаюсь в том, что мы встречаемся. Не сомневаюсь в том, что хочу этого, но сомневаюсь, что смогу. Я всегда неопределённо относилась к отношениям. Так что, не знаю, как и быть. — О чём задумалась голая в моей комнате? Я второй раз спрашиваю уже. Твой мозг невероятно активен. — У Тимофея очень хорошее настроение, что случается не так уж и часто. — А у тебя, я смотрю, чувство юмора прям на высшем уровне? — Да. Это так, у меня улучшилось настроение, ты почти полностью моя, наконец ты меня не шарахаешься. Но я хочу больше знать о тебе. Так что колись, о чём думаешь, — подходя ближе и обнимая меня за талию, настаивает он. — О нас. Это достаточно острый вопрос, учитывая, что ты тут устроил. Вся школа меня искала, зачем? — понеслось. У меня много вопросов и мыслей относительно его поведения. И рассказ Дориана о Тиме меня только подкрепил в любопытстве. Сейчас я не чувствую себя подавленной, так что могу воспринимать информацию. Я отхожу от него и поворачиваюсь лицом. — Затем, что у меня была паника, а это моя школа. Моё королевство. И оно помогало найти их королеву. Ты слабо представляешь, как обычно здесь всё происходит. Но такая шумиха удивила только тебя. — Не надо романтичных метафор и цитат. Я хочу по делу. Ты так говоришь, будто так поступать в порядке вещей…когда ты меня увидел, ты был чертовски зол. Я видела это по глазам. Жгучим, карим глазам. — Само собой, я был зол. Ты болталась с этим Дорианом, после ночного отсутствия. Это неприятно, знаешь. — Почему ты так относишься к Дориану? Что не так? Просто ревность? — Тимофей не знает, что Дориан мне рассказал про их неоднозначную дружбу. — Он слизняк. Уверяю. Он не хороший человек. Просто я пока не разгадал, что именно в нём такого. — Всё ещё неубедительно. — Тебя никогда не удивляло, почему он носит только тёмные цвета? — Тимофей, ты серьёзно судишь о человеке по цвету его одежды? — неужели Тимофей настолько поверхностный? — Нет. Но да. Ты знаешь, что цвет одежды часто, я не утверждаю, что всегда, но многое говорит о нас? Только не так, как ты подумала. Не в смысле «чёрная одежда — чёрная душа», нет. Знаешь, почему подростки часто носят чёрную одежду? — Думала, потому что они депрессивны… — Не совсем. Иногда это говорит о желании человека сгладить углы. Внутри много неразрешённых чувств, мыслей, эмоций. И чтобы как-то уравновесить это подросток надевает тёмную одежду. Чтобы не быть маяком для лишнего внимания. Разумеется, это только теория, о зачастую рабочая. Или мимика. Бывают люди, у который не особенно развиты движения и мимика, они кажутся немного роботами. У тебя не было ощущения, что у Дориана непостоянная мимика? Что иногда он абсолютно непроницаем, а когда выражает эмоции, то это кажется неестественным. — Я на секунду задумываюсь, но не даю Тимофею подтверждения, иначе он сгнобит Дориана. — Я не говорю, что он сделал что-то плохое, но он точно способен на импульсивные поступки. — А ты не способен? — Я способен. Но я этого не отрицаю. А ещё Дориан разговаривает сам с собой. Это странно. — Я тоже. Все люди это делают. — Не все люди дают имена своим альтер-эго. — А мне кажется, что ты заигрался. Дориан помогал и мне, и Рите, попробуй с ним поговорить честно, и попробуй не быть так строг ко всем. Тимофей подходит и обнимает меня. Проходит минуты три, Тима всё ещё обнимает меня, но это скорее похоже на оковы, чтобы я не смела от него отходить. Он сцепил руки за моей спиной, и я слишком близко к нему, чтобы быть злой. Он задавливает меня. — Отпусти меня. — Нет. Говори всё так. Так ты объективней. — Нет. Так я говорю только то, что навеивает мне любовь к тебе. — Любовь ко мне теперь часть тебя, а значит это и есть твоё мнение. Реальное мнение. Что касается Серых…но я и правда не хочу его ни в чём винить. Просто предчувствие. Но я попробую относиться мягче. И снова у меня какое-то неоднозначное восприятие всего этого. — Я не хочу, чтобы это оказалось игрой. Чтобы это было чем-то нереальным и так далее. — Опять ты про это? Ксюш, с чего такое недоверие? Даже мне понять сложно. Боже, я обычно раскусываю людей. Их страхи, сомнения, привязанности. Но с тобой так сложно разобраться. Я просто не понимаю, откуда такие мысли. И это сводит меня с ума! — Я не знаю. Я тебя люблю и не хочу ссориться. Подумаю об этом обо всём как-нибудь потом. — Есть ещё вопросы, не касающиеся твоих глупых опасений? Нет. Хотя, да. — Да. Про утро. Вчерашнее. Про твои разговоры с Дорианом и всякое… — я не знаю, как договорить. Я же знаю больше, чем мне полагается. — Я хорошо знаю этого засранца. Он тебе уже и так всё рассказал. Вопрос только в том, насколько всё. — Он рассказал, что у тебя какие-то там депрессии, и что ты его бьёшь. — Ха, а он забавно всё перефразировал, — расцепляя руки, говорит Тима. Он отходит от меня, что разрывает нашу связь. Он садится на край кровати. Я вспоминаю, что всё ещё в полотенце. Беру из шкафа футболку Тимы и натягиваю трусы. Иду к нему. Он не смотрит на меня. Кажется, тема его заболевания действительно острая. Но он не стал отвергать вопрос. Я сажусь к нему на колени и беру лицо в руки. — Если не хочешь говорить, то не надо, — вообще-то, это значит, что он засранец, потому что я всегда всё должна рассказывать, а он нет. Но давить на него тоже не надо. — Хочу, — спустя с минуту говорит он. Его руки аккуратно ложатся на мои бёдра и прижимают моё тело ближе. — Устраивайся поудобнее, я начинаю свою скорбную повесть, — точно также говорила я про себя. — Ты не гувернантка, а я далеко не Рочестер. Так что без литературного подтекста, психолог. — Хорошо. Но всё равно. Тебе удобно? — А тебе нет? — Мне очень удобно, — шевеля подо мной бёдрами, говорит он. Я немного отстраняюсь, но остаюсь сидеть так. — В общем. Мне было шесть лет, когда я стал умнеть и замечать за отцом шероховатости поведения. Он стал позже приходить домой, начал шуметь по вечерам. Мама моя тоже не идеал, но во всяком случае, она заботилась о семье. А отец завёл любовницу. Я об этом узнал позже. Но это абсолютно в его духе поступок. Мы жили тогда в большом доме. Моя комната и комната Риты находились на втором этаже, а родительская — на первом. Отец просто обожал Риту. Она была для него чем-то неземным, дарованным Богом. Меня он тоже любил, во всяком случае, мне так казалось, но любимчиком я не был. Однажды я увидел маму в слезах. Мне было не важно, почему она плачет. Будучи шестилетним ребёнком, я безумно хотел быть злым. Ненавидеть кого-то. И я нашёл объект ненависти. Отец. Но моя ненависть заключалась в дикой замкнутости. Я молчал, ничем не интересовался, ничем не занимался. Единственной, с кем я нормально мог говорить, была Рита. Ожидаемо, что ж уж, мы с ней всё детство бок о бок. Так что отец часто бесился, что я такой молчун. Один раз я проснулся от того, что на кухне что-то разбилось. Выскочил из комнаты. У лестницы стояла Рита и смотрела вниз. Она всего на год старше, но всегда была в тысячу раз смелее и умнее меня. Я всегда ей восхищался. Она просто стояла. Когда заметила меня, то схватила за руку и отвела к комнате. Но я вырывался. Я уже слышал голос отца, явно злого и нетрезвого. Рита тогда сказала фразу, которую я вспоминаю часто. Она сказала: «Никогда не лезь туда, где возникают конфликты тех, кто сильнее». И именно это я так часто делаю. Короче, я послал Риту подальше и рванул вниз. Папа никогда не бил маму. Ни разу на моей памяти. До того дня. Он замахнулся на неё. Я схватил его. Он был шокирован, потому что считал меня тюфяком. Думал, я не смогу обрести силу духа и прочее. Он начал смеяться, и во мне что-то переломилось от этого пьяного смеха. Он нагнулся ко мне и сказал какую-то пакость, которая меня взбесила. Что-то про то, что я ничего сделать ему не смогу, только более «изысканно». А я ударил его в нос. Но он ударил в ответ. Он ударил меня по уху, и я влетел головой в стол. Отец не унялся бы. Он был просто разъярён. Но Рита встала между мной и им. Она знала, что её папа не тронет. Так и случилось. Но я больше не хотел тихо ненавидеть. Я хотел кричать об этом и бить людей. Мне понравилось ударять отца в нос. Короче, потом меня таскали по психологам. Мать ещё была с отцом. А потом они разъехались. Рита уехала с мамой, а я остался с отцом. Потом Рита приехала к нам. Так я стал злым. Так я стал бить стены и людей. Ну а Дориан. Он был идеальным другом-грушей. Недолгое время. Меня долго диагностировали, ставили разные диагнозы, но я никогда не был стабильным психически ребёнком и боюсь, что, став взрослым, всё ещё буду…трудным. Чаще, если мне приходится говорить о диагнозе, я говорю РПВ, расстройство прерывистой вспыльчивости. Я пил таблетки, ходил на терапию, но это сильно мешало жить. Мне хотелось быть нормальным, а не вечно подавленным из-за лекарств. Я бросил их принимать и начал справляться иначе, — Тимофею сложно об этом говорить. Он всё время смотрел в стенку, и мимика была нулевой. Будто он готовил этот рассказ заранее. — Драки? — Есть два пути: делать больно себе или другим. Я делал и то, и то. Не совсем понимаю, как тебе рассказать всё остальное. — И не надо тогда пока. Я тебя люблю, — повторяю я. — Я тебя люблю. Больше всего на свете, — откровенно замечает он.