До космоса и орбиты

      — Ксю, — голос Риты медленно возвращает меня к реальности, к которой сейчас я бы очень хотела вернуться. — Ты плачешь? Эээй, он выкарабкается. Всё будет в норме. Обещаю, — сколько прошло времени с тех пор, как я уснула. Стоп, где я лежу? — Ты в гостиной комнате. Ты чего такая потерянная? — голос Риты тише, чем обычно, но всё такой же дружелюбный и родной. — Где Тима? — я с трудом произношу эти слова. Голос больше похож на скрип плохо смазанных дверных петель. — В реанимации. Ты не помнишь ничего? — Что я не помню? — Ксюш, Тиму переводили в другое отделение, ты первая к нему бросилась, хотя нельзя было. Ты так кричала… — Ого, — я не помню. Хотя я хотела бы помнить. Но реально не помню. Так дико не помнить что-то их своей жизни. Кошмар.       Иногда, конечно, в метафоричном смысле, мы падаем на дно. И когда нас затягивает пучина тёмных и злых мыслей и поступков, а мы сопротивляемся, стоит перестать бороться. Мы упадём на дно. И тогда сможем оттолкнуться от твёрдого и надёжного полотна надежд. Именно так мы решаем большинство «нерешаемых» проблем. Дожидаемся дна. Я дождалась.       Эти сны о смерти Тимофея, мысли о губительном влиянии, мысли о несовместимости и первые пошлые мысли, который возникали у меня, когда я смотрела на его тело, прикрытое лишь больничной рубашкой… В общем, я достигла дна, и сейчас всплываю. Мы оба.       Вечером того же дня всем сказали ехать по домам, но я не захотела. В школу надо послезавтра. Так что ночь я решила провести с ним. Его перевели в палату. Всё обошлось. Как оказалось, Рита и Дориан просто слишком драматизировали произошедшее.       Два раза заходила милая медсестра проверить капельницу. Тимофей побледнел, но на лице и руках, там, где можно увидеть, нет побоев. Я расспросила эту самую медсестру о его состоянии. Что можно, а что нельзя. Она сказала, что все врачи просто лишний раз перестраховались. Всё это не так серьёзно. Пуля прошла не очень удачно, но какая пуля может попасть удачно, верно? Но всё получилось более, чем успешно. Но вот с выздоровлением дела обстоят иначе, постольку антидепрессанты Тимофея имеют сильное действие, это всё сказалось губительным образом. Многие процессы организма изменены, как это будет действовать с теми препаратами, которые ему надо принимать сейчас, пока до конца не ясно. Зачем он так много принимал их? В драке он тоже не сильно пострадал. Его два раза ударили по груди, из-за чего сердечный ритм сбился, а потом Тима упал, на несколько секунд лишился возможности дышать из-за мышечного спазма и болевого шока. Так что сейчас его здоровью ничего не угрожает. А все эти разговоры про кому — просто шум. Но дыма без огня не бывает… Так ведь?       На эту неделю сердечный ритм будет отслеживаться, но не потому, что сердце пострадало от пули, а потому что из-за лекарств (как оказалось, Тима сильно перебарщивал с дозами и мешал всё с алкоголем, что запрещено) сердце немного подпортилось, как и печень, и одну неделю Тиме надо побыть в больнице. А потом его, возможно, выпишут, с условием соблюдения определённого режима. У Тимофея останется шрам от ранения, а сейчас на груди довольно большой синяк.       Я вся измоталась, и медсестра, Дарья, принесла мне плед и подушку.       Я провела всю ночь с Тимой. Утром ничего не поменялось. В себя он не пришёл. Если я плохо сплю ночь, то по пробуждении у меня ощущение нездоровости. Я выхожу из палаты в поисках буфета или автоматов с едой. Натыкаюсь на автомат с кофе и беру себе эспрессо. Благо у меня есть мелочь в сумочке.       Возвращаюсь в его палату сонная и уставшая. В последнее время диапазон чувств, испытываемых мной, колоссально велик. Усаживаюсь в кресло и глубоко вздыхаю. — Ну и что же тебя дёрнуло ехать с ним в бар, дурак?! — мой голос тих, но полон отчаянья. Они же не ладили, а тут рванули в бар. Так он ещё и жизнь Дориану спасает. — Ты и дёрнула, — он очнулся! Он говорит тихим хриплым и жалким голосом. Сердце просто сжимается. Я подскакиваю со своего места и подхожу к кровати. — Привет, — я улыбаюсь почти готова заплакать. — Привет, — он сжимает мою руку. Выглядит неплохо. Просто немного заспанным. Он всегда великолепен. — Мне надо в туалет, детка. Позови там кого-нибудь, — я немного мнусь, а потом выхожу в коридор. Там медсестра говорит, что сейчас разберётся со всем и заходит в палату. Я не решаюсь зайти туда. Спустя минут пять-шесть Дарья выходит из палаты и улыбается мне. Я захожу за ней и Тима уже привстал и полусидя лежит на кровати. Здесь они регулируются. — Как ты? — Жив. — Ужасный ответ, учитывая обстоятельства. Какого ты поехал с ним в бар? И мне не сказал, — приборы начинают пищать интенсивнее. У него участился пульс. — Крошка, я хотел немного ближе поговорить с ним. Ты же просила меня смягчиться. Ну вот. — Если бы я у тебя шоколадку попросила, и ты бы купил, это одно. А так! — Я привык к широким жестам, — сразу после этой фразы в палату заходит врач и медсестра. — Доброе утро, Тимофей Евгеньевич. Как вы себя чувствуете? — голос у врача громкий и звучный. С таким голосом на сцене бы ему выступать. — Готов к труду и обороне, — сжимаю руку Тимы, потому что не надо грубить врачам. — Это превосходно. Давайте-ка перейдём к осмотру.       Меня тактично просят покинуть комнату, и я нехотя удаляюсь. Там осталась эта Дарья. Он сейчас будет его осматривать. Фу!       Спустя какое-то неопределённое время все выходят, и мне снова разрешают его навестить.       Я пишу Рите и Славе, что он пришёл в себя, но они наверняка спят. Тима смотрит на меня с улыбкой. Абсолютно мне непонятной. — Что пялишься? — Ты боялась, да? Ты переживала за меня? — Коротков только что вышел из серьёзной передряги, а он тут радуется тому, что я переживала? Да он чёртов псих! Я с ума чуть не сошла! — Боялась ли я? Конечно. Да ты чёртов придурок, как ты мог так поступить! Геройствовал он! А что, если бы ты не отделался так легко! Что бы стало с Ритой, с твоими родителями, Славой! Со мной?! Издеваешься надо мной, да? Ты просто чёртов уродец, которому ужасно повезло! — я истерю, я очень громко разоралась. Но это всё эмоции. Меня почти трясёт. Я пытаюсь прийти в себя. Мне необходим самоконтроль, который я утратила с появлением Короткова в моей жизни. — Я тебя люблю, Ксюша. Очень сильно, — я смотрю в его искренние и такие чистые карие глаза. Они не лгут. Я не могу сдержаться, подхожу и целую его. Во рту неприятный привкус болезни, но мне певать. Он просто мой. Со мной. Жив. — Я обещал жить ради тебя. Я видел тебя, пока был без сознания, — я прикидываю палец к его губам. Я не хочу слышать ничего такого. Я просто хочу привыкнуть, что он жив и рядом. — Я люблю тебя. Тимофей. Но просто не понимаю, за что ты свалился на меня.       Тима улыбается. Я бесцеремонно ложусь на кровать и прижимаюсь к нему всем своим телом. Вдруг понимаю, что мне было холодно всё то время, пока не оказалась рядом с ним. Тимофей приобнимает меня здоровой рукой, я стараюсь не травмировать его лишний раз.       Всё обошлось. Он жив. Мне снова тепло.