До космоса и орбиты

      Я дома уже почти семь часов. Стоило бы рассказать обо всём родителям, попросить отвезти меня к врачу. Вдруг со мной всё же что-то сделали, так вдобавок ещё и заразили чем-то. А вдруг я беременна? Но я не сказала, потому что…стыдно.       Стыдно, ведь их дочь, которой они всецело доверяли, уехала и пошла вразнос. Стала встречаться с парнями, гулять ночью по улицам, ездить в ночные клубы, принимать наркотики и целоваться. Вот я и довела себя до той ситуации, в которой оказалась.       Я накинула платок на шею, чтобы синяков не было видно. Мама меня долго и крепко обнимала, распереживалась из-за повреждённой губы. Я соврала. А что мне ещё оставалось? Я выдумала историю, будто на уроке физ-ры упала и ударилась о железный тренажёр. Мама жалела меня, а папа негодовал, выясняя, куда же смотрели учителя. Я улыбалась, терпела обнимания и расспросы. В метро в туалете я накрасилась, потому что моё бледное, испуганное лицо, которое, вдобавок ко всему, ещё и с синяками, явно не добавило бы правдоподобности моей истории. Аппетита нет, но если я откажусь, то вопросов и непонимания будет только больше. Я впихиваю в себя тарелку щей и кусок яблочного пирога и, как только родители уходят на первый этаж, несусь в туалет и прочищаю желудок. Горло сводит от постоянного давления, голова трещит, глаза выдавливаются из орбит. Кое-как доползаю до душа и залезаю в ванную. Горячая вода, от которой краснеет кожа, лишь немного успокаивает нервы. Я отключила телефон, желая отгородиться от любого влияния окружающего общества.       В своей комнате встаю перед зеркалом и рассматриваю себя. Шея — ясно, тут следы будут ещё долго. Как-нибудь разберусь. На плечах тоже есть синяки. Плавно провожу пальцем по красновато-синим отметинам и ощущаю железные когти Дориана.       Как я в такое вляпалась? Неужели с самого начала Тимофей был прав, а я слепо очаровалась глазами зверя? Надеваю толстовку, клетчатые пижамные штаны и залезаю под плед и одеяло. Мне холодно, но в то же время под кожей чувствуется какой-то зуд, жар, словно тысячи муравьёв нашли там мёд. Я стараюсь не чесаться и не царапать себя, но это невыносимое ощущение — желать сбросить кожу. Как змея. Будто Дориан заразил меня. Твою мать…       За всё это время я несколько раз пыталась выключить свет, уснуть или хотя бы не думать о произошедшем, но нет, всё тщетно. В темноте, закрывая глаза, я вижу только два бледных змеиных глаза, которые беспощадно приговаривают меня к смерти. Слёзы сменялись истерическим смехом, смех — безразличием, а оно превращалось снова в слёзы. К утру я полностью истощена.       Уже в пять утра слышу шум на кухне. Мама проснулась и готовит завтрак, а я всё ещё не могу унять дрожь в теле после вечернего приступа рвоты. Проверяю сообщения на телефоне. Всё, что прислано в социальных сетях, проходит мимо, а вот почту я решаю открыть. Письмо от классного руководителя с просьбой быть сегодня на презентации в кадетской форме. Мало того, что мне придётся публично выступать и справляться с катастрофическим волнением, болью в голове и разбитым сердцем, так ещё делать это в неудобных кителе и юбке. Чёрт.       Начинаю одеваться. Выплывает ещё одна проблема: воротник рубашки недостаточно высокий, будет слишком сильно видно следы насилия, а отвечать на вопросы об этом я не хочу. Решаю перейти к радикальным мерам, и нет, это не тональник. Он только испачкает воротник, а свою функцию не выполнит. Под рубашку поддеваю водолазку. Надеюсь, не будет большой проблемой такая вольность.       Поправляю аксельбант и берусь за макияж. Тщательно продумываю каждую деталь, потому что сегодня мне стоит быть безупречной, тогда интереса к моей личности будет не так много. А ещё придётся воспользоваться помадой, потому что губа выглядит более, чем плохо. Делаю акцент на глазах, синяки под которыми не скрыть даже консилером. Родители замечают мой изнеможённый вид и интересуются, точно ли я пойду в школу, но если я просижу дома весь день, точно расцарапаю свою кожу и лицо. У входа в здание меня встречает Илья, который тоже только вернулся из своего путешествия. — Хреново выглядишь, — говорит он. Тактичность — не его конёк, зато он чаще всего честен. Я не обнимаю Илью, потому что не способна пока на близкий физический контакт с парнем, но кажется, будто, если я буду громче снаружи, мой внутренний голос и зуд утихнут, а потому мы с Ильёй активно обсуждаем прошедший месяц, подмечаем новый цвет стен в коридоре на втором этаже и обновлённую причёску завхоза.       День у нас исключительно информативный. Моя задача — провести презентацию школы, в которой побывала, ответить на вопросы и пойти домой. Я справлюсь. Справлюсь.       Первый урок у моего класса — история. Я решаю заглянуть к ним, хотя моё месячное отсутствие почти никого не смутило. Одна одноклассница обрадовалась моему возвращению, потому что мы вместе сидим, а одной ей скучно. Остальные же просто сказали «привет» и продолжили заниматься своими делами. На втором уроке у нас начинается эта линейка. С 9:30 до 10:00 официальная часть. Затем представление каждой школы по часу. Начало с перерывом в полчаса. Я начинаю в 11:00. В 10:30 будет представлять Татьяна Александровна, она представляет Центр Педагогического Мастерства в целом. А точнее, рассказывает об общей структуре. Затем я и Илья. Ещё от нашей школы ездил Рома Дмитриенко. Он представляет школу журналистики. И, на мой взгляд, у него самое интересное. Он выступает в 12:30.       В 9:30 нам рассказывают о проекте принятия учеников из обычных школ в профильные. Потом нам вещают о том, какие мы везунчики и что это нереально сложно было устроить. В общем, как и всегда. Потом дети расходятся по своим аудиториям. Я в 316. Что парадоксально, ведь именно тут проходили дополнительные по литературе в том году, которые и привели меня в мир олимпиад. Михаил Евгеньевич проводил их исключительно для меня, потому что никто больше не ходил.       Я пыталась подготовиться к рассказу, но все планы рухнули, как только я начала продумывать структуру. В итоге я полагаюсь на импровизацию. Моё излюбленное. Да уж. Народ начинает подтягиваться, а я начинаю волноваться. Люди усаживаются, и я старюсь не смотреть на них. Меня раздражают глаза всех. Такое ощущение, что они знают обо всех моих проблемах и ошибках. В дверях появляется завуч. Этого мне не хватало. Надо ещё как-то обойти ту ситуацию с ответами на олимпиаду, которую, кстати говоря, я решила довольно легко и без ответов. На часах почти 11:00. Осталось всего две минуты. Я начну ровно в 11 часов утра. Пока мы дожидаемся всех, я смотрю в свой блокнот, чтобы изобразить занятость и сосредоточенность. Но внезапно кожу будто прожигают. Я буквально чувствую это…нет. Поднимаю глаза и натыкаюсь на болезненно знакомые глаза Тимофея. Он смотрит на меня так печально, как никогда не смотрел. Замечаю рядом Славу. Чёрт. Теперь мой рассказ будет осложнён. А что, если он пришёл сюда, чтобы подставить меня? Поставить в неловкое положение? И Слава с ним? Нет, это уже паранойя. Как они сюда попали? И зачем? Зачем?       На часах 11:01. Пора начинать. Делаю равнодушный вид. Этому я научилась за два с половиной года публичных выступлений в качестве премьер-министра ученического совета. Я справлюсь. Со всем. Я натягиваю улыбку и прячу все эмоции за неимоверно счастливым голосом. — Итак, дорогие гости, здравствуйте. Вы попали на презентацию школы, в которой я училась последние несколько недель. Это учреждение имеет гуманитарно-экономическое направление. — Социально-гуманитарное, вообще-то. С этого года официально изменены данные, — поправляет Тима. Чувствую, как начинаю краснеть. Он встаёт с места и подходит к доске. Решаю взять ситуацию в свои руки. — Дамы и господа, прошу поприветствовать президента этой школы, Короткова Тимофея. Он выступит сегодня в роли эксперта. Расскажет о подводных камнях обучения в этой школе, о которых я ещё не успела узнать, — вкладываю во фразу так много желчи, как только могу. Вижу ухмылку Славы. Он явно понял, что я хочу этим сказать. — Конечно, по просьбе Ксении, я сегодня согласился выступить для вас. Дабы составить полную картину. Ксюша, увы, не имела возможности понять всё. И объяснить на словах ей оказалось невозможным, — он вступает со мной в эту игру двусмысленных фраз. — Что ж, школа с социально-гуманитарным уклоном предоставила мне программу обучения по предмету «Литература». Обучение было профильным. По четыре пары в день. Иногда пары отличались нетрадиционной длительностью и формой проведения. Были достаточно неожиданные дисциплины. — Какие? — спрашивает кто-то с задней парты. — Например, психология литературы. Эту пару я посещал вместе с Ксенией, так как сам представляю профиль «Психология и социология», — быстрее меня отвечает Тима. Он выделяет моё имя каждый раз так, словно меня должно это задевать. Но это лучше, чем «Кей». — Вообще, было много всего. Обошлось без привычной математики. Но вот пары по физкультуре были. Обучение проходило в смешанном формате: как дети, приехавшие в рамках проекта, так и те, кто учился там изначально. Было познавательно, — двойственно говорю я. — А нагрузка большая? — спрашивает Татьяна Александровна, мерзкий завуч нашей школы. — Я ожидала большей загруженности. Я уже посещала выездные школы, поэтому представляла что-то вроде того: целый день занимаемся одним и тем же предметом, получаем домашнее задание и не имеем свободного времени. Но всё оказалось иначе. Обучение длилось разное количество времени, было много внеурочных мероприятий. Выпал даже период произвольных каникул. А вообще, пары и учеба — далеко не самое сложное в этой организации, — снова с намёком говорю я. — Вообще, наша школа максимально идёт навстречу ученикам. Даже если кто-то по какой-либо причине не может посетить занятие, он обязательно получает конспект урока и прочее. А внеклассные мероприятия вводят сами ученики. У нас много поэтических вечеров и разные этнические традиции. У нас празднуется Хэллоуин, причём с соблюдением всех традиций. Этот праздник запоминается каждому, кто на нём побывает, — он упомянул это, чтобы смутить меня? У него получилось. — Какие предметы казались самыми странными? — Психология литературы, — в один голос отвечаем мы.       Тима посмотрел на меня, и в сердце будто что-то выстрелило. Он невербально предлагает мне пояснить, почему именно это предмет. — Изначально я думала, что это будет моя любимая пара. Но с каждым разом я убеждалась, что это слишком запутанно и неоднозначно. Мне нравилось писать сочинения о психологии того или иного персонажа. Разбирать когнитивную психологию литературы. Сама эта вещь очень спорная. Но именно за счёт спорности меня и цепляло. — Но сочинениям приезжих учениц не хватало пониманий этого предмета. Они не имели такого опыта, как местные. И не всегда готовы были слушать то, что им говорят. Хотя, Ксения показала особое усердие в познании глубины внутреннего мира школы. Отдавалась буквально вся. Оставляю этот комментарий без ответа, но чувствую, что завелась. Этот спор меня безумно раздражает. — А как проходила социализация в школе? Чёрт. — С самого начала… — Позволь я, — тактично перебивает меня Тимофей. — Конечно. — Наша школа не первый раз принимала учеников в рамках проектов от департамента образования. Поэтому я, заняв пост, внёс предложение об адаптационной программе для учеников по обмену. Администрация школы поддержала инициативу. Этот выезд был особенным. На самом деле, я хочу сказать огромное спасибо вашей школе за такой талант, как Ксюша. Она отлично социализировалась. И, от части, это заслуга и наших учеников. Староста литературной группы уделяла большое внимание их адаптации и старалась отгородить от любого негативного влияния. Я же, в свою очередь, старался контролировать всё, что происходит во избежание последствий, — снова не без двойственности говорит он. — Ещё вопросы? — я стараюсь уйти от неизбежного продолжения разговора с ним.       Затем посыпались вопросы, в основном, к Тиме, и в основном, от девочек. Я мало кого интересовала. Задавали вопросы о плате за обучение, об экскурсионных программах, об обучении за границей. Спустя час мучений все стали выходить. Я поспешила покинуть кабинет со всей толпой, обойти школу и вернуться сюда же. Оставаться с Коротковыми я вообще не хотела. Мне было страшно даже думать, что мне скажут. Как мне будут терзать сердце. Но я не успела. — Кей! — послышалось откуда-то из-за моей спины, — Чёрт, извини, Ксюш.       Я медленно с измученным видом оборачиваюсь. Вся боль последних суток отражена в моих глазах. Я снова хочу плакать и точно знаю, что не сдержусь. Мне просто плохо. — Прости меня… — еле шепча, говорит Тимофей.       Я просто смотрю. Я не могу. Мне больно. Я не могу обижаться и не могу ненавидеть точно так, как и не могу любить. Всё стёрто? — Прости, — он подходит ближе. Я уже чувствую жар его тела. Это тело…       Я знаю, чего хочу. Я знаю, чего мне не хватало ночью. Я не могла уснуть, потому что, как сильно я бы не обиделась, я хотела его прикосновений. Как бы сильно меня ни бросало в дрожь от той попытки изнасилования, я всё ещё хотела Тиму. Его защиты, его тепла, его любви.       Он подходит и прерывает мои мысли поцелуем. Нежным и чувственным. Не как всегда. Он требовал только нежности. И не больше. Но требовать и не надо. Я хочу его губы. Хватаю его за шею и впиваюсь в губы сильнее. Если это прощальный поцелуй, я хочу его запомнить.       Дверь тихо открывается и закрывается. Полагаю, это Слава вышел. Спасибо ему за это.       Тима подталкивает меня к столу и усаживает сверху. Удобно устраивается между моих ног, а кадетская юбка натягивается и поднимается выше по бедру. Тима кладёт руку поверх края юбки и подталкивает её выше. Я хочу его. Но я в школе. На столе. В 316 кабинете. Что я творю? Но ведь Слава на шухере? Как я могу думать о таком?       Но все сомнения рассеиваются, когда Тима касается плеча. Там же меня трогал Дориан. Я отворачиваю голову. — Не здесь, — выдыхает Тима, прерывая поцелуй. — И не сейчас…       Эти слова отрезвляют, и я соскальзываю со стола. Отхожу подальше от Тимофея. Мы так давно не были близки, потому что он был в больнице. И как он чувствует себя сейчас? Выписали ли его? Как шрам? Как рука? Выглядит он хорошо. — Это значит, ты меня не прощаешь? — Почему ты прогнал меня, а сейчас заявляешься сюда? — У меня был приступ. Я однажды был в похожей ситуации, и мне было слишком сложно это проживать заново и… — Не повторять ошибок, — заканчиваю я. Интересно, о ком это он? Лукреция? — Да. Но это сильный удар. А если учитывать, что я провёл последнюю неделю в больнице, моя раздражительность итак повышена. Таблетки мне не давали из-за того передоза. Я почувствовал, что становится жарко, и меня начали бесить даже слова из телека. Я боялся причинить боль, как уже сделал однажды…. — Но ты не сделал лучше. Уж лучше ты злой рядом, чем никакого тебя. — Нет. Как только я стал бы срываться, ты бы только страдала психологически. Это доказанный факт, не спорь. А так ты смогла побыть дома и подумать. Это тоже необходимо. Тебе нужно было личное пространство после…всего.       Он прав. Я не хочу этого признавать, но, наверное, изоляция от противоположного пола пошла на пользу. Но я всё ещё не знаю про ту драму, о которой он говорит. Точнее, я знаю очень мало. — Простила? — Да, наверное. Но… мне было плохо без тебя ночью. Мне просто было плохо. — Мне тоже, детка. Мне тоже… — он снова подходит ко мне и привлекает в объятия. Такие приятные, о каких я только могла мечтать…