До космоса и орбиты

      На озере очень красиво. Морозный воздух бодрит, но одновременно с этим и дарит успокоение, какую-то иллюзию контроля. Деревья практически голые, однако некоторые ещё держат наряд, ослепляя яркими оранжевыми или красными всплесками. К озеру (пруду) ведёт небольшая тропинка, спуск достаточно крутой и сводится к мостику. Деревяшки, из которых он сбит, уже прогнили, а потому Тимофей просит туда не ходить. Он рассказывает, как они с Ритой купались в озере два года назад. Он так мило смущается, когда признаётся в том, что испугался ужа. Мы держимся за руки, я тесно прижимаюсь к плечу Тимы, чтобы чувствовать не только нотки приближающейся зимы, но и мотивы вечного счастья. У Тимофея тёплые руки, которые не дают моим замерзать. Меня это немного напрягает, принимая во внимание то, что его температура тесно связана с наступающим приступом агрессии. Но я, пожалуй, не буду думать о плохом. — Нам надо друг друга лучше узнать. Мы совсем не говорим об обыденном. Какой у тебя любимый цвет? — неожиданно спрашивает Тимофей. Но я полностью с ним согласна. В телесном плане мы познали друг друга достаточно, а вот в плане каких-то интересов, знаем плохо. — Ну, это сложный вопрос. Зависит от настроения. Но вообще, вещь цвета марсала или сливового цвета точно найдёт местечко в моём гардеробе. Люблю вещи пастельных оттенков. Бежевые, розовые. Ещё мне нравится сочетание зелёного и белого. Но абсолютный фаворит, на удивление, серый. Ничего не могу поделать, но для меня серый цвет имеет особое значение. В начале этого года пристрастилась к черному, этот цвет хорошо прячет меня от толпы. Ну а твой любимый цвет? — Я люблю разные цвета. И они все сложными словами называются, не знаю, как их по-простому описать, — Тима многозначительно бросает взгляд в мою сторону. — В смысле? — Ну, я люблю цвет, который называет «Глициния». Очень нравится такой оттенок. Нравится винно-красный оттенок, болгарский розовый, терракотовый, кордованский, арлекин, ламантин. Но если в общем, то я люблю фиолетовый и красный. — Ты думал меня впечатлить своими сложными словами? Я разочарую тебя, мальчик, но я представляю себе все эти цвета, — я улыбаюсь, потому что мне нравится эта простота общения. Боже, да я внутри просто разрываюсь от восторга! — Да? Опиши тогда ламантин! — Это серый оттенок с отливом лазурного и сиреневого. Арлекин — зелёный, иными словами. Просто чуть ближе к болотистому, кордовансикй похож на терракотовый. Это что-то близкое к кирпично-красному. А болгарский розовый больше похож на винный, чем сам винный. Я знаю оттенки, парень. — Многозначительно говорю я. — Ты никогда не разочаровываешь. Откуда всё это? Столько знаний в твоей юной голове… — Не зазнавайся, я всего на два года младше! Ниоткуда. Я просто буквально в сентябре проводила социальный опрос для проекта, брала случайные цвета из Яндекса… — смеюсь и останавливаюсь на месте. А это было забавно! — Ну а ты? Для парней отличать такие цвета удивительно. Откуда? — Во-первых, что за сексизм? А во-вторых, отец возил меня и Риту в Италию. Рите исполнялось четырнадцать лет. Тогда много всего пришлось на её долю, вот папа и повёз нас подальше от всего. Там он повёл Риту к знакомому дизайнеру, который работал тесно с моделью Тайрой Бэнкс, это известная американская… — Я знаю, кто это. Смотрела «Топ-модель по-американски»! — перебиваю я. — Сколько пыла…ладно. В общем, нас потащили в какой-то дом моды. Рите шили костюмы на заказ, какие только пожелает, а я сидел и смотрел, как она примиряет себе всякие оттенки. Ну и увлёкся чтением разных ярлычков. Тогда Тайра начала мне рассказывать, что в своё время каждый дизайнер считал обязательным разработать свою палитру. Нет никакого смысла и в половине названий. Просто чокнутые дальтоники решили, что это вот такой вот цвет. — Погоди, ты знаком с Тайрой Бэнкс? Лично? Ты сейчас серьёзно? — А если я скажу, что я с Мадонной знаком, поверишь? — Нет! — кричу. Не может быть! — Ну и правильно, с Мадонной не знаком. А вот Бэнкс –да. Но я видел её всего два раза. Она реально искренняя и уверенная в себе. Такая же, как и на экране. Так что, по сути, ты тоже с ней знакома. — Вау, — у меня нет других слов. Так странно осознавать, что он видел в жизни так много, что он так часто бывал в уникальных местах, а я за свою жизнь повидала так мало. — Тогда я подумал, что хочу отличать все цвета мира. И тогда научился всё это делать. Но мне далось это с трудом, я даже себе экзамены устраивал сам. Просто захотел и сделал. Это так у меня всегда. Поворачиваюсь к Тиме и целую его. Как так вышло, что он любит меня и является самым умным парнем в моей жизни? — Тебя так впечатлила моя любовь к оттенкам всего мира? — Типа того. Ну, давай, я хочу ещё поговорить. — Какие книги тебе нравятся? — Это скучно, ты уже говорил на эту тему со мной, — протестую я. — Кстати, давай продолжим обсуждение «Гордости и предубеждения»? — я вспоминаю самое начало наших с ним притирок. Тот урок Психологии литературы, когда он начал придираться к моему анализу. — О нет, я и без того зла на тебя. Ты мешал мне рассказывать! И был пьян! — Я хотел тебя побесить, но вообще-то, я полностью согласен с твоими размышлениями. — Оно и видно. Расскажи про свои книги. Ты так и не защитил тогда свой анализ. Что ты готовил? — Я много читал Кинга… Я подготовил анализ двух произведений. В итоге ни одно не сдал. Я не мог их дописать нормально, о тебе думал. Это чистая правда. Два моих любимы произведения: «Под куполом» и « Бессонница». Хотел их проанализировать, но вот не смог. — «Под куполом»? Такой сериал же есть? — Да, он по мотивам произведения, — коротко поясняет Тима. — Я не знала. Ну, сюжет ясен. Люди остаются под куполом и начинают выживать, и почему же оно одно из любых? — Сама подумай: люди оказываются в изоляции от мира, каждый там теряет свой статус и начинает жить почти с нуля. Меняется власть. От честных, казалось бы, граждан, она переходит к тем, у кого есть сила. Психология поведения человека — моя любимая тема. Поэтому произведение я часто читаю и перечитываю. Каждый раз замечаю что-то новое. — А «Бессонница»? О чём там? — Там про пожилого человека, который теряет жену и почти перестаёт спать из-за горя. Ему начинает видится всякое, но, само собой, это Кинг, всё очень мистично и кроваво. Но мне понравилась тема бессонницы. У меня была бессонница однажды, не долго, я всего неделю не мог спать, но для меня это было очень страшно. Я терял связь с реальностью и не отличал некоторых вещей. Так что меня просто зацепило, — вот теперь мне нравится этот диалог ещё сильнее. Тима рассказывает о себе. А для меня любая мелочь ужасно важна. — Интересные подробности твоей жизни. — А как долго ты не спала? Каков твой рекорд? — когда Тимофей задаёт этот вопрос, я никну. Говорить о том периоде не очень хочется. — Я…почти месяц не могла спать. Я спала, часа по два дремала, но цельного сна дольше пяти часов не было. Потом у меня начались проблемы со здоровьем, мне прописали лекарства, которые привели в норму мой режим. — А причина? — Ты первый. Почему не спал ты? — Маму тогда положили в больницу. У неё был выкидыш, она потеряла много крови, а потом у неё был инсульт. Всё это время Риты не было, она была в Финляндии по программе обмена, у отца был медовый месяц с новой женой, а я был с мамой. И ещё был её…кавалер. Было очень тяжело. К смерти отца я бы был готов, а вот мама — другое дело. Пусть она не была идеальной, тоже совершала ошибки, и я, и Рита чувствовали, что она нас любит. А вот с папой такого не было никогда. Теперь ты. — В моей семье всегда были животные, и к боли от потери питомца я, в той мере, в которой вообще возможно, привыкла, но одно дело, когда он умирает, а другое — пропадает. Пёс исчез под новый год, а жить в ожидании чуда очень сложно. Страшно, когда сосед приходит и говорит, что видел на дороге какую-то дохлую собаку. И вот, ты бежишь, и не до конца понимаешь, чего хочешь больше — чтобы это был он или нет. Я была ещё ребёнком совсем и очень близко воспринял к сердцу его уход. — Мне жаль, детка. — И мне. Ещё не спала из-за ссоры с подругой. Мы с ней…у нас специфические отношения, так что да, было сложно. — Сон — это то, чем я готов пренебрегать только ради секса с тобой. Но потом я просто подольше повалюсь в кровати. Честное слово. Ненавижу недосып. — Смешно. Но я тоже не люблю не высыпаться. Хотя для меня это далеко не самое страшное. — Чего ты боишься больше всего? — какой интересный вопрос. Потерять Тимофея, вот, чего. — Я не знаю. Это сложно и долго. Если слёту, то одиночества. Помню, мне приснился сон, и я проснулась чуть ли не плача. Я чувствовала такое ужасное опустошение. И мне было так тяжело. Мне редко снятся такие эмоционально значимые сны. И поэтому они сильно на меня влияют. — Расскажи, что за сон? — Тимофей крепче сжимает мою руку и внимательно рассматривает моё лицо. — Мир был на грани апокалипсиса. Был тайный бункер только для тех, кто обучается в школе. Так как это сон, логики нет, но всё же. Каждый мог выбрать с собой одного друга, чем спасёт ему жизнь. В общем, я не помню деталей. Но суть в том, что меня никто не выбрал. Все легко от меня отказались и только двое сожалели о том, что я умру. А я просто приняла их отказ от меня. Я видела, как за ними закрывается дверь. Я села в конце коридора на четвертом этаже, громко плакала, а потом всё стало очень светло. Очень дикий сон, и я прониклась им, долго думала. — Одиночество — это очень распространённый страх. Понимаю. Я бы тоже в первую очередь назвал это. А что ещё? — Тимофей так искренне стремится меня узнать. И абсолютно не знает, как это сделать. Кажется, мы с ним торопимся. Но эта мысль не задерживается в моей голове надолго. — Потерять тебя. Я боюсь потерять тебя, — я смотрю прямо в его глаза, которые сейчас кажутся особенно глубокими и таинственными. Я так не хочу всего этого, потому что это слишком глубокие для меня чувства. — Я не смогу без тебя, Ксюш. Я не смогу, даже если это так надо, я не смогу, — Тима прижимает меня к себе и крепко сжимает руки. О чём он говорит? Тимофей целует меня, так нежно и трепетно, что я просто таю. — Ты замёрзла: у тебя нос холодный. Пойдём в дом и заварим чай. А потом ещё поговорим, — как же я удивлена, что он предлагает говорить, а не целоваться. — Втянулся в разговоры? Наконец-то! — Не начинай… — Тима хватает меня за руку и тащит в дом. Но я обязательно должна тут погулять сама. Я люблю одинокие прогулки, они очень мне помогают понять себя. А мне это нужно, особенно сейчас.       В доме гораздо теплее. Я даже не замечала такого мороза на улице. Думала, сейчас ещё тепло. Хотя кого я обманываю, я в России и сейчас конец ноября.       Тимофей проходит на кухню и ставит чайник. Я сажусь за стол и наблюдаю за его плавными, но чёткими движениями. Он двигается как-то по-особенному. Он всегда так хорошо справляется с телом. Никаких лишних жестов. Хотя контроль — не его сильная сторона. Но ладно, он умеет управляться со своей тушкой. А вот я со своей не особо, хотя нет, я неплоха в движениях, просто на его фоне это выглядит не так. — Хватит думать! — резко и громко говорит Тимофей. — Думающие женщины — не твой типаж? — Женщины, которые слишком много думают — первыми теряют любовь. И остаются одинокими. Это истина. А я не хочу, чтобы из-за глупых размышлений ты стала сомневаться. Так что я предпочитаю тебя не думающую, — какой исчерпывающий ответ. И я снова восхищаюсь им. Он лучший, кого я знала за всю свою жизнь. И я так сильно привязана к нему, что практически вижу эти тросы, соединяющие наши сердца. Их не так легко порвать, а если и сделать это, то только вместе с огромным куском сердца. Тимофей ставит передо мной кружку с кофе и тарелку со всякими печеньями и прочими десертами. — Продолжим разговоры? — невинно спрашиваю я. Боюсь, что он не захочет говорить ещё. Он много спрашивал обо мне. О себе отвечал. Но всегда кратко и лаконично. Особо ничего не поймёшь. Только сомнений больше станет. — Продолжим. — Тогда я начну тебя атаковать. Как у вас проходят выборы президента школы? Хотелось бы узнать, что это такое в других школах. — Тима немного улыбается, и на лице сразу появляется выражение, которое показывает, что сейчас он вспоминает свою триумфальную победу. — У нас обычно проходит предвыборный месяц, а в конце месяца проходит тайное голосование. — И что же происходит в рамках этого месяца? — А ты любопытная. Первым делом кандидаты записываются. Но это надо сделать заранее, запись у нас двадцать шестого августа. Всем выдаётся бланк для сбора подписей. У нас в школе обучается семьсот двадцать шесть человек. Это если не брать начальное звено. Но там у детей своя иерархия. Мы обязаны собрать минимум восемь процентов подписей. Сдаём бланки до первого сентября. В первый день учёбы становятся известны имена кандидатов на этот пост. Третьего сентября все кандидаты представляют свою предвыборную программу. Устраивается пресс-конференция, где все участники отвечают на вопросы избирателей. Потом даётся две недели на съемку предвыборного ролика. Параллельно мы должны разработать и провести одно из мероприятий, указанных в программе. Мы можем проводить свои акции, выдавать промо-продукцию, что угодно. Обязательны дебаты, и обязателен вечер президента. В этот вечер действующий президент устраивает для всех кандидатов что-то типа проверки. Это всегда разные места и тематики. В один из годов это была вечеринка на крыше, и кандидаты должны были в конце спуститься по троллейному спуску. Мне понравился мой первый президентский вечер. Дол был хорошим президентом. Короче, у нас это первое грандиозное событие. — А что ты указывал в программе? — У нас есть определённый минимум, который мы должны выполнять. Обязательные собрания студенческих активов. От каждой группы по два представителя. Программа по социализации новеньких, это тоже моя инициатива. Разработка расписания тоже является частью наших обязанностей. Мы его составляем, и утверждает уже кто-то из старших. У нас есть что-то вроде парламента, есть свои валюты в школе. Ты не узнала и половины из того что есть…было, — Тима исправляется. Я понимаю, что сейчас произошёл госпереворот. Надеюсь, там не будет так, как вышло с Романовыми…или с Лоренцо Медичи… — У нас всё скучнее, — замолкаю, потому что обдумываю, стоит ли задавать вопрос, который меня так мучает. — А что сейчас с Дорианом? Тима молчит, глубоко вдыхает, а я трепливо жду, когда он удовлетворит моё любопытство. — Он признан психически больным. — Тимофей не намерен продолжать. Что же, пусть так… — Какое событие было самым сложным в твоей жизни? Что причиняло тебе боль или задело больше всего? — я пугаюсь такого вопроса, с чего бы ему задавать их? Я просто смотрю на Тиму, потому что понятия не имею, как мне ответить. — Я просто хочу знать, чтобы уберечь тебя. И мне интересна твоя душа. — Ну, ладно, — я вдыхаю и продолжаю. — Я всегда отрицала боль. Каждый раз, когда мне становилось больно до слёз, когда мне хотелось сойти с ума, убежать или исчезнуть, я убеждала себя, что я просто придумала себе. Я не могу унять слёз и боли. Но это надуманное… Глупо, да? — Ты просто сильная. Не многие могут себе такое позволить. Обычно, когда человек уже плачет, то не может начать думать, что плачет без причины. Но всё же это общий ответ. Что было самым сложным? — Конечно, боль мне причиняли и смерть кого-то из родственников, животных и ссоры. Но тяжелее всего я переживала неоднозначные отношения с людьми. Первым человеком, не считая сестры… Она в детстве любила мной манипулировать. Но она сестра. Она просто могла так делать… Та девочка, из-за которой я не спала, с которой всё сложно. Она много наговорила мне, обвинила в холодности, в безразличии. Говорила, что я робот, и что я слишком скучная. Справедливости ради, я тоже ей говорила обидные вещи. Но она задела меня, потому что сказала правду. Я очень резко из беззаботного ребёнка стала ответственной, сильной. В двенадцать мне уже казалось, что я всё знаю. Потому, когда в моей жизни появилась она, я так боялась. Она была частичкой хаоса в моём идеальном мире. Я её любила, сильно, но все эмоции были словно в тумане, пробирались через толщу отрицания. — Я закрываю глаза. Дело многих человеческих историй в том, что на словах они глупы, но в душе устраивают революцию. — Продолжишь? — заботливо спрашивает Тимофей. Да. Я много могу ещё рассказать. — Мы не общались с ней ровно 24 дня. И мне было плохо. Я будто выпала из мира на три недели. Каждый день на уроках я смотрела на неё. Я писала стихи. О ней стихи. Я была в своеобразной самодиагностированной депрессии. Я не могла нормально делать уроки. И именно тогда я познала такую хорошую вещь, как забытьё в работе. Мы поехали на межрайонную конференцию, и тогда я перестала думать о ней. В итоге, мы снова говорили. Потом снова ссорились. Это тянулось долго. Но сейчас всё вроде хорошо. Мы прошли огонь, воду и медные трубы, как мне кажется. И сейчас она ближе всех. Я люблю эту чёртову кареглазую малышку, — я начинаю смеяться. Я скучаю по Маше. — Ты так говоришь, будто была влюблена в неё. — Не исключено. Нас называли латентными лесбо-подругами, — лукаво говорю я. Хочу побесить Тимофея. — Не смешно. И всё? Она и всё? — Нет, конечно. Люди часто становились причиной моего гнева или боли. Но это было мимолётно. Меня доводили до дрожи из-за гнева. Но я уходила в учёбу, подготовку с головой. Научилась контролю. Самодисциплине. Жила по плану и расписанию. Мне так было действительно проще. Было очень тяжело в девятом классе. Меня сильно напрягали в школе. Я потеряла цель, мечту, которая связывала мой рассудок с реальным миром. Я находилась в моральном упадке очень долго. Я не могла нормально ничего делать. Добивала себя грустными и трагичными книгами. — А что с ученическим самоуправлением? — моё настроение резко ухудшается и становится похоже на грозовой фронт. — Да, это очень больное событие в моей жизни. Но оно сопряжено с потерей близкого друга и с переоценкой ценностей. Это было слишком резким поворотом в моей судьбе. Фундаментальной перестройкой, я бы сказала. Поэтому ничего конкретного. Но это то, о чём я ещё долго буду думать, глубоко вздыхая. — Это всё о боли? — Ты, Дориан и ваша школа — вот, что причинило мне больше всего боли. И предательство Дора было для меня шоком. Рано или поздно это начнёт меня пожирать, но пока есть ты, я не думаю о плохом. Ты лечишь меня, поэтому мне сейчас не вспомнить о боли. — Ты влюблялась? Прям сильно, надолго? — я резко краснею. Он знает про Славу, зачем давить на это снова… — Ответ да? — настаивает Тимофей. — Я переживала из-за парня, если ты об этом. И это было тяжело. Это был первый и последний раз, когда я всерьёз подумала о суициде, — и вдруг я жалею об этих словах. Очень жалею. Я помню, что кто-то однажды в его жизни умирал по собственному желанию. — Если ты погибнешь — я погибну. Но если ты не дай бог решишь сделать это сама, считай, что ты сделаешь это моими руками. Я не смогу пережить ещё один суицид того, кто мне безмерно дорог. — Тимофей говорит с дикой и нескрываемой болью. Это боль зажившей раны. Расскажет ли он мне полностью про того, кого он потерял? Я знаю слишком мало, но, кажется, будто очень хорошо понимаю. — Ну а ты? Расскажи про боль в твоей жизни? — полагаю, что её было очень много. — Уверена? Это рассказ на одиннадцать страниц текстом муравьёв, — Тиму смешит его подбор слов. Да и меня тоже. — Мне интересна твоя душа, — отвечаю я его словами, и он готовится рассказать. Я начинаю переживать, потому что знаю, как иногда сложно вываливать на кого-то дерьмо, которым не гордишься. — Я думаю, ты сама понимаешь, что быть выжившим неприятно. Её звали Есения…- Тима замолкает, видимо. привыкая к звучанию этого имени… — Чёрт, так редко говорю это имя, что ещё не привык к боли. — Если слишком тяжело… — но меня перебивает Тимофей. — Ты первая, с кем я бы хотел о ней поговорить. Правда, Ксюш. Мы с Сеней…не думаю, что могу говорить «мы». Я и Есеня знали друг друга из-за родителей. Сын третьей жены моего деда стал мужем матери Есении. — Мне бы схему наглядную… — Родной папа Есении был военным и погиб в горячей точке, когда Сеня ещё была меленькой. Когда её мама снова вышла замуж, они переехали в тот же район, где тогда была квартира у моего отца. В общем, мы иногда приезжали к ним на ужины, отцы обсуждали бизнес, матери пили вино и отводили душу. Рита всегда сбегала как-то с этих вечеров, а я сидел. Два года таких поездок, а мы с Есенией только имена друг друга и знали. Когда мне исполнилось четырнадцать, я уже вливался к компашку Дола и как-то раз перед таким ужином почти две недели не просыхал. Ну, это сильно сказано, конечно, я не так много пил, но меры не знал. Родители делали вид, что всё в порядке, что я вовсе не сижу весь в поту и бледный, как поганка, а Сеня не могла делать вид, что всё хорошо. В середине ужина она попросилась выйти вместе со мной, типа хотела что-то мне показать. А на самом деле отвела меня к себе в комнату, принесла каких-то таблеток и уложила спать. В благодарность я облевал её белоснежный ковёр… — Тима немного улыбается, но в этой улыбке чувствуется больше горечь, чем радость. — Утром я проснулся, а она лежала на полу, подложив под голову свитер и свернувшись в клубок. Я понятия не имел, как её благодарить, будить не хотелось, поэтому я оставил ей записку и свой номер телефона. Попросил написать, как именно мне загладить вину. Сам ушёл. — И как ты заглаживал вину? — Никак. Она так и не написала. Каждый четверг мы были у них на ужине тем летом, а потом и вовсе поехали семьями отдыхать в загородный дом её отца. Там мы и…даже не знаю, как называть. — Тимофей закрывает глаза и, видимо, пытается сдержать слёзы. Единственное, что нужно знать о наших отношениях — я был эгоистом и козлом. Мы не были парнем и девушкой и поцеловались только один раз. Есения была для меня…зоной безопасности. Я рассказывал ей обо всём, что творилось в компании Дола, говорил, что мне не нравится там, рассказывал про Дориана, все разы, что Рита срывалась и начинала творить дичь я тоже пережил благодаря Есении, хотя мы общались всего два месяца, Ксюш. Два месяца. Тимофей замолкает, а я пытаюсь понять, будет ли продолжение. — Тим? — Ксюш, я люблю тебя. Сильно, невероятно сильно, просто вдруг понял, что хочу это сказать. Ещё раз. — Я тебя тоже люблю. — Тима снова немного печально улыбается. — Есения спрыгнула с крыши после того, как её изнасиловвал отчим. — О боже мой. Я задерживаю дыхание из-за шока и непонятного страха. — Она не оставила записок, ничего такого. Точнее, не оставила для всех. Она положила записку под ковёр. И я её нашёл. — Вот здесь Тимофей уже перестаёт сдерживаться и действительно плачет. Я плачу вместе с ним. Не представляю, как ему больно обо всём вспоминать… Я обнимаю его и целую в грудь. — Она поцеловала меня. За три дня до самоубийства. Как раз сразу после изнасилования. Я виню себя в этом, потому что всегда говорил я. Она слушала. А я её никогда не слушал. А если бы слушал, то она рассказала бы, что отчим на неё странно смотрит, что трогает её, что он педофил грёбаный, но я не слушал. В записке она сказала, что жалеет только о том, что наш с ней поцелуй был не по любви. Она думала, что я не влюблён в неё, а она была влюблена. И я не успел сказать ей, что тоже её люблю. Я никогда не говорил ей спасибо, никогда не извинялся. Я так и не загладил вину за испорченный ковёр. Я столько раз приходил на ту крышу и думал прыгнуть за ней. В ту же ночь я видел мокрое пятно, которое от неё осталось. Это всё, что напоминало о ней. И с каждым днём пятно становилось всё менее и менее заметным, пока не стёрлось окончательно. Она была такой чистой, такой доброй… Я поверил в себя только потому, что в меня верила она, потому что я видел в её зелёных глазах свет… Я…пока больше не могу ничего рассказывать, я… — Тима замолкает.       Я киваю. Я не хочу продолжать, порой терзания дорогих нам и любимых нами людей кажутся нам гораздо серьёзнее своих, и только это способно противостоять врождённому человеческому эгоизму. И сейчас мне кажется, что он этого никогда никому не говорил и его душа просто взрывается.       Тима разворачивается и обнимает меня. Она прижимает меня в груди так сильно, что мне нечем дышать, но он нуждается в этих объятиях. — Ты излечила боль от её потери. Я никогда и никому не говорил этого. Никогда. И мне так больно сейчас, — Тимофей разворошил старую рану ради меня. Он расковырял её, потому что она отравляла его организм. А сейчас есть противоядие. Я целую Тимофея, на его губах вкус слёз: моих и его. Мы просто плачем и целуемся. — Я люблю тебя. Просто обещай, что ты справишься со всем. Справишься, что бы ни произошло. И ты никогда не будешь думать о самоубийстве… — я киваю и чувствую, что что-то не так. Я чувствую за этими словами силу, и не гипотетической возможности, а вполне реальной. Он что-то утаивает от меня, но секреты между нами будут раскрываться ещё очень долго.