До космоса и орбиты

      Просыпаюсь, но в комнате ещё темно. Люблю просыпаться ночью. Выползаю из постели и иду на кухню. Выпью воды. В коридоре темно, и мне становится жутковато. Я ещё не знаю, где включается свет. Всё это контролирует Тимофей. Ладно, там нет никаких монстров, Ксюша… Иду смело вперёд и дохожу до лестницы. Аккуратно, преодолевая ступеньку за ступенькой, иду к кухне. Дом мне нравится. Но есть и минус в панорамных окнах: страшно. Вглядываться во мрак леса тревожно, а ещё беспокоит, что вас видно, как на ладони. Подхожу и опускаю шторы. Теперь вообще ничего не видно. Надо было взять телефон с фонариком.       Ночной мрак — это что-то особенное. Солнце отворачивается от людей, а те, в свою очередь, начинают совершать ошибки. Точнее, ночью всё это кажется правильным, но при свете дня мы стыдимся того, что было в темноте. Но именно в ночи люди становятся самими собой. Поэтому мы спим по ночам. Мы боимся собственной натуры. Нам проще жить в иллюзии безопасности и неизбежности судьбы, чем ночью брать всё в свои руки и думать нашими непостижимыми головами.       Впереди силуэт. Все конечности моментально холодеют и перед глазами на мгновение возникает образ Дориана. — Свет включается здесь, — это Тима. Чёрт бы его побрал. — Ты меня испугал, — опираюсь руками на колени и дышу. Глубоко. Я очень испугалась. Кажется, тень Дориана будет ходить за мной вечно. — Почему ты не спишь? — интересуется Тима, подходя к барной стойке. — Захотела пить, — я прихожу в себя и иду к нему. Волосы Тимофея взъерошены, на бёдрах висят пижамные штаны, а торс прикрывает белая футболка. Тима такой…свой, родной. И такой взрослый, что б его… Он наливает в стакан воды и подаёт мне. — Ну а ты что встал? Я разбудила? — Типа того. Твоё отсутствие. Холодно стало под боком, крошка, — Тима подходит и прижимает меня к себе. Он зарывается носом в мои волосы и скрепляет руки на моём животе. Я всего лишь в майке и шортах, а потому отчётливо чувствую его повышенную температуру. А ещё его стояк у моей попы. — У тебя проблемы с кровообращением, постоянный прилив к одному месту. Надо провериться, — я говорю с нарочито невинным видом, но меня так заводит его возбуждение. — Пойдём в постель, — уже тише и хрипло говорит Тимофей. В сон как-то совсем не клонит. — Может лучше пол? — я выбираю секс. Это всегда гораздо перспективнее. — Нет, кровать. И мы пойдём спать. Я слишком возбуждаюсь сейчас рядом с тобой, а таблетки действуют откровенно хуёво, — он опять ругается. Меня раздражает мат из его уст, что удивительно. В современном обществе и тем более среди молодёжи эта тенденция лексики вовсе не редка. Но когда ругается он, в моей голове что-то не сходится. Хотя где-то в глубине дыши меня заводит это непокорство. — Ладно, — я разочарована. За пару секунд его близости я успела завестись. Но в то же время, я понимаю, что не хочу испытать на себе все оттенки его агрессивно-депрессивного состояния. Думаю, это может быть даже опасно.       После ночного происшествия мы больше не просыпались. Утром я подрываюсь чересчур рано. Тима спит. И на этот раз точно. Я полюбовалась им, но всё же решила пойти на кухню. Может, я приготовлю завтрак? Разобраться бы только с новомодной плитой. Шторы, как я ночью и сделала, задвинуты, а стоит впустить утро в дом. На улице такое солнце! Хочу выйти и осмотреться.       Выхожу на улицу. Там морозно, но не слишком. Я так далеко от привычного мира, и в тот же момент чувствую, что как никогда раньше рада своему существованию. Однако стоит подумать о семье. Я не писала никому, хотя стоило бы. Набираю сестре коротко «Привет, как дела? У меня всё хорошо» и открываю переписку с Машей. Она спросила вчера вечером о моём состоянии. У вас есть в жизни тот человек, которому вам иногда хочется излить всю свою душу, вывернуть наизнанку все потайные карманы, только чтобы не носить это одной? У меня есть такая, и это она. Но всё так сильно поменялось, я изменилась, перестала чувствовать то, что чувствовала раньше, мой мир приобрёл новые тона, более глубокие, благородные. Отношения с Тимофеем меня поменяли практически на уровне ДНК.       Как он там сказал? Я его орбита? Весь его мир зависит от меня? Такое я даже представить не могла, а он так выразился. Орбита…мне нравится это слово. И тема космоса мне близка. Идеально для нас, думаю. Блокирую телефон, так ничего и не ответив Маше.       На улице очень красиво. Идея с готовкой завтрака мне нравилась, но сейчас я вдруг испытываю острую необходимость в собственном комочке, в который никто не влезет. Достаю наушники и включаю музыку. Я давно ничего не слушала, так что включаю всё вперемешку. И вот оно: все песни о нём. Ясное дело, я теперь влюблена. И почему я думаю об этом с сожалением?       Сейчас, когда Тима ментально здесь не присутствует, я чувствую какую-то неуверенность относительно моих чувств к нему. Нет, я люблю его. Это точно. И рационального сожаления обо всём, что произошло, нет, но остаётся жутко неприятный и тяжёлый осадок.       За эти недели я пережила чересчур много. Я уже скучаю по своей скучной и серой жизни, когда самым сложным был разговор с директором о концепции нового мероприятия. Но с моего шестнадцатилетия всё стало как-то не так. Точнее, так, как надо. Я получила всё, о чём могла мечтать. Главным достижением считаю Машу. Она и не знает, насколько глубоко засела в меня боль после расставания с ней. Я и сама не понимаю, как так произошло. И груз, который я таскала за собой почти два года, был просто неподъёмным, но я реально смогла всё простить. Простить ей и тем более простить себе. Потом всё понеслось. Свадьба сестры и моё привыкание к этому, переход в другой корпус школы, выбор кадетского класса в качестве профильного, начало подготовки к ЕГЭ, ремонт в квартире, смерть бабушкиной собаки, война с завучем школы, запрет на выступления… Я даже не могла подумать, что так сильно смогу переживать в жизни. И надо быть честной с собой: я изначально чувствовала, что в этом выезде будет что-то необычное. Не могла я один месяц обойтись без приключений. Но почему Тимофей, Рита и… Дориан? Зачем они все?       Рита странный персонаж. Я была её проектом, или как выразилась она сама, я её главный просчёт в жизни. А Тимофей… Какими мы с ним были? Каким я его видела? Мы с ним были абсолютно точно такие, как герои из десятков романов, что я успела прочесть за всю свою жизнь. Он был груб, но своевременно обходительным, словно Мистер Дарси. Он рационально мыслил, сохранял голову даже в моменты страсти, анализировал смысл всего происходящего, словно Печорин. Он уже успел много повидать и успел за свои короткие восемнадцать лет разочароваться в любви, словно Евгений Онегин. А я….я просто девушка.       С одной стороны, я считала себя независимой и способной любить, будто обширность моего сердца когда-либо сравниться с Элизабет Беннет. Я стремилась быть искренней с ним, полюбила его до самых косточек, словно Татьяна — Онегина или Лиза — Эраста. Я была для него той опорой, коей являлась Вера для Печорина. И сейчас, если бы я писала письмо Тимофею, я бы писала именно так, как и писала Вера.       Но я понимаю, что, как бы ни были эти истории классической литературы мне близки, как бы много они за собой не таили, я думаю своей головой. Я полностью осознала, что способна любить. Теперь, идя по жизни, я точно буду знать отличие этого великого чувства от сотен оттенков и привкусов случайных знакомств. Теперь, когда я испытала с ним всё самое страшное и самое прекрасное, я смогу делить мир на хорошее и плохое. И буду стараться придерживаться одной стороны. Я могу прочитать множество романов, могу восхищаться стойкостью юных любящих дам, могу анализировать их ошибки, но с ним мне все кажется верным. В любви нельзя что-то понять, не испытав. Так же, как и любовь нельзя понять, если ты её не испытал однажды.       Я и Тимофей…мы до слёзных извинений, до болезненных расставаний, до кровоподтёков на ещё не заживших душах любили друг друга. Мы были юны, но причинять боль и удовольствие научились сполна. В нашем возрасте прекрасно то, что мы ничего не боимся. Даже если нам кажется, что что-то пугает, это воспринимается как вызов. Мы можем его не принять, так же, как и не признаем того, что испугались.       Я думала, что боялась любить, но на деле — я утонула в любви, потому что сама надела на шею огромный мешок с булыжниками. Я думала, что боялась не оправдать чьих-то ожиданий, но по факту — я наплевала на свои ожидания, а значит, что я не боялась вообще ничего.       Я боялась однажды стать зависимой от чего-то серьезного и тяжелого. Но как оказалось, наиболее тяжелая зависимость — зависимость от прикосновений. Понятия не имею, как описать, но теперь я смотрю на свои руки и чертовски хочу, чтобы мои ладони прямо сейчас накрыли его. Я смотрю на ногу и практически вижу, как его пальцы нежно обнимают моё обнаженное бедро. Я стою у зеркала почти голой, и стоит мне лишь закрыть глаза — я чувствую его. Я желаю, чтобы он обнял меня сзади так крепко, чтобы кислород не поступал в мои легкие, потому что с ним мне до кислорода нет дела. Всё равно не могу надышаться.       И всего этого я якобы боялась, но не сейчас. Я прыгнула в омут с головой, и никто меня не толкал. Мы оба безумны, нежны и желанны. Это суть нашего мира. И это всё заставляет меня жить и дышать. И это тот самый возраст, когда идут лучшие годы жизни. Но, вообще-то, любой возраст будет лучшим, если рядом есть он. Вот так и выходит: ты любишь, тонешь и всплываешь одновременно, но каждый раз думаешь о худшем. И в итоге это и губит. Если мы с ним такие безумные и безрассудные, то почему каждый раз надумываем целые тирады в головах? Почему всё так неясно? Почему я не могу любить и просто быть счастливой. Сейчас я зашла слишком далеко. Слишком. Я целуюсь и сплю с ним, я уже испугалась, что залетела. Да я даже девственницей боялась во время задержки. Что всё, капец, ребёнок. А сейчас что?       А если мы расстанемся? Я же начну вешаться на парней, потому что гормоны. Хотя нет, я не смогу воспринимать никого, кроме него.       Я готова написать целую книгу о нашей любви. Все мои переживания не описать словами. В этом огромная проблема, когда испытываешь что-то действительно сильное. Как говорил Стивен Кинг: «Самые важные вещи сложнее всего выразить словами. Иногда это оборачивается тем, что мы стыдимся собственных чувств, потому что слова делают наши чувства ущербными». Именно так. Для меня это практически любимая цитата из всего литературного мира. И эта цитата принадлежит любимому современному писателю Тимофея. Всё связано с ним, даже то, что было до него.       Меня очень волнует всё то, что произошло. Мысли о Дориане я старалась не подпускать, но сейчас все моменты о попытке изнасилования проносятся в моей голове. Мне так страшно, что я такому подверглась. И мне больно. Я так не привыкла к тому, что так ошибаюсь в людях. Я вообще не видела в Дориане угрозу. А ведь он постоянно говорил, что может наделать ошибок. Может, он всегда хотел так со мной поступить, но не мог? Сдерживался? А тут вдруг дал слабину? Интересно, а в этой школе есть хоть один человек без психических отклонений? Всё же дети из богатых семей какие-то странные. Все эти мысли ложатся слишком тяжёлым грузом на сердце, и я начинаю плакать.       Морозный ноябрь утягивает меня в неизбежную осеннюю депрессию, а я с удовольствием тянусь к этому в ответ. Я просто чувствую усталость от каждого мгновения в жизни.       Спустя почти час моих страданий, чувствую, что замёрзла. Плакать на морозе не лучшая идея. Только собираюсь встать, но дверь открывается и выходит Тимофей. Он всё ещё в пижаме, но накинул пальто. Волосы по-прежнему обаятельно растрёпаны, а на лице виднеются складки от сладкого сна на подушке. — Ксюш, — Тима подходит ко мне, а я не поднимаю глаз. Они наверняка все красные и грустные. Я не знаю, что не так. Ничего плохого не происходило. За исключением его вспышки агрессии. Не дай бог он подумает, что причина в нём. — Привет, — стараюсь улыбнуться, чтобы голос не звучал безрадостно, но выходит не очень. — Ты плакала? — Тима поднимает мою голову и смотрит прямо в глаза. Я отвожу взгляд, чтобы не давать ему понять что-то. Он слишком хорошо умеет читать что-то по моему взгляду. И по моей мимике. И по языку тела…он просто читает меня. — Извини, просто загрустила. Ничего особенного, — я честно говорю ему. — Пойдём выпьем кофе и поговорим.       Я соглашаюсь, потому что это очень хороший вариант. Да и я не особо против разговора с ним. Только бы это не зашло в анализ с его психоприёмчиками.       Тимофей ставит варить кофе. Никогда не пила кофе из турки. Интересно, сильно ли он отличается?       Тима усаживается напротив меня и смотрит. Просто изучает моё лицо, а я даже не знаю, как я выгляжу. Хотя с ним сейчас меня это не особо беспокоит.