До космоса и орбиты

      Единственный неизменный плюс школы: здесь ты можешь забыть про самого себя. Как бы мне ни было плохо и что бы меня ни терзало, школьные будни дарят забытьё. По крайней мере, мне. Я забываю про Тимофея, про внешний вид, про всё, кроме репутации и кроме того, что надо следить за своими словами. Но это становится привычкой и не особо напрягает. В течение дня не проверяю телефон. Перед четвёртым уроком неудачно сталкиваюсь с Юлей. Выходит как-то неловко. Мы просто говорим «привет» и расходимся. Вадим, маленький пацан из Ученического Самоуправления, два раза за день подходил ко мне и говорил, что не дружит со мной, потому что я ушла из ШУС. А моя одноклассница, тем временем, два раза обещает ему всечь, если тот не замолчит. Одна девчонка из класса перебарщивает со снюсом и её тошнит прямо в мусорное ведро. Не самое приятное зрелище. Зато она не блеванула на меня. В начале года я осуждала подобные увлечения и вообще, всё это. Но сейчас стала равнодушна. Я этим не промышляю. И всё. В остальном — мне всё равно.       На урок русского языка мы идём в кабинет истории, потому что в том кабинете, в котором мы должны заниматься, карантин. На уроке мы разбираем чередующиеся корни, от которых меня почти тошнит. А потом из соседнего кабинета доносится какой-то истошный крик. Сначала все думают, что это просто кто-то прикалывается, но потом из кабинета выбегает испуганная учительница с криками «Помогите! Что делать?». Все сразу подскакивают со своих мест. Я вижу, что у ребёнка эпилептический припадок. Он трясётся, а я закрываю глаза. Мне становится страшно, но первая мысль: я должна помочь. Наша препод спрашивает, знает ли кто-то, что делать. Кадетский класс, как ни крути, имеет знания об оказании первой медицинской помощи. Наши мальчики идут помогать. Расстёгивают рубашку, переворачивают на бок, убирают парты. Всё, как надо. Прибегает медсестра, и уже вызвали скорую. После урока я нахожусь в каком-то странном настроении. Мне действительно стало страшно, и я понимала, что не могу помочь ничем, кроме как самым банальным. В такие моменты ты начинаешь задумываться, а не пойти ли учиться на врача.       К последнему уроку я чувствую полное изнурение. Сложный и насыщенный событиями день. Так ещё и дождь на улице. А папа сегодня на совещании. Значит, домой я иду пешком. Всё в мою пользу, иначе говоря.       Так ещё и Тимофей звонит… Он сообщает, что ждёт меня у школы. И я с диким волнением выхожу на улицу. За мной идут мои одноклассники, мои бывшие одноклассники, просто люди, знающие меня. А я по глазам Тимофея понимаю, что он сделает, когда я подойду ближе. И я не в силах буду его остановить. Он поцелует меня. И я сама этого хочу. Только от вида его влюблённого лица внутри вскипает что-то неземное, и я чувствую влечение к нему всем своим телом.       Именно так Тимофей и поступает, а я наслаждаюсь каждой секундой поцелуя, потому что осознаю, насколько это ценно. Возможно, мне кажется, но спиной чувствую взгляды и повышенное внимание к нашей парочке. И меня это не сильно-то напрягает. Я взрослая для поцелуев, мы это делаем за территорией школы, поэтому причин сильно переживать нет. — Привет, детка. — Привет, — я немного облизываю губы, потом прикусываю губу от неловкости, которую я не чувствовала с ним, наверное, даже в самом начале нашего пути. — Как прошёл день? — он хочет вести простой диалог? — Тяжело. Ты приехал по какой-то причине? Тимофей усмехается с какой-то немалой долей ненависти и презрения. — Что с тобой? Что между нами не так? Ксюш, нам надо поговорить, а ты каждый раз уходишь. Давай уже, говори. — Всё между нами нормально, ничего такого нет. Просто был сложный день, и мне надо возвращаться в школьную жизнь. Это не так-то просто. Не думай много лишнего, Тимофей, — само собой, я стараюсь сохранять невозмутимый вид. — Я вижу, что что-то не так. Не лги мне, плохо получается, дорогуша. Давай, говори, по-моему, ты хотела честности между нами. И хватит так себя вести, если нет конкретной причины. Нам надо обсудить мой вероятный отъезд в другую страну на несколько лет. — Твой точный отъезд в Норвегию на всю жизнь, — поправляю я его. — Ты сейчас говоришь, прям как мои родители, — Тимофей произносит эту фразу в порыве горячности, а потом застывает и медленно поворачивает голову на меня. Он включает свой особый взгляд, который раньше был припасен для крайних случаев. Этот взгляд — как рентген. Он просвечивает меня, выявляя все патологии. Я начинаю волноваться, не дай бог он что-то заподозрит. — Тебя мои родители подговорили поговорить со мной, так? — вот от того ответа, который я сейчас дам, зависит всё. Это особе чувство, когда ты ощущаешь глубоко в душе, что должна ответить что-то конкретное, что так будет правильно, но не знаешь, что именно. И только тогда, когда ты дашь ответ, ты поймешь, верно ли ты поступил. — Нет, я не виделась с твоими родителями. Наверное, о таком событии я бы сообщила. Тебе так не кажется? Видимо, ты недостаточно хорошо меня знаешь. Просто я не понимаю, почему ты так упёрся и не хочешь ехать. Что плохого-то во всём этом? Просто я рационально размышляю. И вижу перспективы для тебя. — Знаешь, есть такое правило: когда лжеца почти раскусили, он начинает говорить больше слов, чем говорил до этого. Он начинает нервничать. Ксюш, я очень тебя прошу. Не ври мне. Если это отец, то я порву с ним все связи, мне не нужен его бизнес. Если он так лезет в мою жизнь, то он просто мне не нужен, я оторвусь от семьи только ради тебя, если ты этого хочешь. — Именно этого я и не хочу, потому перехожу в наступление. — Ты меня обвиняешь? Говори прямо, Коротков! А вообще, нет. Я не хочу разговаривать. Это решённый вопрос, ты уедешь. А вместо того, чтобы смириться и нормально со мной попрощаться, ты устраиваешь разборки! Иди на хрен, а я домой! — я повышаю голос и замечаю пару недоброжелательных взглядов. Я разворачиваюсь и иду в противоположную от Тимофея сторону.       Не слышу сзади шагов. А значит, он решил оставить всё так. Ну и пускай. Мне же проще. Но вдруг слышу его голос позади. — Стой, Ксюш, постой, прошу. — Тимофей раздражен. И я его понимаю. Сейчас я натянула своеобразную шкуру. Проблемы лжи в том, что ты привыкаешь к определённому стилю мышления. И потом достаточно тяжело возвратиться. Это привычка. Привычка лгать. И она довольно вредная для людей. Так что главное — не перегнуть с этим со всем. — Давай поедем в какой-нибудь отель? Туда, где не так много людей и теплее. Пожалуйста, — боюсь, что, оказавшись с ним наедине, я не смогу так хорошо играть свою роль. Но я не так сильна, чтобы уйти, чтобы оставить его с такими глазами, какие у него сейчас. Опасный горячий карий взгляд, каким он мне казался прежде, сейчас кажется несчастным и абсолютно растерянным. И как нож по сердцу мысль, что я причина его несчастий. Я просто киваю и иду к его машине. Мы едем в какой-то отель в другой район. Называется он «Александрия». Тимофей оплачивает номер на день, и я надеюсь, что мы не переспим, и я не приеду домой в семь вечера. Мне не нужны разбирательства ещё и там.       Мы заходим в номер. «Александрия» оказывается плохим отелем под хорошим прикрытием. Выглядит всё вроде бы как стильно и современно, но если чуть-чуть осмотреться, то ты замечаешь пятна, желтизну на простынях, потёртый ковер. Но мне всё равно, какой номер, я не в галерее, чтобы удовлетворять свои эстетические потребности. — Я тебя люблю. И я говорил тебе. Ты моя орбита. Я не хочу уезжать, потому то абсолютно не представляю, как смогу быть без тебя, я правда пытался… — Не надо, прошу, — сейчас я вдруг испытываю такой страх, который может испытать человек, находясь за секунду до гибели. Будто я под водой в стеклянном кубе, и кто-то начинает бить по стеклу молотком. И ты осознаёшь, что каждый новый удар приближает тебя к смерти. Если Тимофей решил признаться мне в чувствах, заставить меня полноценно передумать, заставить и меня излить душу, я сойду с ума. Я действительно затрясусь и начну рыдать. Я стану смеяться и плакать. У меня будет припадок, я не могу так. Но Тима просто подходит, прижимает к моему рту ладонь. — Прошу. Я должен это сказать. Я пытался представить отношения на расстоянии, но понимаю, что мы не справимся. Если бы ты не была мне так дорога, а я не был бы твоим первым парнем в постели, то, возможно, что-то бы и получилось. Просто есть потребности, и мы, за восемь-то лет, точно изменим друг другу. Даже если сможем видеться на каникулах, всё равно. Мы не сможем держаться душой. Я боюсь, что не сможем. Я уверен, что не перестану тебя любить, но от разлуки начну сходить с ума, пить или курить. Дойду до наркотиков, только чтобы быть хоть иногда свободным от боли разлуки с тобой. Я не справлюсь, потеряв тебя. Хотя сейчас мне кажется, что я ради тебя горы сверну, детка. Клянусь.       Я отхожу от него. Я не могу это слышать. Прикладываю руки к ушам. Да что же он творит. Что же все они со мной творят. Я не альтруистка. Я конченая эгоистка. Я хочу заорать, что это всё его отец, что это его угрозы в адрес моей семьи, что это всё стрессы и прочее, но просто не могу. Голос мне не подчиняется.       Поворачиваюсь к Тимофею и замечаю, что из-под подвёрнутых рукавов светлой рубашки виднеется какой-то черный узор. — Что это? Я задираю рукав и нахожусь в полном шоке. — Это татуировка. Хотел тебе показать. Но как-то времени не нашлось. Когда заживёт след от пули, набью там розу, как в твоих блокнотах.       На руке, чуть выше локтя, расположена схема солнечной системы, с проведёнными орбитами планет. Выглядит чертовски клёво…если бы я не знала, что это связано со мной. — Это же на всю жизнь! Зачем? — Потому что ты для меня на всю жизнь, — я смотрю на Тимофея и понимаю, что нахрен всё, нахрен все эти споры и ссоры. Нам в любом случае надо будет расставаться. Так что пусть мы сделаем это, совершив как можно больше совместного прекрасного. — Я тебя люблю. Прости меня. Прости… — я прижимаюсь к его губам. Я хочу его губы. Я хочу быть с ним, я хочу быть им. Чтобы нам не нужно было расставаться, никогда и ни за что. Тимофей отвечает на мой поцелуй, и мы оба понимаем, что совершим это. — Давай попробуем. Хотя бы постараемся… — Тимофей прерывает поцелуй и просит меня о том, чтобы мы сохранили отношения. — Да. Мы попробуем… Но ты уедешь, обещай, что воспользуешься этим шансом. — Обещаю.       Мы лежим вдвоём на скрипучей кровати в отеле «Александрия». Тимофей заправляет мне за ухо челку, а я улыбаюсь. Потому что она постоянно вылезает из косички. — Я буду писать письма. А Слава будет доставлять их тебе. Мы справимся. Я хочу быть только с тобой. — Глупо и романтично, уверена, Тимофей сможет и звонить, и писать, никто в современном мире не отберёт у студента интернет. — Я тоже. Тима, — я снова слабо улыбаюсь и так рада, что мне не надо больше врать. Я сделала всё для нас обоих. Тимофей получит образование, отучится и отработает, но потом заберёт меня с собой. Однажды я смогу уехать с ним. Он предложил поехать с ним сейчас, но я категорически сказала, что мне могу. Мы ещё минут десять нежимся в кровати, а потом понимаем, что пора домой. Эти тайные свидания, конечно, мне очень нравятся, но родители ждут меня дома.