Два с половиной бойца

Дни не просто потекли, а прямо-таки посыпались на голову после того, как рыжий образ мальчика из детского дома отпечатался на памяти накрепко. Ветер подхватывал остатки осенних листьев, разбрасывая их в восхищённо-тревожном тоне, подталкивая закутанную фигуру Олега вперёд и вперёд. Миновала, кажется, всего-то неделя. Неделя с момента, как он наконец связался с Казанью. Как услышал низкий, мягкий голос мамы, вздрогнувший от краткого момента неверия. Он в тот день чуть ли не своими глазами увидел её тонкие, жилистые руки, измученные когда-то ударным трудом. Как они чуть вздрогнули, сжав трубку покрепче, как своей вечно втянутой, скуластой щекой мама прильнула к холодной трубке и едва ли слышно нашептала: «Олежек?». Как долго плакала, потеряв его после того, как бездарная жизнь выбросила в Тбилиси. Как звала бабушку Лейсан, как кричала куда-то вне трубки: «Он дома, он вернулся, мамочка!». Где-то под сердцем до сих пор теплился этот звонок, хоть неделя и миновала. Бесценно было, кидая монетки одну за другой, рассказывать о том, как вернулся, как устроился, да почему отпустили. Где-то там мама всплеснула руками, услышав о ране сквозь ногу, и на уговоры о том, что она не болит, о ней позаботились и никаких инфекций там нет, ушло ещё прилично времени. Оправдываясь, куда подевался на столько лет, Олег снова чувствовал себя мальчишкой, что посеял ключи, играя во дворе зимой. Тогда тоже так было — сперва наругали, а потом, отыскав заветную связку, подневольно успокоились. Не ограбят, не унесут, не влезут без спроса в папину квартиру. Пристыженно, но счастливо, что всё наконец-то под контролем, в точности как и теперь. Где-то там они достали смородину, которую мама всегда любила раздавать родственникам на праздники, разлили по опрятным рюмочкам, да выпили. За то, что вернулся, что живёт в той самой квартире, что спасся из страшного пепла войн. Настоящий, тёплый, живой, звонящий теперь чуть ли не через день, не умея наслушаться своих любимых женщин. Так случилось и сегодня, когда дверца телефонной уличной кабинки схлопнулась, огородив от морских ветров и спрятав в слабонадёжных стенах из промёрзшего стекла. Трубка прогревалась потихоньку, отдаваясь на пальцах, а дыхание отпечатывалось едва приметными мягкими узорами на кабинке. — А беда в том, что с этой раной дурацкой стреляной теперь никуда не пойти работать, вот где засада. Надо было всё-таки учиться пойти в техникум, чтобы хоть что-то кроме работы руками уметь. Зря я тебя не послушал, как по свистку в часть улетел. — один неловкий смешок, другой, как если бы они сидели за одним столом с клетчатой красно-белой скатертью. Мама сидит напротив, мягко устало улыбается и тщательно наблюдает, ест ли суп, — Если бы не Вадик, не знаю, как выкручивался бы. Подушку безопасности нам соорудил, квартиру сдаёт в области. Не знаю теперь, куда с этой ногой деваться, а без дела маяться не могу. — Ты никогда о себе не умел заботиться. — качает мама головой, поправляя туго стянутую голубую косынку. Всегда носила её одинаково, по-советски, уголком, а на спине прячется крепкая чёрная коса до лопаток. Как бы Олег хотел сейчас оказаться там, в большом дедушкином доме в Казани. Куда приезжал прежде только на лето, таскать клубнику с огорода соседей, бегать по пыльным дорогам босиком, совать нос под мамины руки, закатывающие банки, и гладить всех-всех дворовых собак. Оказаться бы там, стиснуть тоненькую маму в руках, уловить запах мёда и специй, в макушку поцеловать. Бережно обвить руками бабушку, хрупкую, крошечную, едва ли метр пятьдесят, но вечно бодрую, бойкую и большую любительницу побегать по ступенькам, словно маленький ребёнок, — Ничего, волчонок, здоровые руки всегда нужны. Может в мясной отдел где-нибудь попросишься, чтобы как твой папа покойный? Его весь район знал. — Да пытался я, не нужен сейчас мясник нигде. Сама понимаешь, одними беженцами полгорода набито. Да и отцовское место пусто не бывает. Ничего, небось не дурак, разберусь, придумаю. Ты, главное, не волнуйся. Перемелется. — он совершенно не знал, что с этим делать, на самом-то деле. Не знал, кому сейчас нужен человек, которому в какой-то момент от боли так сводит ногу, что она отказывается держать. Кому нужен работник, до сих пор видящий во сне взрывы? — А этот твой, хвалёный Вадик, он же, ты говорил, работает где-то. Может, и тебя пристроит заодно? Ты учишься быстро, на лету схватываешь, совесть на месте, труда никогда не боялся. Ты его не спрашивал? — поверх голоса точно слышен венчик. Что-то мама готовит. Что-то взбивает тонкой жёсткой рукой, — И вообще, на что тебе спешить? Квартиру в области вы сдаёте, Вадик твой работает, квартира своя собственная теперь. Куда спешить? — Да не в деньгах дело, мам. — практически сразу Олег одёрнул себя, не зная как будто бы точно, а стоит ли раньше времени говорить о том, что задумал. О том, что после рокового возвращения тетрадки рыжий мальчик отказывается покидать его мысли, каждый день напоминая о том, как скоро его судьба, такого тонкого, чувствительного, странного, но до боли понятного, разрушится и сгниёт под давлением эпохи и одиночества. О своём душащем желании спасти, помочь, выручить, протянуть руку, которое всё росло и росло с каждым последующим посещением детского дома, которых произошло ещё три. В первый из них, исполнив обещание вернуться, Олег поближе познакомился с собакой, а после совершенно неожиданно и с именитым сторожем, который, в общем-то, оказался неплохим человеком. Правда, на одно ухо глухим. Серёжа не сразу поверил, что его снова-таки не опрокинули и очень стеснялся показать гордость на лице. Во-второй раз уже намного проще пошло, маленький Разумовский разрешил качать себя на качелях, показывал новые рисунки, сделанные подаренными фломастерами, свои поделки из ягод сухой рябины и особенные камешки с пляжа. Даже самому дому удалось оказать услугу, потаскать листы шифера для крыши, чтобы на детские головы кое-где не текло. А на третий, последний раз, взволнованный Серёжа уже ждал своего нового приятеля на ступеньках, в обнимку с тетрадкой, и сгоряча куда-то повел, вниз по холму, горя глазами так, словно ведет к самому важному месту в жизни — и примерно так оно и оказалось. Укромный уголок там, внизу, на скалистом пляже, куда никак не догадывались забраться другие дети, преспокойно приютил их обоих, оставляя наедине с грязным, но фантастически красивым заливом. Густое море, местами вымывая чьи-то пустые банки и корабельный дым где-то вдалеке, всё равно оставалось пусть и усталым, но приветливым до конца. Отпечатывалось серой раной на кротком лице Серёжи, а огненные волосы торопливо лезли в лицо, не оставляя ни шанса на нормальный разговор. Молчали долго. Минут двадцать так молчали, не решаясь заговорить, когда Серёжа, выдернув из тетрадки клетчатый лист, всучил его с очень кротким, но не менее от этого твёрдым: «Возьми, пожалуйста». Олег узнал на рисунке себя, гладящего собаку, и в тот момент едва ли не сошёл с ума. Мысль предательски тлела в сознании, толкая его к очевидному, но такому непонятному в эти сложные годы шагу, — Тут другое, поважнее. Не бойся, я разберусь, и голову себя не морочь. Всё, мам, копейки кончаются. До следующего раза, наверное. Я тебе потом объясню, если всё получится. — Хорошо, волчонок. Мы тебя с бабушкой целуем. Береги себя там, а ногу не перегружай, понял? Ответом маме стали потерянные гудки — монетки кончились, безжалостно оборвав связь наголо. Аж сердце грелось до сих пор от этого «волчонок» — они это с мамой придумали, когда Олег был совсем крошкой, и засыпал только с подачи интересной истории про зверьков из леса. Как сейчас он помнил, как бурчал, что ни в чём волки не виноваты, их только дурят во всех сказках, да вокруг пальца обводят. Мама тогда покачала головой, и сказала, мол, обманывают только злых волков, а мы хорошие волки, порядочные члены общества. Папа — волк, мама — волчица, а ты — пока что волчонок. Любимый и единственный. Так с тех пор и повелось, волчонок, пусть уже и под тридцать лет. Душу снова обожгло, неужели рыжий мальчик будет этого отношения навсегда лишён? Жизнь презирает сирот, а люди от них отворачиваются, делают вид, что не их проблема. Ерунда какая, что за жизнь, когда для всех вокруг ты только проблема? Неужели рыжий пацан с рисунками и честными синими глазищами не заслуживает быть чьим-то любимым и единственным? Подаренный рисунок прятался под сердцем, во внутреннем кармане потасканной чужой куртки, замену которой он так и не купил. Нагревал, чувствовался. Оставлял от себя мысли о каком-то новом уровне доверия. Был важным. Нельзя, когда тебе такое дарят, оставаться просто приходящим взрослым другом, да помогать детдому всякой мелочёвкой. Нет, нельзя. Эта мысль буравила ему голову и сегодня, когда он снова, покинув станцию «Чёрная речка», открыл уже ставшие привычными ворота и перемигнулся со сторожем, с которым уже довелось едва ли не распить по чекушке и обсудить, как раньше было лучше, пока Ельцин не пришёл. О таких высотах Олег думать никогда не любил, да и не за тем явился — да только детворы на площадке, несмотря на вроде как дневное время, совсем нет. Подевались куда-то мелкие розовые носы, а погода вроде даже и ничего. На одной из лавочек, порой раздражённо пряча махонькие очки от лучей солнца, неслышно почитывала «Робинзона Крузо» та самая Софья Захаровна. Невысокая, худенькая, как будто немного втянутая внутрь, она походила на юркую мышку, присевшую на минутку отдохнуть и, словно почувствовав на себе внимательный взгляд, бессловесно подозвала гостя к себе. Кутается в пальто, спокойно дышит, второпях прячет книгу в длинной юбке. — Здрас-сте. — деловито мурлыкнула, наблюдая за каждым движением странного солдатика, который тут уже точно не впервые крутится, — Вы снова хотите помощь оказать, или ещё зачем пришли? Не понимаю вас, чесслово. Деньги не берёте. Я бы брала, хотя бы за рабочие руки. — Да какие там деньги, тьфу, вам бы детей кормить нормально, а не кому попало за помощь платить. — Олег отмахнулся, любовно наблюдая за тем, как аж с того конца потрёпанной детской площадки несётся здороваться собака, — Кстати, а где детей носит? Тепло же. — На тихом часу они. Сегодня их на физкультуре измотали знатно, вот и дрыхнут без задних ног. Всегда бы так, честно говоря. — вопреки своему образу с Дворцовой площади, говорила она беззлобно, скорее просто вымотанно, да и выглядела куда лучше. Словно вычислив как-то ход его не особо внимательной мысли, Софья Захаровна усмехнулась едва заметно, — Вы уж меня за эту сцену извините. Я с ними целый день носилась, экскурсию выгадала, а вы ж понимаете, это не дети, а чёрт знает что. Под конец уже чуть с ума не сошла, а тут Серёжа со своей тетрадью. Обычно с ними Танька ездит на вылазки, она их как-то умеет строить, а я — куда там. В грош не ставят, балуются, дерутся, а тут ещё и Разумовский ваш скандалы закатывает, ехать не хочет. — Не передо мной извиняться надо, а перед Серёжей. Разве ж он виноват в том, что другие как чертенята себя вели? Ладно вам, шут с ним. Наверное, это судьба. — и, практически тут же поймав на себе непонимающий, почти вопросительный взгляд воспитательницы, потрепал подошедшую собаку по холке и задал вопрос в лоб, — Какие нужны документы для усыновления, не подскажете? Напряжённые линии морщинок на лице женщины вдруг изменили форму, словно по волшебству, а книжка наконец-то схлопнулась на закладке из цветной бумажки. Серые глаза блеснули под очками заинтересованно, а губы растянулись в лукавой, почти что хитрой улыбке. Где-то рядом пыхтела собака, а солнечные лучи лениво ползли по площадке в сторону дверей. — Это что же вы, за Серёжей собрались? Мамочки, это я сегодня весь педсостав озадачу. Слушайте, мил человек, тут список серьёзный, я вам его сейчас в кабинете составлю и выдам, а вы дальше сами будете разбираться. Но, по правде говоря, — в этот момент, как будто себя же спугнув, воспитательница дёрнулась, поправляя пальто, и вдруг буквально залилась щебетать, прям как соловей, — сейчас, знаете ли, времена непростые, кое-что можно и опустить будет. Серёженька он, знаете, такой талантливый мальчик, такой особенный, не понимает его никто. Картинки рисует, и петь умеет, а сам по себе такой покладистый, вы бы знали. Тихоня настоящий, прямо ребёночек, слушается с первого раза, оно и понятно, там родители такие замечательные были! Где-то внутри затошнило от этого щебета. За километр было заметно, что не думает так она, да и никогда не думала. Впрочем, было ли ему какое-нибудь дело до лицемерного отношения, да настолько, что «неудобный» местной системе элемент они готовы даже в обход ряда правил отсюда сбагрить. Олег неслышно шёл следом, до учительской, до сих пор неприятно холодной, хотя ноябрь уже почти дышал в затылок, и всё думал про себя — получится ли? Софья Захаровна юркнула в кресло, второпях набрасывая нужный список, называла вслух попутно один пункт за другим, и кое-какие прямо сейчас вызывали затруднения. Волков автоматически заполнял бланк о себе, почти не замечая уже того, что пишет, как если бы делал это каждый день. — Медицинское заключение в установленной форме, справка с рабочего места, выписка из домовой книги, документы о собственности на жилье, справки о соответствии помещений санитарно-техническим нормам, это опека приедет и будет выяснять, может даже Мария Ивановна. Вы не женаты? — если честно, тараторила она так быстро, что Олег даже в ступор впал, когда воспитательница подняла острый взгляд и вперилась в него в ожидании ответа, — Мужчина? — Нет, нет, не женат. Дополнительное согласие не надо будет оформлять. — подумать страшно, сколько всего, а на работу так никуда и не взяли. Хотя Олег, обычный мужик с советским средним образованием да багажом из десяти лет службы, честно попытался, постучавшись и там, и сям. Это, пожалуй, было сейчас самым серьёзным препятствием, а остальное добыть всякое проще — что медицинскую справку, что по судимостям за всякую погань, что за хорошее жилье, пригодное для пацана, — А вы чего так завелись, что Серёжу берут на усыновление? Проблемы есть? — Ой, да какие там проблемы, мужчина, что вы! — она всплеснула руками, вдруг подхихикнув так неестественно, что стало не по себе. Из ниоткуда по полу просвистел сквозняк — и двери и окна наглухо закрыты. Присвистнул да убежал туда же, в никуда, — Просто Серёженька мальчик тихий, очень людей стесняется, вот никому и не показывается на глаза. А вы вон как замечательно поладили, я видела, я знаю, он ни с кем так уверенно не держался. Так, значится, держите список документов, на учёт я вас поставлю, будем оформлять. С Богом! — Спасибо, Софья Захаровна. — в мучительный перечень, написанный подтекающей синей ручкой, исчертившей всё вокруг диковатым колким почерком, Олег чуть ли не провалился, чувствуя почти физически, как мысли выстраиваются в логическую цепочку того, что надо будет теперь делать. Как если бы вокруг было слишком темно. А может, так оно и было? Так бывает, когда гроза постепенно подползает всё ближе, но разве сегодня вообще обещали дожди? Олег потёр глаза, и навязчивая идея чёрно-серого неба растворилась сама, — А Серёжу могу увидеть? — Увы, увы, сегодня нет. После сна мы сразу идём на субботник, а вас там, извините уж, никто не ждёт, нечего отвлекать от труда. В другой раз. Успеется ещё. Идите, идите! Выставили его так же бесцеремонно, как и весь сегодняшний нелепый день, да только сердиться на них не было ни времени, ни желания. Голову буравила одна чёткая мысль — если затеялся, то делай. Делай всё, что в твоих силах, чтобы протянуть этому мальчишке какую-то руку помощи. Хоть из ума выживи, но на работу попади. Может, действительно есть резон спросить Вадика? Не укажешь же ты, в самом деле, как источник дохода квартиру в Сестрорецке. Ведомый невесёлыми мыслями, в основном похожими на железнодорожное депо с кучей развилок и шумных тяжёлых составов, Олег вёл себя куда-то в сторону местного рынка — пора наконец найти нормальную куртку, а заодно посмотреть хорошие детские вещи, раз уж решился, наконец, на такой шаг. Рисунок тщательно грел сердце, а яркая когда-то, а теперь напрочь выцветшая надпись «Продовольственно-вещевой рынок» лениво поглощала солнце общего голубого светлого дня. Сегодня было хорошо. Сегодня во всё верилось — и в то, что справки выйдет добыть, и на работу устроиться, и увидеть-таки ошарашенные глаза мальчишки, в которых, наверное, подводных камней множество. Тех самых, о которых не принято говорить, когда пытаешься спихнуть его на чужие плечи. Серёжа оставался загадкой, но очень нуждающейся в том, чтобы хоть кто-то попытался поломать над ней голову. А что за жизнь, думалось тогда, если не с кем мыслями поделиться, если всё, что остаётся — притворяться, что ты похож на прочих? Ни поговорить, ни поиграть, ни уж точно себя уважать не получится. Кому рисунки показывать, для кого стараться громко и красиво петь песню? Олег не мог представить, что случилось бы с ним самим, окажись он в таком положении ребёнком. Маленький волчонок, верящий в мир во всём мире, в лёгкие решения сложных проблем и в то, что девочки действительно состоят из сладкой жвачки и ярких кленовых листьев, уж точно от такого изрядно пострадал бы. Что уж говорить о Серёже, который не прячет, жаждет делиться, быть искренним и честным во всём, но каждый раз за это наказывается, просто по своей непохожести? Нет, нет, тревожная мысль о том, что Олег и правда решился на такое, вдруг буквально на глазах послушно окрепла — всё правильно. Если не он, то больше никто. Сама судьба велела встретить этого ребёнка, а судьбе Олег всегда верил. — Последняя такая вашего размера осталась, не пожалеете, крепкая, долго носить будете, у меня сын в такой ходит! — самоуверенная дама за пятьдесят, походящая на потешный приятный бочонок с крашеными чёрными волосами, надо сказать, неплохо справлялась с тем, чтобы впарить Олегу тёмно-зелёную куртку нужного размера. Да куда там впарить, и правда неплохо сидит. Капюшон тёплый, подкладочка, зимой околеть никак не выйдет, да и рисунок Серёжин, словно влитой, нырнул во внутренний карман под грудью. Грязные деньги замелькали в пальцах, готовясь уже отбыть в хищные руки продавщицы, а взгляд знай себе внимательно впился в другую курточку — маленькую, детскую, как раз лет на десять. Смешная такая, до самых колен, цветом что слива садовая, только потемнее. Не испачкается и всё равно будет красивой. Карманы глубокие, всякой всячины можно напихать, а в тот, что пришит внутри, на подкладке, поди и тетрадь с рисунками спокойно влезет. Мозг как-то сам по себе принялся примерять её на Серёжу. Вот так вот возьмёт, закутается, шарф наденет красный, что дома лежит, хорошие ботиночки да шапку новенькую, и никогда не замёрзнет. Надо отыскать какую-нибудь. С кисточками. — А вы чевой-то залюбовались, а? — ворвалась в мысли продавщица своим прокуренным намертво дыханием и почти советским любопытством, — Дитёнку своему насматриваете? Правильно, правильно, зиму снежную обещают, а в такой никакой ребятёнок не замёрзнет! Давайте я достану, у меня в такой курточке племяш ходит, так вот… — Ира, ты так кого хочешь со свету сживёшь. — раздался рядом, по правое ухо Олега, знакомый до нестерпения низкий мягкий голос. Спокойный, медовый, даже отчего-то звучащий до странного мудро, он, без сомнения, принадлежал Софочке, участковой медсестре. С хрипотцой, но будто бы благородной, он отозвался смешком на чуть изумлённый взгляд тёмных глаз напротив, а сама Софа, кутаясь кое-как в потёртую куртку из кожи, да тонкие джинсы, чуть устало жмурилась на ветру, отпустив яркое жёлтое каре в вольный полёт. Ветер трепал его, будто пытаясь урвать себе хоть кусочек, а сама она, кажется, была искренне рада видеть новоиспечённого соседа. Или Олег действительно хотел так думать. Пересечься ведь на неделе так и не вышло, — Здравствуйте. Вы Иру не особо слушайте, она каждый день новых родственников себе придумывает, чтобы они её шмотки носили. Зато на уши садиться умеет так, что впору на телевидение идти. Софа смеётся, и все углы вокруг немного смягчаются. Голубой светлый день вдруг обретает пастельный тон, а яблоки в её авоське приятно переливаются красными узорами. И как только не холодно в узких джинсах и курточке? Впрочем, нет уж, беззащитной она точно не выглядела — при свете дневного солнца и без сдерживающей меры рабочего халата Софа оказалась довольно крепкой, плечистой местами и уж точно способной к сопротивлению непогоде. Узкие, угловатые, точёные даже черты лица заигрывали с лучами солнца, приводя в движение воспоминания о Пеппи Длинныйчулок с детской кассеты 1982-го года. И как этот фильм, будучи весь в серых красках, умудрялся быть таким красочным для сознания? И как можно умудриться одним своим лицом напоминать и главную героиню и фрекен Розенблюм? Подневольно Олег разулыбался в ответ, чувствуя облегчение, всегда приходящее в моменты, когда одиночество рушилось. — Ой, Соф, а тебе лишь бы мне всё испортить, а ну пшла отсюда, если ничего не берёшь! И к матери моей не суйся больше, глаза б мои не видели! — огрызнулась предприимчивая дама, деловито пакуя фиолетовую курточку в большой чёрный мешок. Купюры отправились наконец-то в её истёртые пальцы и послушно скрылись в нагрудном кармашке, отпуская обоих вон. — Ну, по крайней мере, одежда у неё и правда неплохая. Я долго пальто носила, пока сама не порвала. — поспешила реабилитировать Софа задетую за живое торговку, — А вы девались куда-то. Как ни приду к Петру Семёновичу, а вас нет никогда. — А вы меня на что искали? — отрешённо заговорил Олег, даже про себя удивившись. Искала, спрашивала, может по несчастью напоролась на Вадика. Мама уже придумывала бы имена и будущее детям, если бы только увидела. Уловив на остром лице мелькнувшую тень, Волков тут же сбавил тон, быть может, не стоило так очевидно, да в лоб? — Ладно вам, не волнуйтесь. Есть у меня пара дел, вот и не совпадали. По городу бегаю, работу найти пытаюсь. Дурдом на выезде. Вещевой рынок бессовестно шумел, порой и вовсе воруя ноты и слова, но разговор склеился с лёгкостью, даже на удивление. Софа оказалась хорошим собеседником, Олег и сам не смог понять, как так получилось, что он, обычно скупой на информацию о себе, вдруг оказался перед ней как на ладони. Всего-то полчаса, за которые мимо проплыли торговые ряды с дурманяще пахнущими яблоками, ломтями неприятно яркого мяса и разливного вина из огромных коричневых баллонов, а после — улица, свистящая порезанными, лысеющими деревьями. Всего полчаса, а беседа полилась так, словно каждый день они вот так вот возвращались домой. Яблоки уверенно болтались в синей авоське, а солнце тщательно перебирало волосы Софы своими лучами. — Вот, примерно так оно и получилось. Ногу подбило, вот и не берут нигде. А всю жизнь говорили, мол, иди-ка ты, Олежек, в армию. И Отечеству подсобишь, и оно тебя потом не обидит. — Да только погибло Отечество твоё, уже ничем не поможет. — мрачно усмехнулась в ответ она, почему-то избегая на него полноценно смотреть. Красивая, особенно когда светит солнце. Становится похожа на скульптуру, выточенную из металла, которую вынесли из подвала на свет Божий, да дали светом напитаться. Олег любил смотреть на людей, находить особенности, и здесь было где разгуляться. Мрачная, но мудрая и спокойная, как соляной столб, — На себя уповать надо. Я это и Петру Семёновичу не раз говорила. А он всё про Господа своего, бедолага. Родина об камень тебя сломает, а Бог даже на крики не обернётся. А тебе теперь работа на что? Ты вроде недурно устроился, да и деньги у вас водятся. Без винтовки себя деть некуда? — И это тоже. — пусть Софа метила явно не в эту причину, но неожиданно для самого Волкова всё равно попала в цель. Практическая причина, самая понятная, это способность выходить и вырастить мальчишку в настоящего, хорошего человека, чтобы не нуждался, не болел и не волновался, не рухнет ли завтра на голову шифер. А вот вторая причина, лежащая в подкорке, вдруг остро, неприятно-ржаво, болезненно кольнула в затылке. Кто он вообще теперь, если не солдат? Вечно отставной, вечно раненый? Нет уж, ему ведь даже не полностью тридцать. Когда десять лет жил одной лишь винтовкой, огнём, да чужими слезами, мирная страна кажется пугающе чужой. Родная, любимая, которую Олег превозносил в патриотических школьных стишках, пялясь тёмными глазами в ехидный портрет Ленина напротив, солнечная, красно-голубая, она отказывалась принимать его домой, пока хоть как-то не назовётся. Заняться хоть чем-то, лишь бы не оставаться чужим на собственной родине, — Неважно, Соф. Надо, и всё тут. Может, и правда именно поэтому. Не хочу быть бесполезным. А пока только так и выходит. — Ну, предположим, с работой помочь я тебе точно смогу. — и только теперь, приковав к себе блестящий, заинтересованный взгляд намертво, Софа позволила себе улыбнуться. Тонкие губы, покусанные, потресканные, измученные ежедневным стрессом медсестры. Чуть напомаженные чем-то тёмным, да и вообще, разрисовала себя изрядно. Тени голубенькие, как сейчас модницы делают, реснички липкие, взгляд тяжёлый. Улыбается хитро, заискивающе, но ласково, как старшая сестра, — Больница моя, это в области. Там всегда руки нужны, санитары. Иногда в день, иногда в ночь, обычно два через два. Черкнуть тебе адрес? Вижу по глазам, черкнуть. Туда ходит электричка, каждое утро. — И ничего, что рана может стрельнуть? — он спросил не потому, что не верил Софе. Скорее потому, что не до конца понимал, откуда вдруг такое везение, и в самом ли деле всё так славно складывается? Сухие, тонкие пальцы торопливо, давя на ручку, выписали «заборчиком» нужные опрятные буковки, вопреки всем пошутейкам о докторах. Наверное, медсёстры так не умеют. — Мы там все не без причуд. Тебе помогут. Ты пойми, нам кадры позарез нужны, в область никто ездить не хочет, а Самуилович разорвётся, если в полной мере работу не восстановит. У нас с тех пор, как южный филиал погорел, всё наперекосяк. — и, словно почувствовав вопрос, застрявший у Олега в горле, деликатно засунула маленький рулетик бумаги точно в нагрудный карман куртки, — Вениамин Самуилович — наш главврач. С ним и поговоришь, он со всем персоналом лично общается. Тебе когда удобно будет, я бы его оповестила заранее? — Да хоть завтра. Да, давай завтра в полдень. — поневоле морщинки вокруг глаз сами собрались в приятной нежности, в благодарности и спокойствии. Появилась надежда, появился реальный шанс. Пусть где-то в области, зато туда ходит электричка, почти до места. Найдётся, куда себя деть, а дальше и Серёжу получится подхватить. Надежда сладко затеплилась где-то в голове, наполняя мысли какой-то до приятного глупой прогретой ватой, — Спасибо, Соф. Я не подведу. — Да уж, не подведи, — мурлыкнула, будто довольная собой независимая кошка, ласково дёрнула его за воротник, бессловесно попрощалась и пошла куда-то, переминая в пальцах авоську с яблоками. Желтоволосый синоним руки помощи ритмичным ходом удалялся прочь, оставляя в памяти приятный осадок, тянущий яркой «антоновкой». И всё-таки, подумалось тогда, случайности не случайны. Снова вытянул свой особенный билет, как с ним всегда получалось. Спокойный мудрый взгляд Софы закрепился в памяти странным, почти что кинематографическим образом. И, ведомый этой сладкой мыслью, Олег, раз за разом перечитывающий полученную в пальцы бумажку с прочным запахом «Красной Москвы», наконец позволил себе пойти домой. Пожалуй, на сегодня он и правда сумел принести пользу, а дальше будет только больше. А маленькому Серёже ещё предстоит в этом убедиться. Честное слово. Парадная обдала неожиданно ощутимой на фоне странного солнечного дня прохладцей. В голове, ведомый старыми советскими духами, прочно гнездился адрес — «Психиатрическое лечебное учреждение имени Снежневского». Разум отметил станцию, на которой следовало выходить, пару километров, преодолеваемых по лесному шоссе и, конечно, правильный вокзал. Завтра же, к полудню, он отправится туда, добывать для Серёжи лучшее будущее. Работал ли он когда-нибудь с психами? Мелькнула было в голове уродливая шутка про Вадика, да только случай не тот. Нет же, нет, настоящие психически больные люди, живущие в своих непонятных мирах. Помнится, такого ещё делать не доводилось. Впрочем, лечить не придётся, только присматривать, да и скручивать самых нервных время от времени. А остальное обсудит с этим их главным врачом. Душа постепенно пришла в норму, вырвавшись из тенет строительства стратегий и планов. Шаги вежливо и осторожно отбивали свой ритм по мокрой от чьих-то неосторожных мокрых ног лестнице, а резкие, похожие на лоскуты, тени знай себе нежились поблизости, на толстом холодном слое синей краски. Как будто живые, похожие на птичьи перья, шевелящиеся на сквозняке. Даже слишком похожие. Олег мягко усмехнулся своему воображению, и уже честно начал размышлять, успеет ли завтра он ещё и в органы полиции, чтобы организовать справку о том, что ни за что страшное не судили, да только распахнутая дверь собственной квартиры оборвала нить мыслей мгновенно. В голове выстрелило — грабят? Влезли в дом? Все ли целы? Где Вадик? Не в опасности ли Пётр Семёнович? Темнота сгустилась, в точности как в прошлый раз, в приюте. Обожгла своей внезапностью, ударила по башке обухом — так темно не было минуту назад. Звуки на мгновение притихли полностью, оставляя лишь стальную тишину и скользнувший в пальцы именной пистолет, что до сих пор хранился поблизости. Олег пока не имел сил с ним расстаться. Один осторожный шаг, второй, третий, и… — Ба, а вот и моя заблудшая жёнушка домой изволила припереться! — знакомый звонкий хохот раздался из-за скрипучего дверного косяка, тут же растоптав армейским сапогом все сомнения. Что бы там Вадик ни делал, сейчас всё нормально. Вроде бы. По идее. В последний раз, когда Вадик, издавая странный шум, звучал оптимистично, он зарезал заложника, которого ему, втайне от остальных, поручили уничтожить. Подставил весь свой отряд и нисколько не чувствовал своей вины. Впрочем, сейчас Олег всяко был ему благодарен, хотя бы потому, что сизая тьма отступила, освободив место привычному дневному солнцу из высоких окон. Пистолет кротко скользнул обратно, в один из карманов новой куртки, — Чего глаза вытаращил, помоги лучше, тут кровать эта твоя детская в коридор отказывается лезть! В последний раз было так узко, когда… — Так а нахрен ты её вообще куда-то потащил? — голос проснулся мгновенно, как только Олег осознал ситуацию полностью, а также чётко понял то, что слышать продолжение либо уродливой шутки про секс, либо кошмарной истории о пытках, а в случае Вадика угадать было невозможно, весь подъезд совершенно не должен. Беспардонно перебив это безобразие, Волков преодолел последний лестничный пролёт, оглядывая печальное зрелище детской кроватки, застрявшей между спальней и коридором в отчаянном сопротивлении. Она жалобно скрипела, возмущаясь этой несправедливости вслух, и намертво вцепилась в дверной косяк. — Ты ж сам хотел её куда-то сбагрить, а я вон покупателя нашёл. Да только не лезет, хоть за вазелином беги. У тебя не найдётся, Поварёшкин? А то, может, я чего не знаю, — определённо, его предпринимательская жилка была обратно пропорциональна чувству юмора. Как бы то ни было, предложение о продаже кровати актуальным быть перестало, и Олег, кажется, сейчас практически вмешался в свадьбу, ворвавшись с громким «Я возражаю!». — Слушай, иди-ка ты к своему покупателю и нахрен это всё отменяй. Не разрешал я тебе ничего моего продавать, а уж тем более кроватку. Она нормальная, мягкая, сама по себе не скрипит, только если не тащить её через всю квартиру насильно, — на эти слова Олег совершенно намеренно надавил, намекая на то, насколько затея была напрасной, — Она мне ещё нужна. Ставишь её прямо сейчас на место, откуда вытащил, берёшь яблочный уксус, масло и убираешь царапины. Вон, смотри, сколько ухерачил, нацарапал. А я пока суп погрею и гречку сделаю. — Ох ты ж, жёнушка, без ножа меня режешь. — драматично всплеснул руками Вадик, вытирая размашистой рукой пот со лба. Злиться на него не хотелось, да и не получалось, как если бы снова отлетало всё прочь горохом. А может быть, Олег просто был рад, что зря испугался, и на самом деле тут практически всё в порядке. Стоит себе, светит ярко-красной майкой, из-под которой наружу огненным дыханием рвётся татуировка, огромные красочные дракон и волк, готовые то ли к бою, то ли ещё к чему, непонятно. Ещё и болтает на всю округу, — Помоги хоть назад затащить. — Это можно. Убери свою задницу отсюда, хрен пролезешь. — по-бытовому усмехнулся Олег, лихо перебираясь через кровать, на которой когда-то видел столько красочных сновидений. Про океан, про волков, про звёздное небо, про маму и папу, да про всё на свете, — Хватай и понесли. Постепенно, но день клонился к вечеру, отблескивая лениво в чёрном мешке с вещевого рынка, да на славной детской куртке, торчащей из него. Всего минут двадцать ушло на то, чтобы задвинуть кровать на законное место, и ещё какое-то время — на то, чтобы заставить Вадика заняться царапинами под угрозой оставить без супа вообще. Своеобразный удар под дых сработал как надо, и очень скоро безобразные рубцы на деревянном полу были добротно замаскированы как домашней смесью, так и оставшимся едким лаком из кладовки. Суп с лапшой, которого осталось, в общем-то, только на сегодняшний вечер, степенно разогревался на плите, разнося запах повсюду, а гречка лихо перемешивалась с кусочком масла на сковороде поблизости. Должно хватить на пару дней вперёд. Клетчатые красно-белые шторки на кухне прятали квартиру от любопытных глаз, а оранжевый свет рвался наружу, в вечернюю синеву. Разум ровно и спокойно гудел, рука степенно помешивала варёную гречку с курицей на сковородке, а обаятельное потрескивание масла ласкало уши. Хотелось называть это место домом. Коробочкой света посреди множества других таких коробочек, а эта — всё равно особенная. Где-то на высоченном тополе, торчащем из двора острым лысым веником, любознательно околачивалась крупная чёрная ворона. Глядела в упор своими умными глазами, будто бы внутрь просилась. В ванной деловито шумела вода, Вадик пытался победить щетину. — Слыш, Поварёшкин! А на что тебе вообще эта кровать сдалась? — звонкий голос Ларченко рвался сквозь струю воды и неравный бой с бритвой, всё равно оставаясь чертовски громким. Следовало признаться, что без его шумного присутствия в доме, наверное, было бы тревожно. Жить в одиночестве, наверное, Олег никогда не хотел, хоть и смирился с тем, что с семьёй толково не сложится. Мама и бабушка, вновь нарисовавшиеся на горизонте, заговорили о вечном и космически гнетущем «понянчить внуков», а свежие мысли о Серёже, что может в теории поселиться в этом доме, полностью заняли всё остальное. Надо, наверное, завтра, после больницы, снова сгонять на рынок. Купить шапку, какие-нибудь новые игрушки, и хороший альбом для рисования. Кассеты с мультиками, может быть? Вадик, раздражённо потирающий вычищенное лицо, наконец выкарабкался из ванной, вырывая его из мыслей и плюхаясь напротив только что налитой тарелки с супом, — И куда ты сунул мой свитер красный? Мне надо. — Ишь ты, послушайте его, свитер. Ты куда такой деловой собрался, ещё и морду побрил. — Олег в ответ лишь рассмеялся, осторожно пробуя кусочки крупы на вкус и тут же вбрасывая лишнюю щепотку соли, не хватает, никогда не хватает с первого раза, — В нижнем ящике твой свитер, постиранный. Ешь пока и не урчи. Работа тебя зовёт, что такой взъерошенный? — Типа того. — беззастенчиво развёл руками Вадик, тут же вцепляясь в полученный суп, да так, что аж глаза закатились. Вот уж в чём ему не откажешь, так это в здоровом аппетите и комплиментах на эту тему, они всегда как-то безусловно льстили, — Сегодня кое-кто важный приезжает ночным поездом, из самого Гонконга. Встретить надо, прилично смотреться, сам понимаешь, там не абы кто, там по масти не полагается облажаться. А ты на вопрос отвечай, на кой тебе кровать эта? — На это есть причины. — несколько секунд Олег тактично молчал, собирая внутри себя слова, которыми надо вообще преподносить подобные новости. В конце концов, это не самые рядовые известия, а Вадик, как ни крути, по уговору тоже здесь живёт. Повисла короткая пауза, нарушаемая лишь чёрными кожистыми лапами вороны, что теперь крутилась на подоконнике, порой любопытно заглядывая обоим в глаза. Умная птица. Осознанная. Кушать, поди, хочет в такой холод. Скребёт коготками по металлу. Волков коротко выдохнул, — Я познакомился с пацаном. Едва ли десять лет есть. Серёжей звать. Он сирота, из детского дома, и… Вадик прихлюпнул, втягивая внутрь себя лапшу, одновременно возмущённо, восторженно и, очевидно, догадавшись о том, к чему всё идёт. Глаза блеснули множеством вопросов, устремившись от тарелки прямиком Олегу под сердце, а сквозь суп раздался смешанный звук, напоминающий то ли нервный смешок, то ли его вечное неверящее «иди ты!». Волков погасил огонь, хватая со сковороды кусочек курицы, облепленный крупой, и высунул в окно, отдавая на растерзание умной птицы. Пару секунд та пялилась своим чёрным взглядом, схватила мясо, да улетела восвояси. Олег закрыл окно и сказал, чётко и громко, в полной тишине. — И я собираюсь его усыновить.