Два с половиной бойца

Весть о том, что новенький санитар принял в дом сироту, разлетелась по всем этажам больницы с пугающей скоростью, со свистом ветра, с падением пыли на шкафы с личными делами. Одной только Софы с её хриплым голосом оказалось достаточно, чтобы уже на следующей смене все только и сплетничали, что о мальчике. Строго говоря, Олег немного сел в лужу, получив с порога вопрос от молоденькой медсестры, Марьяны — неужели и правда взяли да отдали одинокому дембелю? Ни здрасте, ни подкрасьте. Чего только прицепились? Да, вот так взяли и отдали, ведь более никому мальчик оказался не нужен, более того, даже самому детскому дому — но это ни к чему было знать совершенно никому постороннему, да и вообще, шли бы вы отсюда подальше, да лишнего не спрашивали, жужжало в голове. Строго сказать, начиная с момента выхода из дома, где остался сам по себе маленький Серёжа, беспокойство не утихало. Его рассказ был странным и до скручивания кишок тревожащим. Кто там следил за школой? Какой ещё дядька? В нынешнем беззаконии можно и кукухой поехать за ребёнка, оставшегося за закрытыми дверями дома. Голова судорожно перебирала — да, он крепко запер двери, да, велел не открывать никому. Да, Вадик обещал прийти сегодня в ночь, а значит, Серёжа не будет один. Уймись, сердце, уймись. — А тебе-то на что, Марьян? — осознав, что пауза как-то неприлично затянулась, подвиснув между ними неловким и чересчур откровенным вопросом, он одёрнул себя изнутри, снаружи оставаясь спокойным, как питон. Презрение и неприязнь к разговору Олег ловко прятал за больничной формой, в которую переодевался в комнате для санитаров. Марьяна — медсестра с поста на втором этаже, сейчас была на своём законном перерыве, болтая ногами на небольшом диване. Невысокая, пышная и бледно-рыжая, разбросавшая длинные ручьи волос по плечам, вся усыпанная веснушками, она всегда имела чрезмерное любопытство к жизни своих коллег. Она любила болтать как о жизнях людей вокруг, так и о своей собственной, пересчитывая бывших, их подружек, своих подружек и то, какая она, в общем и целом, молодец и трудяжка, сколько дралась и как много людей готовы порвать за неё рот и задницу одновременно. На уши садилась всякому, с кем оставалась наедине. Олег против не был, он всегда был хорошим слушателем, любил это дело, но от взгляда, каким она неприкрыто оглядывала переодевающийся силуэт напротив, оценивающего, торговского, было не по себе, — Тебе инструкция практическая нужна? — Ой, ну тебя, уже и поспрашивать нельзя! А что же, ты ведь, вроде, совсем один. Девушки нет, жены и подавно. Давно ты такой одинокий волк? — и вот, снова заинтересованно прищурив глаза, задаёт вопросы, которые её волновать не должны. Как если бы прямо сейчас в голове всё и обо всех записывала, — Ещё и папочка. И никого нет на примете? Не верю, Олеж, не-а. — Не настолько одинокий, как кажется. И вообще, кое-кого на посту не заждались? Сегодня же в общую комнату выводим третий этаж, помнишь? Пора бы уже. — и, заметив, как Марьяна поджала в притворной обиде тонкие губы, тут же осадил, — Ладно тебе, не дуйся. Ты Софу не видела? — А тебе всё Софа, да? — практически сразу в зелёных глазах медсестры снова заблестели любопытные искорки, а сама она послушно подорвалась с места, одёргивая зелёный халат. Надо признать, женский состав здесь был весьма разношёрстным. Как минимум, те же Марьяна и Софа резонировали неслабо, и сами порой в этой связи натурально сталкивались лбами. — Уехала твоя Софа, отсыпаться. Не боись, никуда она не денется. Свинтила просто, чтобы шизов не выгуливать. Смена началась суетливо, как, впрочем, и почти обычно. Как здесь водится из раза в раз, уже в разряде привычки — прибежал, переоделся, перемигнулся с теми, кого повстречал на пути. С уборщицей, медсёстрами, милой бабушкой из регистратуры, а если повезёт — с Фаридом. С ним почему-то у Олега больше всех ладилось. Заступил на пост, да ждёшь себе, пока кого-то куда-то потребуется потащить под белы рученьки, а то и уколоть. К слову, уколы он научился ставить достаточно быстро и умело, будто руки были для того рождены. Раз-два и готово, даже совсем не больно. Но по больше части ничего страшного и не случалось, сиди себе за посту, да бди. Зато сегодня, вопреки всему, день был самую малость особенный — ведь всех жителей третьего этажа под чутким надзором нужно вывести в общую комнату. Хорошее место, пусть и изрядно потрёпанное временем. Случалось такое периодически, в порядке строгой очереди по этажам, и сегодня был его черед. Сами по себе туда ходили только те, кто не был склонен хулиганить, а сегодня, подумать только, даже нарушителям порядка дадут по-человечески расслабиться. Пусть и под чётким, внимательным надзором — чтобы ничего не случилось. Запирать палаты будут только перед сном. Покой, надо же. Если это вообще применимо к местной обстановке, мрачно усмехался про себя Олег. Вот и сегодня коридоры наполнились суетой, голосами и топотливыми шагами повсюду. Двойные двери с зелёным заводским стеклом прятали за собой милейшее помещение, обитое старым деревом. Внутри — шахматный столик, домино, чьи-то самодельные настольные игры, да, если хотите, даже детские игрушки для тех, кому вдруг нужны. В углу пылился магнитофон, кажется, и вовсе никем не тронутый, а сквозь зашторенные окна неуверенными касаниями пытался пробиться звёздный свет — сегодня была на удивление тихая ночь, без дождя и даже лишнего ветра. Только привычные комочки ворон лукаво посматривали снаружи, будто ни на миг не упуская из вида своих крошечных глаз несчастных жителей психиатрической больницы. И среди всего этого сегодня расположились они, всеми покинутые, обретшие дом в этих на удивление тёплых каменных стенах. Разные, заложники скомканных, перемешанных обстоятельств, они возились с вещами, как малые дети. Большинство, конечно, по старинке пялилось в телевизор, с которого снова белыми искрами вещала реклама, одна абсурднее другой. Какие-то изгибистые женщины, вырвиглазные цвета, эротика, ТВ-парк, в конце концов, у ведущего которого то живот вырастет, то волосы. Два старика, один с галлюцинациями, а другой и вовсе переставший говорить, задумчиво играли в шахматы, погрузившись в партию по самые уши. Крепкая женщина низкого роста уверенно читала лекцию о происхождении видов, не особенно замечая полное отсутствие аудитории. В углу сидел юнец, едва ли лет восемнадцать, а может даже и меньше — маленький, чёрненький, ни на кого не смотрел. Занятный был, при попытке к нему подойти руки вперёд выставлял. Как будто что-то сказать хотел, да не знал, как. Другой юноша, кудрявый и русый, внешне уже постарше, слонялся туда-сюда, то и дело задавая всем подряд одинаковые вопросы о сегодняшнем дне — в его личном деле пряталось странное и напрягающее словосочетание «день сурка». Каждый раз просыпался в одном и том же дне и был очень напуган. И отдельной, почти что бытовой радостью было видеть среди многообразия психиатрических чудес знакомую моську Гамаюн. Нелепая, но родная в каком-то смысле фигура в больничной сорочке, не отрывая от пола тех же холодных босых пяток, была сегодня на удивление неразговорчива. Безнадёжно прилипла в телевизор вместе со всеми, глядя, казалось Олегу тогда, куда-то за стеклянный куб с информацией. Будто пыталась разобрать его взглядом и понять, откуда должен исходить звук в этой магической коробочке. На лице не отражалось ничего, кроме раздражения от этого чуда техники и от полуголой барышни, рекламирующей автомобиль. — Ну, вроде всех выдвинули на проветривание. — фыркнула Марьяна, окидывая пытливым взором комнату отдыха. Никого не забыла ли? Не будет ли за кого нагоняй? Удовлетворив свои вопросы, она аккуратно поправила волосы и развернулась на коротких каблучках, — Посидят тут по расписанию, а как надо будет, растащим. Я тебе щас Андрюшу пришлю, вдвоём найдёте, чем заняться. А ты куда пялишься, вопросы имеешь, Олеж? — Спросить хочу, а чего магнитофон не включить? Мне кажется, той же Гамаюн пошла бы на пользу музыка. — и, одёрнув себя, Олег тут же поправился, — Да и остальным лишним не будет. — А, это. Не, эта шняга уже месяц как не пашет. Крыша на него протекла, и всё, хана. — та лишь беспомощно развела руками, давая понять, что ничего общего с этим иметь не желает, — А починить некому, Фарид в таком не силён. А чё ты, умеешь что ли? — Умею, умею. А у вас тут Фарид прям на все случаи жизни существует? — скорее в пространство, чем реально обращаясь к Марьяне, пробормотал Олег негромко, — Давай я починю, только инструменты бы завести. Есть у нас такие, должны же быть? — Ну смотри, не доломай нашего старичка до конца. — та в ответ удовлетворительно мурлыкнула, одобряя просьбу и уже продумывая, какая от этого будет польза, очевидно, — Дрон тебе принесёт инструменты. Я ему передам. А пока смотри на этих чудил, глаз не спускай. А то съем! — Иди, иди, хищница. Я, если надо, сам кого хочешь съем. Спокойная, ласковая ночь, казалось, была единственным спутником этих людей. Вроде бы счастливых сейчас, в маленьком глупом моменте, но бесконечно одиноких во все остальные минуты жизни. Всякий раз, когда Олег оставался с ними наедине, эти мысли волей-неволей возвращались в голову. Как будто малые дети, брошенные Родиной на обочине трассы в светлое будущее. Было нечто невообразимо, мучительно общее у них и сироток из «Радуги». Всепоглощающее одиночество и невозможность понять, насколько в их случае тщетна надежда. Что такова судьба — остаться тут до конца дней с ярлыком, который навсегда ломает всё вокруг тебя. Увидев который, там, снаружи, тебе больше никто и никогда не поверит. Впрочем, наверное, в каком-то смысле им таким повезло оказаться здесь. Здесь знают, как быть, чем лечить и, если вдруг невозможно, как обеспечить покой вдали от скептичных людей. В крошечном мире из толстых довоенных стен, самодельных игр, процедур и собственных суетливых мыслей. Олег вёл чёрным взглядом обводил комнату, фокусируясь то на одном, то на другом человечке. Глядел, как измученный повторением одного и того же дня юноша, Петя Старчик, тщетно ощупывал решётчатое окно в поисках лазейки, наговаривая себе под нос о том, что он должен отсюда выбраться, что оставаться нельзя. Что его ждут дома, что написали уже столько писем. Бесполезно, не найдёшь, только в очередной раз отмахнёшься, вспомнив, что уже искал тут выход. Смотрел, как учительница, не умеющая вырвать себя из обманки своего воображения, задала классу вопрос, и, кажется, даже услышала откуда-то ответ на него. Все были погружены в свои миры, объединённые здесь, и сеяли в голове смешанное ощущение покинутости и одновременно правильности происходящего. Грустные люди, которым хотелось хоть как-то помочь, были собраны здесь, где всегда будут в безопасности. Печальное тепло заныло где-то внутри. Наверное, сама судьба сюда завела. Такое с Олегом случалось слишком часто. — Чё почём, Волк? — охриплый от курения голос Андрея зазвенел рядом, перекликаясь с чемоданчиком для инструментов в его руках. Отскочил от стен, заставив поёжиться некоторых из пациентов, а Старчика и вовсе вынудил прекратить ощупывать решётки и стушеваться куда-то в угол. Подвижный, местами даже слишком, низкорослый и гладко выбритый, он, казалось, почти всегда находился в одном и том же состоянии. Всё время двигался. Никогда не злился. Только посмеивался и отпускал странные поговорки, будто витая в облаках перманентно. Олег не мог его винить, обычно на подобной работе люди спиваются, а этот ещё славно держится, — Решил эту бандуру починить? По секрету скажу, это я её кокнул, разлил на неё кое-что, да она и подохла. — А тебе только на казённое имущество чего-нибудь проливать? — по-доброму усмехнулся Олег, приветственно перемигиваясь со Скуратовым. В глазах того мелькали искорки, даже некоторое перевозбуждение отчего-то, но ему, строго сказать, было это свойственно. Он всегда так себя вёл. Всегда егозил, как в жопу ужаленный. — Спасибо. Давай их сюда. Поглядишь за народом, пока я занят? Чтобы никто не смылся в коридор без спроса. Я быстро управлюсь и помогу. — Так точно! Или как там у вас говорят, в солдатах-то? — надо признаться, Андрея каждый раз как-то слишком уж был заинтересован в военном прошлом новичка. Слишком много хотел знать. Расспрашивал всякий раз про Чечню, про тех, с кем доводилось махаться плечом к плечу. Про то, была ли дедовщина, или, может, мифы это всё? А реально прям брали и резали, пытали, в крови купали? А расскажи самое страшное, что случалось! Местами расспрашивал совсем бестактно, а Олег только и знал, что отмахиваться. Скуратов плюхнулся на диван, уставившись в телевизор и неожиданно практически полностью слившись с общим фоном загипнотизированных пациентов. Как будто и вовсе был не старшим санитаром, а таким же, как они. Олег вытряхнул эту мысль. Вон. Медленно, но верно магнитофон поддавался развинчиванию. Детальки валялись на пыльном старом ковре, истоптанном за долгие годы, а отвёртка преспокойно работала так, как следовало. Олег и сам плюхнулся на пол, терпеливо погрузившись в возню, не умея перестать вспоминать, как порой они вместе с покойным отцом обожали что-нибудь раскрутить да посмотреть, как устроено. Помнится, даже телевизор, что сейчас работал кое-как в кухне, они как-то раз раскрутили. А потом явилась мама, и пришлось второпях собирать всё обратно и извиняться самым искренним образом. Примерно с тех пор Олег помнил, как быть, если вдруг что-то нужно срочно разобрать. Вопросы как-то пролетали мимо ушей, оставляя только фон телевизора — кажется, в «Махаоне» кому-то маскировали следы старения. Помолодейте на тридцать лет всего-то за неделю, только принесите нам ваши деньги, ага. Сейчас, думалось мрачно Олегу, каждая псина берётся и лечить и калечить, на что рук хватит, а доверчивый народ, привыкший думать по-советски, несёт и несёт столько, сколько просят. Рядом самоуверенно прошлёпало что-то, заглушая рекламный шум, и плюхнулось рядом, потешно, будто птичка, накреняя голову. — Эй, привет. Что, помочь мне пришла? Ну смотри, помощница. — Олег бросил на подползшую Гамаюн короткий приветственный взгляд и тут же вернулся к своему занятию, — Вот, гляди внимательно. Из-за того, что сюда пролили воду, эта штуковина испортилась. А мы её сейчас подкрутим, подравняем, и будем музыку включать. Ты ведь музыку любишь, а? — Пусть мы далеки, как «да» и «нет», и рампы свет нас разлучает, — зашуршала она себе под нос, заворожённо глядя на то, как руки Олега на её глазах реанимируют застарелое чудо электроники. Так оно и есть, не говорит никак, кроме песен. Впрочем, кажется, имеющегося репертуара ей вполне хватало, чтобы выражать мысли, — Но у нас одна, да-да, одна, святая к музыке любовь! — Ну, что есть, то есть. Хочешь, я сюда принесу кассеты из дома? Будем почаще музыку слушать, как эта штука заработает. Может, побольше говорить начнёшь. — последние штрихи, последние крошечные винтики, чтобы собрать магнитофон обратно. Протереть от остатков пыли, чтоб ничего не скрипело и не шуршало, закрутить и закрыть, как будто так оно и было. Олег легонько похлопал по накрепко схваченной крышке, внутри себя зафиксировав успех, и улыбнулся, — Готово. Давай что-нибудь включим, я видел тут шкаф с кассетами. Покажешь, что у вас тут есть? В ответ, чуть ли не подпрыгнув на обеих своих босых ногах, Гамаюн устремилась к шкафчику в дальнем углу общей комнаты, будто бы только того и ждала. Когда-то аптечный шкаф, в котором нынче валялся хлам и несколько запылённых от времени кассет. И, кажется, ни на одной из них не сохранилось надписи, что указала бы на содержание. Потёртый пластик мелькнул под пальцами, Олег знай себе щурил глаза, щурил, а толку чуть — безнадёжно истрепались буквы. Фыркнул мрачно себе под нос, чуть глаза закатил, оглядываясь на Гамаюн, которая егозила рядом в нетерпении, как маленькая девочка. Не говорила ни слова, даже не пела. — Ну ты на них посмотри, нихрена ж не видно. Придётся всё переслушивать, чтобы понять, куда чего записали. Давай, показывай, с какой начнём? Выбирай. Глаза напротив, голубые, ясные до нетерпения, сверкнули восторгом, а сама она, потерев между собой ладони, прищурилась и уверенно ткнула пальцем в ту кассету, что пряталась в правой руке. Совсем затёртую, похоже, что раньше будто только её и слушали. Выхватила, вырвала из руки, убегая с ней, как будто лиса с украденной дичью, и взглядом за собой потащила — помогай, помогай! Кассета проскользнула в паз, зажужжала приветливо пыльная плёнка, затрещали мелкие, еле приметные за общим шумом звуки. И только после них, дав себе несколько секунд на то, чтобы очнуться, воскресшая музыка полилась по комнате отдыха, будто бы тёплая волна прямиком из Чёрного моря. С крошечными кусочками гальки, песка и еле заметных от шума воды детского смеха. Раз или два плёнка запнулась — и двинулась, как должна. — Верю я, ночь пройдёт, сгинет страх. — звонкий серебряный голос той барышни из группы «Браво» обернул к себе каждую пару глаз в охваченной жёлтым светом комнатке. Все глядели, как будто у Гоголя, не иначе. Замерли на мгновение, каждый за своим делом, замолкли, разве только двое за шахматами даже не пожелали повернуть головы, — Верю я, день придёт, весь в лучах. — А вас не смущает, что лекция идёт, молодой человек? — фыркнула та, что держала себя за учительницу. Олегу до сих пор с трудом давались их имена, но образы помаленьку в голове уже складывались, удерживались. Кое-что, впрочем, он для себя выяснил сразу. Нужно всегда, что бы ни выкидывал такой человек, помнить главное — он и правда уверен в том, что говорит и делает. Хочешь говорить с ними на одном языке, чтобы слышали тебя и понимали? Будь так любезен, засунь голову в их мир хотя бы ненадолго. Быть может, перед её глазами и правда аудитория, в которой вдруг, резко оторвав всех от занятий, кто-то включил музыку? Неслыханная наглость. — А вы время видели? Перерыв уже давно, вам бы отдохнуть немного. Да и остальным не помешает подвигаться. Так знания лучше усваиваются, — усмехнулся Олег в ответ, тщательно стараясь не замечать зубодробительного взгляда Андрея себе в спину. И, словно в подтверждение его слов, как будто слыша мысли, другие обитатели общей комнаты, словно цветы на свет, принялись подтягиваться к музыкальному чуду, вставая со своих мест и отрываясь от занятий, прежде так увлекавших. А маяком для всех снова оказалась она — Гамаюн. Нелепая, но очень даже симпатичная лисица, светящаяся искренним счастьем — дали музыку! Остановившись босыми ногами посреди зала, она принялась за танец тут же, не дав себе ни минуты. Нырнула в музыкальные волны, купаясь в них, словно в живом солёном море. Кружилась себе и кружилась, неспешно, медленно, будто приглашая на танец остальных и в то же время как-то совсем их не замечая. Что-то было в этом. Обособленное и восторженное, какое бывает, наверное, только у детей и очень мало когда доживает до взрослых лет. Когда плевать тебе на других, плевать вообще, наверное, на всё, ничего не смущает, ничего не парит — хорошо, и всё тут. Жёлтые рези светильников обвивали её руки, спутанные неровные локоны, смешные пятки, да вообще всё понемногу, играя тенями, а остальные, подчиняясь с лёгким восторгом сложившейся магии, присоединялись по одному. Смягчилась учительница, крепко схватив под руки потешного плешивого дядьку с шизофренией, морщины на лице разгладились, а глаза прикрылись, будто перенося её прямо сейчас куда-то, где она была счастлива. Быть может, во времена первой любви или буйного студенчества в педе. Спутанная голова Старчика, приподнявшись над плечами и вынырнув из временной петли, тоже сверкнула любопытством — в его вечной рутине что-то изменилось, этого вчера не происходило. Они все, до кого добрались солёные волны музыкального моря, танцевали и танцевали, перепутанные, скрученные в клубок жестокой судьбой, но способные радоваться такой простой вещи, как работающий магнитофон. Каждый изображал своё, каждый вкладывался в танец, замысловатый и разный у всех, по движениям, ритму, динамике и тому, что творилось в головах. Но одно Олег знал точно, когда отошёл в сторону, выдыхая себе под нос, и окинул это зрелище целостным удовлетворённым взглядом. Каждому из них было интересно, сегодня в их чересчур однообразной и закрытой жизни произошла крошечная перемена. Они и правда как-то уж слишком смахивали на детей, оставленных на произвол судьбы. Страшно. Тоскливо. Ответственно и как-то, наверное, правильно. Здесь должно быть больше людей, похожих на ту женщину из приюта, Таню. Из тех, кто несмотря ни на что будет биться с нечестным, сыплющимся на крошки миром. — Ишь, завелись. Потом по палатам не растащим. — замурлыкал Андрей, беззастенчиво закурив прямо в общей комнате и, кажется, не видя в этом никакой проблемы. Олег внутри себя сварливо выдохнул, но вслух пока что воздержался от замечаний. Нахрен оно надо, скандалить. Если честно, просто сил не было на это. Да и толку пока что всяко не будет, — А ты у нас, получается, из чувствительных? В дёсны лизаться с ними собрался? Ты бы аккуратнее с этим, Волк. Не растворяйся в них, а то не заметишь, как руку отожрут по самую шею. — Разберусь, не бухти. — отмахнулся Олег по-дружески, хотя понимал, что ничего, дальше обычных рабочих отношений, у них не будет. Не будет он звать Андрея пить пиво в баре или ходить на концерты, если вдруг приспичит. А значит, на его мнение на тему того, как обращаться с теми, кого и без того кинула об камень страна, можно положить здоровенный такой болт. Пусть и в вежливой форме, — Пусть веселятся. Чем им тут ещё заниматься, не в кубики же играть. — А чё? Был у нас в старом корпусе такой, дед старый, за восемьдесят, а в башке пиздец. Малявкой себя считал. Подходит ко всем, тычется, да ноет: «Дяденька, дяденька, отведите домой!». Я его по приколу на Васькин этаж посылал, чтобы он ей юбку дёргал. Она горяченная, кстати. — Скуратов тут же сдавленно захихикал в кулак, как сверчок, и аж согнулся на секунду, будто снова вообразил это в своей лысой голове, — Жаль, что погорел. Ржачный был, хоть и тупой. А щас скука. — Тебе-то, конечно, виднее. — закатив глаза, Олег постарался выбросить это из головы. Сколько, должно быть, полегло в этом старом корпусе? Сколько людей, и без того обиженных жизнью, оказались обречены на страшную смерть в пламени и дыму. На языке осела премерзкая горечь, та самая, прогорклая, полная гари и песка. По горлу потекла, заскребла когтистыми пальцами, зашипела смолистыми пузырями. Захотелось сплюнуть, чёрные клубы заполоняли голову, окутывая пеленой и отсылая в раскалённые пески где-то далеко. Ноги вдруг охватило жаром, а в лёгких зарябил зернами колкий огненный песок. Олег попытался сбросить наваждение — следы, уходящие прочь по тропе, слипшиеся комья из мяса и песка, а поверх всего — назойливый, душащий мотив. Уродливый, полный насмешки и чёрно-багровой крови из пищевода. Знакомым, громогласным, командирским голосом, что разносился над мёртвой деревней. Н̹̯̙̜̩̼̩ͬ͊͌̒ͤ͒ͩ̂ͅЕ͙̮̹͎̖͉̬͙̇̃̌̈̇̔ͩ͂ Н̺̼̭̪͔̞̠̙͌̃̌̐̑̋͒̉А̳̤̼̰̘̺̦͍̒ͨͪ͗̄̽̿̀Д̮̬̗̱̺̱̳͍ͪ͑̆̾ͭ̆͐̔О̱̲̜̹̼̖̫̒̽͒͂ͥ͂ͮ̚ͅ П̳̰͉͖̰̖̖̻ͧ̅͐̄̇ͪ̽̉Е̖̥͉̠̩̞̖̤͆͛̔̎̓̅̂̅Ч͚̭̣̲̭̦͍̯ͣ͋͑̽͒ͯ̒̌Ӓ̖͖̭̜͙̹̭̫͆̈́ͦ̽ͥͮ̑Л͖̘̤̞̦̟̣̻̓͑ͮ͐͐͌͌͆И̳̟͍͔̦̣̯̽̈́̉ͪͯ̋͗̑ͅТ̼̠̞̹̳̳̋́͌ͯͫͧ̐͗ͅͅЬ̥͉̣͓̤̹̰̰̊̂̌͛̑̏ͭͤС͎̺̜̰͍͖̘͚̐̍͑̿̔̎̓ͥЯ̯̩͓̱̹̺͔̍͂̊͊ͩ̐̑̑ͅ, ̼̦̥̺͈̯͚͙́͋̓͐ͣ̌ͯ̆ В͈̩̖͍̰̬̣̥ͪ̆͊ͦͧ̏̒̈́С̘̦̝͎̤̪̮͉̆ͣ̀ͨ͌ͦ̈̾Я̣͔̟̘̹̰͈̼͊̓͑ͤ͆̍̑̽ Ж͓͙̘͙̖̟̻̠͆͗̐̆͋̎̓ͭИ̱̼̖͍̙͚̞̼ͩ͆̉ͯͮ̋̄͆З̳̞̳͚̪̯̹͍ͪͩ͛͊ͥͮ̈́͑Н̲̬͇̹̝̦̙͈͑̿ͩ̓͗͂͊ͩЬ͖̥̝̣̠̺͔̦ͪͤ̾̌ͬͣ͗̏ В͍͔͓͉̯͓̯̣̄͑̋̄̋ͭ͗̒П͖̘͉̜͎̪̲̈́͊̃̄̈́͋̐̊ͅЕ̰͓͎̯͔͔͎̺͒ͣ̉ͧ͌ͤͮ̀Р̫̙̬̜̘̗͓ͪͩͫͣ̎ͦ̾̈́ͅЕ̲̰͈̜͕͍̦͐ͥ̎̌̐ͭͣ̚ͅД͉͔̫̘̯̣͖̜ͥ̒ͫ̿̊͑̓̚И̫̫̦̫̳̤̦̗̋̆̍͐ͦͨͩ̀, ̞̯͕̮͚̼̭̮̒ͯ͆̓ͧ̀ͫ̄ В͇͕̟͓̯̮̟̋̄̆̂͊̈́͗ͪͅС͈̰̥̤͕͉̫̟ͩ̋̎̾̃́̇̎Я͓̫̪̦͚̻̙̼̿̐́̓ͬ͛ͦ̄ Ж̱̗͖̞͕̖̻̯̌̔̅͒͐͌̍̊И̩̲̗͓̦̮̦ͭ̌͐̋͋̒ͤͥͅЗ̥̲̬̥̻̩͍͙̂̇̽ͯ̐̆̀ͬН͙̗̙̺̯͚̼̱͗́̐̄̅̀́ͩЬ͔̟͔̠͇̯̩͓̐̋̓ͥ͋͗̋͌ В͕̦̤̺̫͙͖̙̇̆ͮ̇ͫ̄̊̐П̫̼̱̝̩͎̬͍̎ͮͨ̈͌ͦ͌ͭЕ̤͚͙̪̙̺̞͎ͨ͂̆́́͑̾̉Р̰͕̘̰̻̱̯̺̒͋̋̏̿ͦ̂͊Е̭̦̺̮̫̥̖̙̋̓̓̋͛͋̎̀Д̭̗̬̯̜͔͎̹͐̅̔̓̔́͌̽И̤̮̖͍̼̫̮̮̉ͣ̃ͥͫͭ́̂-͙͔̹̯͙͈̖̱̈̏̈͛͑̓ͣ̐ — Надейся и жди, — слова сорвались с горла как-то сами собой, не дав даже заметить, что прозвучали вслух посреди общей комнаты больницы. Не позволяя обратить внимание на то, как ты завис посреди нигде, вдруг оторвавшись от земли и позволяя снова начать утягивать себя в зыбучие раскалённые пески воспоминаний. Неглубоко, но чертовски жгуче. До костей. — Чё? Эй, Волк? — пара щелчков Андрея перед лицом, его назойливый голос, прорвавшийся сквозь пелену из темноты, и вот видение рассыпалось, даже не успев толком сформироваться. Года бежали, страшно сказать, со стремительной скоростью, а песню эту он всё ещё не мог слушать. Всё ещё от неё воняло издёвкой, кирзачами на расплывшейся сельской дороге, огненными минами, свистящими в спину. Наверное, это уже из головы не вытащить, как какой-нибудь глубоко вошедший осколок. Олег с этим смирился, разве только обидно было, что такую, в общем-то, хорошую песню больше не доведётся послушать без скрежета в голове. Поймав на себе округлый, свистящий интересом взгляд Андрея, он поспешил отмахнуться, разорвав странную паузу, на время которой подвис по случайности. Стоит только снова уловить этот вкус — как начинаешь думать туда, куда не хочется. Олег ненавидел в себе это, пусть и молча, глубоко. Слабость. — Да ничего. Задумался. Кассета кончилась, пойду её подпишу, что это «Браво». Что угодно, лишь бы свинтить подальше от пытливых глаз. Скуратов наверняка быстро просёк, что только что произошло, и сейчас точно наберётся вопросами, как воздушный шар с кислотой, и лопнет ими с такой силой, что всех ошпарит. И, надо признаться, оказаться вместе с пациентами в солёных водах кассетной музыки оказалось неплохим решением. Они дослушали одну кассету, другую, третью, а Олег подписывал их одну за другой, оставляя свежие чернильные буквы — «Браво», «Весёлые ребята», «Кар-мэн», да даже Лебединскому тут внезапно нашлось место, хотя меньше всего Олег бы подумал, что такой музыке место в больнице. Времени прошло много, прежде чем, одумавшись, пришлось таки начать разводить по палатам всех по одному. К слову сказать, уже толком никто и не возражал, быть может, уже успели потратить энергии столько, сколько требуется для довольно сладкого сна. Правда, мальчик с вытянутыми руками так не считал — он просто ненавидел, когда его трогали, и оказался в своей постели далеко не сразу. Медленно, но верно больница погружалась в сон, становясь потихоньку снова самым тихим местом на свете, как тогда казалось. Приставала-Андрей ушёл на свой пост, прекратив поток мерзких вопросов. Телевизор замолчал, прекратив вливать в безвинные уши местных обитателей рекламный шлак и мошенников, а иногда и два в одном. Единственным источником шума, пожалуй, позволил себе остаться сам Олег — хотя бы потому, что опыты с магнитофоном ещё не были закончены. Осталось где-то пара кассет, на которых следовало бы подписать — какие песни и какого коллектива на них содержатся? Опустевший коридор окончательно заглох, обратившись в каменную холодную пустыню с бледными зелёными лампами, а рядом, прямо напротив его поста, на ковре посреди пола, сидело последнее звено, так и не ушедшее пока что на отбой. Кто же, как не Гамаюн. Барышня наотрез отказывалась прекращать своё общение с магнитофоном, и Олег, отпуская Скуратова на его этаж, сказал, что это под его ответственность. Что потом, когда они закончат возню с кассетами, она так же, как и другие, будет сопеть в свою подушку. А пока пусть сидит, чего, вредит она, что ли? Она не вредила. Только знай себе покачивалась из стороны в сторону и местами подпевала. Порой слишком громко, так, что могла кого-то и разбудить, но каждый раз, получая просьбу быть потише, послушно сбавляла громкость внутри своего сердечного радио. Смешная такая. Болезненный свет коридоров играл с тенями на её лице, отбрасывая под глаза неестественные круги, а сама она неприкрыто рассматривала Олега, как любопытный ребёнок. Надо признаться, пела весьма заразительно — особенно, когда на предпоследней из забытых кассет обнаружился вдруг «Крематорий». Почему, откуда, кто притащил такую музыку в больницу? Олег не знал, но слова песен отлетали от губ, словно он с ними родился — так уж получилось, что вкус к такой музыке вокруг него витал чуть ли не с рождения. Спасибо за это следовало бы папе сказать, будь он жив. — Ишь ты, это ты, наверное, ещё до больницы песню любила? Это ж когда ты сюда попала, чтобы застать её там, снаружи? — вопрос был скорее риторическим. Олег болтал с ней, как с молчаливой кошкой, собеседником без ответа, который всё понимает, но говорить не будет. Это скрашивало сортировку бумаг, которую ему подсунули в отместку за несоблюдение этой самой кошкой режима. Олег не жаловался, ну и пускай, всяко просто так сидеть на посту в ожидании фокусов не сильно хотелось. Да и её компания внезапно оказалась приятнее скуратовской. — Песочный город, построенный мной, давным-давно смыт волной. — и впрямь поёт заразительно, увлечённо, так, что желание присоединиться к ней заныло в горле каким-то глупым, почти пьяным возгласом. Какой бывает за семейным столом, если вдруг захотел достать гитару. Такое в жизни Олега случалось только лишь раз, когда ему исполнилось восемнадцать. И более никогда не нашлось частей картинки, чтобы её воссоздать — ни семьи, ни застолья, ни даже желания. А теперь, почему вдруг теперь так рвётся наружу голос? Гамаюн не имела для него лёгких ответов, она лишь держалась своей парадигмы. Где лишь музыка приносила ей радость, — Мой взгляд похож на твой: в нём нет ничего, кроме снов и забытого счастья. Дым на небе, дым на земле… Уставилась вдруг, заслышав припев. Вперилась ясными острыми глазками, задавая сквозь строки вопрос — чего же молчишь? Ну же, подпой мне, если не врёшь. Подпой, если хочешь быть мне другом. Посмотри мне в глаза, впечатай смысл, поймай нужное ощущение и прекрати мучиться бездействием, просто спой, ничего такого нет, никто не осудит и не услышит. Я больна, я не буду тебя осуждать и сердиться. Мы тут все такие. Тебя не тронут. Ты не на войне. Олег не удержался. — …вместо людей машины. Мёртвые рыбы в иссохшей реке, зловонный зной пустыни. — он заглянул в эти глазищи, полные мелких смешных уловок и хитростей, и рассмотрел в них улыбку. Сверкание, глупые искры восторга — он послушал, послушал! Один из этих страшных уродливых санитаров, оказывается, тоже любит музыку, надо же, — Моя смерть разрубит цепи сна… — Он сожжёт нас заживо. Прогремело невпопад песне, без всякой музыки, просто так. В один миг, крошечный, но ужасно тяжёлый, вдруг всё стихло — поверх остался лишь звук зажёванной плёнки, едкий и нервозный, оборвавший песню, что не доползла даже до середины. Как если бы словами, что в ней не было, сказанными вдруг вне всякого песенного ритма, просто так, как говорят обычные люди, Гамаюн резко обрубила что-то поблизости. Будто всё вокруг как-то одновременно получило оплеуху. Холодный воздух присвистнул где-то сквозняком, Олег рефлекторно остановил кассету, не дав той портиться. Среди повиснувшей тишины на другом конце коридора громко хлопнула форточка, и только теперь, чуть отрезвлённый, Волков попытался вникнуть в сказанное — кто сожжёт? Кого, почему? Она умеет просто так разговаривать, или это внезапный прогресс посреди ничего? Взглянув ей в глаза, ответов Олег не получил — в них гнездилась тревога. Как если бы от чего-то, находящегося рядом, ей вдруг стало страшно. Брови сдвинулись в нервных морщинках, а сама босоногая пациентка, подорвавшись с пола, как ошпаренная, торопливо отступила к сестринскому посту. Будто искала утешения в том, кто совсем недавно с ней пел. Раздался треск, невыносимо громкий в подобном затишье — лампочка в дальнем конце коридора засверкала вдруг и погасла. И ладно бы, такое часто случалось, здание, как ни крути, очень давно жило здесь. Да только следом точно так же затухла вторая, третья, четвёртая и пятая, в итоге оставив единственным скудным источником света настольную лампу на стойке постового. Густая тьма повисла вокруг, закутывая в удушающее одеяло обоих и мешая дышать, а вместо надоедливых ворон, что орали через форточку как бешеные, на коридор опустилась кольцом тишина. Как если бы всё здание умерло в один миг. Олег сделал короткий и глубокий вдох, беря пациентку за локоть. — Так. Давай-ка вернём тебя в палату. Я посмотрю, что со светом. Завтра ещё будем кассеты разбирать, я из дома привезу, обещаю. Идём. Давай, быстренько, в темпе. Чёрт знает, в чём дело. В спокойном родительском тоне, от которого она отвыкла, или в недавно установившейся музыкальной магии, которой она подчинялась, но Гамаюн, вопреки опасениям, послушалась без разговоров. Кажется, ей тоже было не по себе. В палате тебе хотя бы всё понятно, подумалось тогда. Там ты наизусть каждую трещинку знаешь, каждую шероховатость. Там демоны тебя не найдут, кроме, разве что, твоих собственных, из-за которых ты здесь. Решётчатая дверь, единственная на этаже, с лёгким скрипом закрылась за ней, а сама девушка, скользнув под одеяло, спряталась там без единого звука. Хорошо. Так спокойнее. В оглушающей тишине Олег устремился было обратно, к спасительному свету настольной лампы, которая охватывала своим ореолом небольшой клок пространства рядом, а уши вдруг уловили сомнительный звук. Коротенький, будто опасливый, прячущийся, но звук — кто-то шлёпает босыми ногами. И это при условии, что Гамаюн сидит в своей палате, прячась под одеялом. Звук был чёткий, непростительно, кошмарно чёткий, он находился настолько близко, что Олегу казалось, будто если он протянет руку, то с лёгкостью ухватит его источник в темноте. Шлёп-шлёп-шлёп, чьи-то ноги торопливо бегут прочь, отдаваясь в ушах, и собирался уже Олег погрешить на какого-нибудь ночного беглеца, но в это мгновение звук добрался до того места, где раздавала свой кроткий свет настольная лампа зелёного цвета. Тяжёленькая, железная, она была прочно прикреплена к стойке, и прямо сейчас, под её нервным светом, было отлично видно, как не только босые ноги, но и руки, невидимые человеческому глазу, оставляют свои следы по всему пространству коридора. На полу, на стенах, на потолке, на противоположной стене, на двери, ведущей на лестницу, везде оставались, отпечатываясь прямо на глазах, чужие чёрные следы. Мокрые, водянистые, как если бы таинственный невидимка выпачкал конечности в гуталине. Смазанные руки с кошмарно, неестественно длинными пальцами оставили последние свои следы, проскреблись в дверь на пару секунд — нет ответа. Всё стихло. Спрашивать о том, кто здесь, как-то даже не хватало духа. Олег был уверен, он не спит и не бредит. Он видит это на самом деле, пусть и не умеет объяснить. Длиннопалое чудовище притихло на мгновение, создав вновь мучительную тишину, придушивая ей всех, кто рядом. Впиваясь Олегу в затылок. Где-то с минуту всё замерло, словно в космосе, и, самую малость выждав, резко обрушилось. Раздался грохот. Кошмарный металлический грохот зазвенел этажом выше, как если бы грозился обрушить потолок, а следом за ним — душераздирающий, полный отчаяния и ужаса мужской крик. Кто-то или что-то сейчас буянило там со страшной, звериной силой. В то же мгновение, будто перехватывая спонтанный испуг Олега на лету и проглатывая, как хищник, омерзительные потолочные лампы, проснувшись вдруг одна за одной, замигали панически, торопливо, быстро-быстро, словно желая оставить без глаз. И только теперь, при полной видимости, Олег с ужасом понял, что таинственными следами чёрного чудовища с длинными пальцами вымазан совершенно весь коридор. Не было клочка, где оно не оставило бы своего отпечатка. Ладони и стопы, бесконечные, накладывающиеся друг на друга, перебивающие друг друга, но отчётливо заметные здесь. Что-то наверху снова загрохотало железом, а внутри взвыл чужой, но уже отчего-то знакомый голос, вторя адскому шуму. Задавленный голос, скрипучий и озлобленный. В̩͉̻̺͙̣̜̼̓ͥ̈ͭ̀ͩ̈́̚О͎̫̦͙̤̭̗̩̊ͥ̇ͣ̋̋͑̓К̺͎͇͙͚͙͕̍̑̊͗͛̍̈́̊ͅР͈͚̫̬̤̟̩̠ͥ͌ͤͧ̇ͫ́̈́У͙͙̮͚̫̟̫̱̏̎̽ͭͩ̒̊̋Г͔̜̱̲̝̰̘̫͂̅̋ͨ͛̑̈͐ Т̜̠͔̠̜͈͇̜̑̐̐̓͋̿̔͗Е͎̮̻͕̣̞̺̣͒̿̓ͯ͛ͯ͆ͬБ̮͖̟͎̗̫̗̻̒͋̀ͦͣ̀ͨ͊Я̥͎͎̙̟̞̣ͩ̔͐̊͌ͦͦ̊ͅ Г͇̞̩̩̺̲̦͇̌͑̒ͧ̇̔̎̊И͔̲̭̜͓͎̣͉͗̋̈͑̈́̽͌̊Б̮̙̯̗̙̟͈̤̏́͊̊̍̈́͂̄Н͍͚͚͇̯̥̮̭ͭ͆̾ͪ̔̊̊̎Е͉̦̺͍̟̼̩̾̅ͪ̋̈́̋̈̏ͅТ̗̝͓̝̬̮͖̘̓͊ͣ̀̎ͥͦ̓ В͚̣̩̖̣̱̦̣̀ͧͮ̈́͛̽̇̄С̘̯̮͇͔̮͕̰ͧ̌̎̇ͮ͆̏̚Ё͎̝̫̠̪̥̤̗͛̌͗ͣͧ̀̎̋.̤̪̼̲̫̙̝͉̽̅̑̑̄ͣ̽̚ Т̩̮͎̙̗͓͇̬̈́͋̔̀ͫ͆͐ͪЫ̮͔̼̱͈͍̼̼̂́̅̊̍̈́ͬͤ Н̪̘͕̰̭̜̝̼̓̋ͭ̆̓͗̌̄Е̖͕̱͔̪̪͉̐͊ͭ̊̇̆ͩ͋ͅ З͖͇͖͎̟̞̤̦͑͆̀̽ͣ̅̑ͪӐ͓̝̗̩͔͓͇̝̆ͭ̈́͌͒̄͌С̜̹͚̲̺͓͓͖̐́̂͌̿ͩ͛̊Л̟͍͔̤͎͙̭͎͑͒ͤ͑̒ͮ̄̽У̰̱̺̘̝̰̱̻̅͆ͪͮ͊̾̔ͧЖ̭͇̹̣̝̩͉͙̇̆̐̑͋̏̏ͬӤ͙̦̦͉̟͍͎́͆͒̽͋̿̋̐ͅЛ̗̯͖̼̝̲̼͙̋͌̏̐̎́ͯ̀ Б̹̭̜̩͓̭̰̳̂͌̆̀͌̂̓ͦЫ̺̲̩̝͇̬̘̣ͣ͒̋ͥ̅̂ͬ̚Т͓͙̮̥̥͉͕̣̃͛̊́̂͊ͪ̐Ь͎̖̦̤̪͓͉̙̉̆ͥ̾́̽ͥͥ З͇̟̘̯̮͔̪ͬ͗ͪ̑̍̂̑̚ͅД͕͍̰̦̖̦͈̰̔̒̅ͤ̈́ͬ̒̐Е͍̳̝̣̹͚̖͖̾̆ͬ̂̎̒͒͊С̬͕̪̲͍̩̱̘̏ͬ̒̉̽̓͑̀Ь̦̻̗̰͙̫͖̠ͦ̄ͣ̑̋͂̅̚.͇̠͙̼̱͖̰͖̍̉̅̐͑̏̔̀ Н̣͉͖̜̟̗͕̰̋͂͊ͮͣ̓̿̇Е͚̫͓̝̼͔̞̝͐͗̔͛̊̀̏̓ П̝̞̪̭͇̯̹̟̂̀̌͂̿̈́̏ͣО͉̪̲̬̳̖̬̞̉̊̃ͭ̉̿̎̃Д̬̩͔̫̬̻̬̃̏̿͋̀̓́̽ͅО̣͓̖̖͔̩̬̯͐ͭ̿̿͂̀͂ͫХ͉̙̬̰̜̭͎̒̎͒̾ͨ̾͂̽ͅ В̬̮̭̻̖͓̯͈ͧͪ̃ͥ̈́͑ͤ̒ Ч̦̥̱̝̜͖̇̍̽̔̍̋̂͊ͅͅЕ͍̹̻͔̦̟̩͔ͦ̒͊͌͂̍ͥ̍Ч̦̜̗̘̺̣̰̜ͦ̊ͣ̆́̎ͭ̊Е̥̗̺̹͓͓̜̫̔̇̈́̉̑ͮͫ͗Н̠̦͓̖̹̖͔̪̄̉̈ͧ͌͊̓ͧС̠̺̬͚̤̥̼̖̏͊̊ͪ̾̉̆̍К̪͙̥̥̼͈͕̙͗͐̄̉̅ͨ̆͊О͙̼̞͖͇͖̺̽̀ͦ̀̃̌̒̚ͅМ̜̗͙̠̭̗̫̺ͥ̎ͥ̇̇͛͊ͧ О̪͓̬̩͉̳̥̻ͣͯ͑ͭ̄̐ͩͬК̭̺͉̞̜͕̳͈ͦ̌ͫͥ͋ͩ̇̃О͚͖̤̘̟̜͖͓̓̐̄̑̾̈̇ͩП̼̞̦̖̺̘̺̄̎͒ͦ̿̐ͪͤͅЕ̟̰̩̻̳̯̟̼̌ͨ̈́̏ͤ̌̈́͋, ̱̪͈̳̺̘͉̤ͩ̂͆ͤ̽̓͆͑ Т̣̦̣͎͓̪͍̟̍̊̾̎̈́̋͐́А̭̙͇͓͕͕̜̤̊͊̎̈́̀̆́ͯК̣̟̟͓̤͈͎̌̎̉ͬ̏̍̌ͨͅ П̞̫̻̠̪̦̹̗̎̒̌ͯ͐͑ͯ̉О͎̯̯̫̖͎̺̰̂̈͊̋ͤ̅̃ͬД̞̬̗̟̞̞͕̭̇̎̒͂́͐̈́̃О̪̩̜̳̦̘͕͎̑͗̆̿ͬ͌͑̎Х̙͉̥̞̝̺̰͉ͮ̾̑ͮ̌ͨ̓ͥН̫̯̞̰̖͈͉͈̎ͭ͆̈̌̌ͥͮИ͔͕̼̦̮͖̗̞͑̎ͫ̍̒ͩͥ͐ З̮̬̦͓̞̤͖ͪͮͭ̔̓ͭ̿̽ͅД͙̭̤͙̳̲͔̩̔͛ͦͯ̐̐̔̈́Е̫̖̲̳͉͈̺̣̿͆ͧ͛̐ͭ̎̚С̫̖̱̩̲̗̜̏͒̌̀̽̈́̇͌ͅЬ͍͇̥̘̠̖̺̗͋ͣ̿͐̊ͥ̌̆! ͙̜̗͙̲̰̰̙̍͊̒ͥ͂̑͛ͤ П̙͚͉͔͈̝̲̌̿ͤ̾̓ͯ̂̒ͅР̤͇̣̯̦̞̝̟͛̓̂͆ͣ̑ͥͥЕ̼͉͚̭͔͔͓̿̓̓͐̀̑̓ͭͅД͈̙̗͍̦͙͓͊̋͊̌ͮ͌̒̅ͅА̪̣̣̹̦͚͎̣͂̌̃ͦ́͗̅̎Т͇͔̟̞̻̙̠͚̾̑͒̈́̄ͤ̔ͤЕ̝̼̱̖͙̭̯͇́ͫͣͦͨ̓ͩͨЛ̯̙̥̫̲̲͎͔ͦ̍ͬ̃̋͂ͭ̐Ь̱̭͚͉̣̯̪̝̿͗ͩ̇̂ͪ͗ͦ! ̖̝͖̝̖͖̭̘ͬͧ͋͂ͬͦ̇̄ Л͓͉̻͍̘̥͍̯̈́̈̏͋ͧͣͤ̇Г͖̱̙̥͖̲̦̈́ͭ̊ͩ͌̈̔͛ͅУ̖̦̻͍̬͈̩̩͋͊͒̂̈́͋̾͊Н̟̬͚͇̫̣̱͎̊ͯ̋̓ͤ̒͛̏! ̙̮͙̪̥̳̞̰̃͑ͭ́̒͋ͬ̉ У͙̫͈̫̮͕̙̜ͤͩ͐̅ͨͨ̔̿Б̭̻̺̩̻̝̰̺͑̈́ͪ̀̏ͬ̓̌И̯̥̯̭͓̫̪̋̈̄̎͌̍̾͒ͅР̗͔̟̮͇̯̼̳̆ͭ̌̾̈̇͋́А̘͚̠̤͓̞͙̯̊͌ͧ̒͑͒ͨ̀Й͓̜̪͉̲̮͉͓̉ͭ̔ͥͬ͊͌̔С̪̙̬̮̟͈͚̝ͦͯ̅͆̈́ͥ͑̏Я̲̥̝̩̥̼͓͙̓ͬ͊̆͒ͬ̎ͮ! ̭̙͔̤̲̯̼̖͗̔̊̒͊͑͐ͫ Н͇̗̤̫͚̗͍͇̍̇ͪͧͤ͊̈̃Е͉͓͈̹̹̯̭͖̑̄̃̓ͨ͐͋ͤ В̦̗̝͕̱̥͚̈́ͯ͆͐͒͆̅͑ͅО̭̞̪̜̖͇̫̪̃̍ͩ̏̏̂͌̚З̹̩̣̪͎̙͖̻ͦ̋̈ͦ͂̇̑̚В̥̠͔̠̩̩͚̹ͧͦͣ̆̓̂ͣ̔Р̳̙̱̖̮͖͇̍͒̂͋̈́͐ͮ͂ͅА̺͕̯̻̤̬̮̬̌̊͌͌̈ͮͨ̚Щ͚̳̼̥̘̯̘͒̐ͤͯ̉̃̾̅ͅА̫̘͓̮͈͖͎͓ͫͫ̓̿̄̃̂ͬЙ͈͇̩̘̫̳̗͈ͥ̃̽͂̾̂ͦ̇С͕̲͕̳̼̪̘̗̋̓́ͫ̽̌̌̚Я̩̮̗͕̤͔̮͉̎̇͐̒̋̓̍̍! ̻̯̩͖̥͍̙͊ͩ̇͗͑ͧ̅́ͅ В то же мгновение Олег как будто бы заново открыл глаза — и не было ничего вокруг больше. Был чистый коридор, без единого чёрного пятнышка, был ровный, пусть и такой же премерзкий зелёный свет. Как если бы и правда он только что проснулся от кошмарного сна, поддавшись странному будильнику с этажа Андрея. Убирайся, говорит. Подохни здесь — и где это здесь, а, дьявольский внутренний голос? Олег бы соврал, сказав, что это его не беспокоит. Снова чужие руки с длинными пальцами, как у людей не бывает. Сантиметров двадцать каждый, не меньше. Снова попытки втоптать его в грязь кем-то, кто звучит в голове. Может, и правда и сам умудрился колпаком поехать, пока воевал? Да ну. Вадик бы наверняка заметил. И не сумел бы промолчать и не сунуть в это носа, а значит, надо подумать ещё. И только, под аккомпанемент железного грохота, Олег принялся строить цепочку, как вдруг её прорезала мысль — грохот-то настоящий. Как и с какой скоростью, осознав это, Волков оказался на четвёртом этаже — одному Богу ведомо, сам он уж точно за этим не смотрел. И, надо сказать, на сестринском посту выше его — причём во всех смыслах — и правда творилось нечто не самое радостное. Андрей, оставленный тут в качестве главного на регулярной основе, прямо сейчас пытался удержать на месте довольно пугающую своим видом персону. Это был худощавый, но от того совсем не слабый физически дядька, лет навскидку шестидесяти — хотя, надо сказать, густая неухоженная борода изрядно накидывала лет сверху. В глазах чужака гнездился ужас, отчаяние и какая-то первородная злость, он царапался, кусал Андрея за руки и чуть ли не выл что-то едва ли связное. Лязгал он, судя по всему, распахнувшейся дверью своей палаты. Олег долго не думал, ворвавшись с поддержкой в то же мгновение, и очень скоро совместными силами неспокойный нрав пациента удалось усмирить, а его самого — скрутить в четыре руки. Он бился на полу, метая периодически безумные взгляды, и страдальчески пытался хоть какой-то конечностью дотянуться до поста, где лежала канцелярия. Вспотевший всей своей лысиной Андрей нервно коротко смеялся, накрепко связывая тощие руки пациента рукавами. Снова звучал так перевозбуждённо, будто не был готов. — Я…ух, бля. Я ж всего на минуту, а он, сука, уже здесь, пытается себя канцелярским ножом захерачить. Ему повод дай только. — говорил обрывочно, торопливо, куда-то будто спешил, а руки его, розовые от напряжения, изрядно потряхивало, — Это Савва. Уверен, что давно окочурился и заживо гниёт, а мы его, твари такие, с могилы достали и держим тут. — А. И пытается умереть снова, чтобы уже понадёжнее было. Где-то тут затерялась логика. Ты как, Дрон? Не покусал? — Олег перехватил рукава рубашки у чересчур нервного товарища, уже накрепко связав измученного не-мертвеца, и только тогда позволил себе разогнуться, — Ладно. Я сгоняю, успокоительное ему поставлю, а ты в журнал запиши. Чтобы мы Самуиловичу могли объяснить, куда дозу дели. А то ещё решит, что ты сожрал. Запись в журнале по какой-то причине тоже вышла кривой — Андрей от приступа нервного смеха от случайной шутки, причём даже не смешной, не сумел написать нормально. Впрочем, успокоительное так или иначе побежало по сосудам бедолаги, скоро уснувшего в своей палате, а постепенно успокоившиеся то ли санитары то ли медбратья, практически тут же сели играть в карты. Андрея следовало привести в чувства чем-то привычным, даже если тот и болтал, что с ним всё нормально. Только идиот не заметил бы — нервничает. Разговор сам собой потянулся о местных обитателях, чему Олег, надо сказать, был даже рад, в очередной раз тасуя колоду. — А что, есть ещё кто-то из интересных персонажей? Сам понимаешь, я пока мало выучил. Только свой этаж примерно помню, а вообще — ни в зуб ногой, у кого что. — Ха. Спрашиваешь ещё, Волк. — Андрей снова рассмеялся, будто в невидимые усы, и торопливо провёл языком где-то под обеими своими губами, смакуя, — Щас удивлю. Ты вот нихрена не знаешь, всё промотал в своей армии, а у нас тут сидит охереть известный дядька. Константин Перовский собственной персоной. Этот хер где-то с четыре года назад по всему Питеру детей убивал. Выслеживал, ловил по парадкам и убивал, с осо-обой жестокостью. Даже легенду себе придумал, типа, каждого из них он должен был убить из-за знаков судьбы. Типа, пророчество у него, что он должен убить реинкарнацию царя какого-то. Ну, типа, как по истории, Софья Перовская, которая царя мочканула, а он её потомок. А царь этот, типа, переродился, но в ребёнке. Вот он и охотился на детей, типа видел в них знак судьбы. Никакой он не потомок, конечно, просто псих, но от этого вообще не легче. — Александра Второго она убила. Жуть какая. И где он тут находится, у тебя на этаже что ли? Или куда вы его такого опасного сунули, — наверное, если бы в имени царя Олег ошибся, то наверняка откуда-нибудь из-под полы вырос фантом Вадика, да по лбу ему дал. Настолько часто он рассказывал историю про Перовскую, хрен забудешь. И зачем только такой персонаж сидит здесь, где и опасных-то толком не водится со времён пожаров? Впрочем, далеко не все события сегодняшнего дня желали укладываться в голове. Олег тщетно пытался укомплектовать в мыслях то, что совсем недавно увидел на своём собственном этаже и услышал в своей собственной голове, раздавая карты на двоих почти автоматически. Как же это место порой странно устроено, на целом ворохе мелких условностей, на которые в любой другой дурке закатили бы глаза, да подальше. Как если бы дышало на ладан, через сложную систему верёвочек. Надо будет, как доиграют, вернуться вниз и проверить, всё ли нормально с Гамаюн. Она, кажется, сильно испугалась. Не проснулся ли от шума кто-то ещё? Слишком многое не давало покоя. — Эй, Волк. А ты же у нас теперь папаша. Сиротку дома завёл. А не хочешь, случайно, к этому гаду прогуляться, да отпинать его до потери печени? — до этого довольный от рассказанного голос Андрея вдруг стал неожиданно тихим, почти заговорщическим, — Я никому не скажу, если ты его замордуешь. Мы-то ссымся к нему ходить, он стрёмный, а ты солдатик, ты ничего не боишься. Захерачил бы его, знаешь, как надо. Через тряпки, чтобы без синяков. Так, для профилактики. — Дрон. Слушай. — и знать Волков не знал, почему такое предложение вообще поступило. Зачем Андрею такое предлагать? Почему он вдруг вспомнил об усыновлении? Почему говорит об этом с насмешкой, будто пьяница о жене своего собутыльника? Он не знал, не желал знать и не собирался в этом участвовать. Так что вопрос, не такой загадочный, но куда более важным, сорвался с иссушенных губ сам, — Вот ты говорил, что в старом корпусе работал. Ну, в том, в котором пожар был. А не выяснили причину, почему? С чего вообще такое здание сгорело? Андрей прищурился ещё сильнее, жужжащий зелёный свет обелял его лицо, делая всамделишно похожим на мертвеца, сбежавшего из морга. Зрачки в глазах торопливо мельтешили туда-сюда, казалось даже, что от света они были куда крупнее положенного. Скуратов разулыбался, будто вспоминая что-то приятное его сердцу, медленно поднял обе руки и, изобразив ими когтистые лапы, как будто пугая ребёнка, издевательски заныл. — Враги сожгли родную ха-ату! И что-то в замурованных трубах перекликнулось с ним горестным воем — подожгли.