Немного о краденом

      У Цзян Чэна резались клыки зверя уже третьи сутки подряд, и все это время он удерживал своего омегу подле себя, утробно рыча на каждого, кто осмеливался приблизиться к ним ближе, чем на пару-тройку чжанов. Звериный хищный отблеск в знакомых грозовых глазах с каждым часом вырисовывался все отчетливее и ярче, расцветал в радужке, словно тушь на бумаге, и отливал жидким золотом. Зрачок нервно подрагивал всякий раз, когда Цзян Чэн смотрел на растерянного, чуточку напуганного подобными изменениями Вэй Ина. Всепоглощающая жадность и бесконечная трепетная нежность причудливо смешивались в этом взгляде, тесно переплетаясь между собой.       Цзян Чэн медленно, но верно пробуждался как альфа. Его внутренний зверь бархатно рокотал, ощущая любимый яблочный аромат; кожа горела мифическим огнем, который тут же растекался по жилам, стоило лишь прикоснуться к Вэй Ину. Даже кончиками пальцев. Тот смиренно прижимался к раскрасневшемуся, тяжело вздыхающему Цзян Чэну, который не выпускал его из своих рук ни на мгновение с начала лихорадки. Порой альфа неловко подскакивал на ноги вместе со своей драгоценной ношей, а затем методично наворачивал небольшие круги по их покоям, словно искал укромное место, куда милого омегу можно было спрятать. Скрыть от чужих мерзких взглядов, которые отчетливо запомнились во время последнего собрания в Пристани Лотоса, ведь никто, никто не смел даже дышать в его сторону! Вэй Ину же ничего не оставалось, лишь судорожно цепляться сильными пальцами в жилистую шею своего почти супруга и устало пристраивать голову на угловатом плече, ведь альфа, в отличие от него, не ведал усталости.       Иногда Цзян Чэн задумчиво замирал посреди комнат, будто впадая в некую медитацию. Утыкался носом в смоляную макушку, осторожно поправлял задремавшего в своих объятиях омегу, а потом мягко его укладывал на смятые после болезненных приступов простыни. Вэй Ин просыпался спустя пару мгновений из-за настойчивого горячего языка, что с упоением вылизывал ему шею, уже явно примериваясь, в каком месте поставить свою метку. Постанывал тихонечко на каждый шутливый укус и с бережливой лаской поглаживал порыкивающего от удовольствия Цзян Чэна по лицу. Альфа под прикосновения подставлялся охотно, светил расплавленным золотом в преобразившихся звериных глазах и наваливался на Вэй Ина сверху довольно красноречиво. Чтобы тот мог явственно ощутить насколько любим, насколько желанен…       Насколько Цзян Чэн счастлив быть его альфой. Насколько благодарен за его, пусть и странный, выбор.       Смущение неизменно приходилось оставлять где-то позади, открываться Цзян Чэну доверчиво, без тени неуверенности и страха, чтобы ни в коем случае не обидеть, ответить взаимностью на искренность. Подставлять шею для поцелуев, ловить губами взволнованные вздохи, оплетать сильнее чужие бедра ногами, наслаждаться жилистыми руками, пересчитывающими ребра почти невесомым нажимом, и дышать полной грудью переливающимся горьким ароматом проснувшегося альфы. А еще шептать на выдохе родное имя, всего каких-то два слога, а сколько в них было вложено чувств.       А-Сянь…       А-Чэн…       Люб-лю…       …те-бя.       Метку Цзян Чэн ставил предельно аккуратно, тщательно вылизывал место на стыке шеи и плеча, спустился ниже к точеной ключице, а затем подцепил зубами кожу. Прокусил одним слитным движением, чтобы было меньше боли, с урчанием глотнул крови — раз-другой, сжал притихшего под ним омегу сильнее. Вэй Ин болезненно морщился, но стоически терпел. Грудь его медленно, но верно заполняло счастье и поразительная легкость, как будто камень с души упал. Он бы никогда не признался, однако всегда боялся, что альфа в период горения сочтет его не подходящим омегой и попробует разорвать возникшую связь насильно, однако Цзян Чэн тайком перетащил его к себе глубокой ночью, а затем охранял, как самое большое сокровище.       После Вэй Ин еще долго будет по-доброму подтрунивать над смущенным Цзян Чэном и ловить направленный на них понимающий ласковый взгляд дяди Цзяна и на удивление уязвленный — мадам Юй. Просто они не знали, что сама госпожа в свое время точно также выкрала своего омегу из Пристани Лотоса еще до трех поклонов, а затем рычала на всех, хуже разъяренной нечисти. Цзян Чэн, когда горение немного отступило, но еще не вернуло альфе трезвый рассудок, со злостной ревностью потребовал у отца запретить Второму нефриту Лань появляться в Юньмене. Цзян Фэнмянь искренне заверил сына, что подумает над его словами, а сам скрыл смешок за рукавом ханьфу.       — А-Чэн тебе никого не напоминает, моя госпожа? — шутливо поинтересовался тогда Цзян Фэнмянь, совершенно не обращая внимания на сварливые лиловые искры, которые сыпались из ее кольца. На счастливую молодежь смотреть было более, чем приятно.