Немного о краденом

      Цзян Чэн в окружении детей смотрелся довольно строго, но, стоило признать, органично. Мелочь выглядела забавно, задирая повыше округлые, светящиеся восторгом мордашки, кружилась вокруг нового главы, как утята возле мамы-утки, и улыбалась совершенно безбоязненно. Все, как на подбор старательные, но малость неуклюжие. В строгих пурпурных ханьфу, с растрепанными пучками, которые съехали с затылка ближе к шее, и сиреневыми лентами, запутавшимися в прядях.       Дети галдели наперебой, как воробушки скакали вокруг «сиятельного главы Цзян» с едва сдерживаемым желанием за длинные полы его ханьфу подергать. Сам Цзян Чэн глядел на свору ребятни как-то странно, постоянно оглядывался на ласково улыбающегося супруга, что стоял за спиной, и снова переводил задумчивый взор на детей. Вэй Ина они обожали, и любовь эту было вполне просто объяснить. Цзян Чэн часто наблюдал, как его милый омега возится с ними на занятиях, помогает каждому правильно сформировать хват на учебных деревянных мечах, или просто рассказывает дурашливые небылицы, пока дети, трепетно прижавшись к нему со всех сторон, слушают. Каждый раз в душе поднималось уютное тепло, зверь внутри Цзян Чэна бархатно рокотал и подбивал его подойти поближе. А вот почему он сам вызывал у детей подобную реакцию, понять было… проблематично.       Впрочем, причина, как и всегда, нашлась довольно быстро, и была весьма проста. Цзян Чэн любил укачивать Вэй Ина на руках, сидя где-нибудь на краю пристани, даже если до цветения было далеко. Привычка эта появилась у него в юности, еще до пробуждения внутреннего зверя, да так и осталась с ним с тех пор. Лицо в этот момент у сурового и жесткого главы Цзян непривычно разглаживалось и приобретало ласковые, нежные черты. А уж как глава Цзян (да-да, точно глава Цзян, сам слышал!) рокотать умел! Заслушаешься!       Вот и дети, тайком сбегавшие к укрытию взрослых, заслушивались. Попрячутся резво по кустам до прихода главы и его супруга, а затем сидят тихо-тихо, как мышки, чтобы их не выгнали. Только глазки любопытные из-за листьев блестели с огромным восторгом. Господин Вэй — омега, это все знали. Как и тот факт, что омеги умеют мурлыкать, приятно так, громко. Вот только развести его на это милое тарахтение не получалось даже у предприимчивой детворы. А вот когда супруги наедине друг с другом — пожалуйста, все и сразу. И рокот грудной, и то самое заветное мурлыкание…       Вот и нежилась мелочь в чарующих, почти родительских звуках до тех пор, пока один неловкий адепт из их импровизированного укрытия не вывалился. Глава Цзян тогда как-то чересчур забавно застыл с супругом на руках, а тот смеялся так громко, что слышал весь Юньмэн. Адептов, правда, потом нестрого наказали, отчитали менторским тоном в духе мадам Юй, а затем отправили переписывать скучнейшие трактаты.       «В назидание!» — хмуро отрезал Цзян Чэн тогда и Вэй Ина уже привычно утащил в покои. Подальше от чужих глаз. Мало ему в свое время Лань Ванцзи было, который на его драгоценного омегу разве что слюнями не капал! От одного отвадил, теперь вот — целая свора поклонников повадилась подглядывать! Пусть и совсем маленькая.       — Боги! — рассмеялся Вэй Ин, когда Цзян Чэн в очередной раз обнаружил за массивной колонной крохотного лазутчика, и отправил его стоять на коленях в храм предков. — А-Чэн, я все понимаю, но ревновать к детям — это, как минимум, странно.       — Поговори мне еще! Сегодня дети — завтра взрослые альфы. Или ты же забыл, что случилось, когда тот мальчишка-цишанец за тобой ухаживал? За меченым! Слышишь меня, Вэй Усянь, за меченым! — бушевал Цзян Чэн, до тех пор, пока Вэй Ин с ласковой усмешкой не принялся мурлыкать, привычно уткнувшись носом в шею своему альфе.       — Это подло, А-Сянь, — на удивление быстро сдался Цзян Чэн, ткнулся носом в черную макушку и зарокотал в ответ.       Было все же в их единении какое-то таинство.