Welcome home, darling

Они ввязываются в бой не по доброте душевной — большинство просто ненавидит гоблинов. А если быть еще честнее, то за громкой перепалкой между Лаэзель и Шэдоухарт они не слышат шум битвы и выходят прямо на поляну, кишащую гоблинами, багберами и их вонючими боевыми волками.  — С одной стороны, убить кого-то — это всегда хорошо, — размышляет Астарион, смазывая на ходу клинки ядом. — С другой — у гоблинов при себе разве что черепа врагов и прочие ненужные… мелочи.  — Или мы можем подождать, пока они перебьют друг друга, а после добить тех, кто останется, — подхватывает Лаэзель. Тав содрогается и посылает в гоблина первую стрелу. Он понимает, что эльф и гитка правы по-своему, но иногда ему хочется поступать правильно. Это не совсем правда, но и не ложь. Гоблины убили его родителей. Тав, сидя в клетке, наблюдал, как они разделывают тела отца и матери, нанизывают куски на вертелы, а после жалуются, что у тифлингов худшее мясо из всех, что они пробовали. Тав мог бы сказать, что это самое страшное воспоминание в его жизни: пятна крови на песке, угасший огонь в лиловых глазах, жир, капающий в огонь… Ощущение полной беспомощности и ужаса, сковавшего тело. Человеческой женщине, которая спасла его, он так и сказал после. Но страшнее всего был голод. Тава держали в клетке почти неделю, и когда он учуял запах мяса — мяса его родителей — то первым порывом было впится в горячий, натертый травами и солью, кусок.  — Ладно, просто начать стрелять — тоже вариант, — недовольно скалится Астарион, но охотничий азарт разгорается в его глазах быстрее пожаров в засуху. Тав выходит из оцепенения и натягивает тетиву снова. Битва оказывается тяжелой. Варгов много, гоблинов — еще больше, и все они действуют на удивление слаженно. В какой-то момент из-за стены появляется человек с рапирой и убивает гоблинов, наверное, с еще большей ненавистью, чем Тав.  — Спасибо, вы… вы спасли наши жизни, спасибо, — повторяют, как болванчики, люди и тифлинги после победы. На их лицах до сих пор теплится страх пополам с яростью. Трава залита кровью, в горячем воздухе запах железа — тяжёлый и удушающий. Тав собирает стрелы — они покидают мертвые тела с противным хлюпаньем — и не чувствует удовлетворения. Странная тоска окутывает мысли тифлинга: он скучает за миром Тава-человека, миром, в котором смерть — это не так просто. Там нет магии и богов, а клинок, наверное, входит в тело врага так же легко, но жизнь не кажется бесконечной чередой испытаний. И там точно не нужно прятать липкие от крови стрелы в колчан и обыскивать дурно пахнущих гоблинов.  — Ну и вонь. Только за это их стоило убить, — Лаэзель, как всегда, прямолинейная и кровожадная. — Ты хорошо дрался, но слишком отчаянно. Это признак слабости. Тебя изматывают ночные путешествия разума?  — Что? — Таву кажется, что он не расслышал. Шум разговоров, стоны раненых, хлюпающий звук крови под ногами — слишком много всего, чтобы верить своим ушам. Лаэзель презрительно цокает:  — Твое перемещение в разум другого существа в ином мире. Оно изматывает тебя?  — Так ты мне веришь?! Гитка кивает и уходит, махнув рукой. Тав уверен, что упал в ее глазах ниже последнего уровня Преисподней, но это такие мелочи, ведь Лаэзель верит ему. Верит! Таву хочется догнать ее и рассказать о ране, но взгляд выхватывает знакомое лицо. Он подходит к колдуну, убившему вожака гоблинов одним точным заклинанием. Тав знает, что у мужчины в голове тоже сидит личинка — не нужно слияние разумов, достаточно встретить очень похожего на него человека в другом мире.  — О, я тебя знаю.  — Конечно, я же клинок Фронтира! Но ты лучше называй меня Уиллом.  — Д-да, точно… -Тав сконфуженно чешет между рогами, Уилл широко улыбается и хлопает Тава по плечу. У человека располагающее лицо и лёгкий нрав, он говорит много, а смеётся — ещё больше, но Тав помнит эти мозолистые руки на своих предплечьях, холод наручников и блеск пистолета. Один неверный шаг — и эта рапира настигнет его, а жар улыбок обрастет слоем льда. Можно спросить Уилла о снах, но вероятность слишком мала, а остальные спутники и так смотрят на Тава, словно он под действием самого скверного из проклятий — беспросветной тупости. Шэдоухарт закатывает глаза каждый раз, когда Тав начинает любое слово на «с». «Что же, в человеческом мире они еще невыносимее. Наверное, » — думает Тав, рассматривая девушку, пока та рассматривает меч гитки, пока та… не важно. Нужно найти немного времени и пространства, чтобы поговорить с Лаэзель, но их приглашают в друидскую Рощу — становится не до разговоров. * Тав смотрит на тифлингов в домотканых рубахах и прохудившейся обуви, на тифлингов с детьми на руках, испуганных и голодных, на тифлингов с плохими мечами и дрожащими руками. На тифлингов, полных ужаса, отчаянья и храбрости, в которой совершенно нет смысла. Его народ, обросший бедностью и вечными гонениями, снова вынужден собирать вещи и уходить на поиски лучшей жизни. Тав не чувствует боли или ярости — только усталость. Ему хочется, чтобы все было не так, но проще. Ни сражений, ни голода, ни войны. Но так — не бывает, поэтому Тав делает, что может. Помогает спасти девочку от расправы друидессы Каги; убивает сирен, под влияние которых попал мальчишка-тифлинг, показывает мальчишкам в пещере несколько хитрых приемов. Почти все члены отряда смотрят на Тава с презрением — мягкотелый, слабый, сентиментальный.  — Хватит тратить время на ерунду! Нужно поговорить, — не выдерживает Лаэзель и уводит Тава подальше от посторонних глаз. Хватка у нее стальная — не вырваться; друиды и тифлинги бросают в сторону странной парочки обеспокоенные взгляды. Ещё бы! Лаэзель выглядит как самое свирепое существо в мире, и Тав, который послушно плетется за ней, только подливает масла в огонь. Они взбираются на скалистый выступ — здесь точно нет чужих ушей и глаз. И если бы не ситуация, Тав с удовольствием посидел бы здесь несколько часов. Впереди только бескрайняя гладь блестящей золотом воды, размытая линия горизонта и солнце, такое невыносимо яркое и огромное, что глазам больно. Тав вырывает руку и садится на покрытый мхом камень. — Я тебя не понимаю, — говорит Лаэзель, пиная камушки со склона. — Твои действия настолько глупые, что не могут быть правдой. Личинка поедает наш мозг прямо сейчас, а ты… — Мне кажется, все сложнее. Главная арена не здесь, а в другом мире. И они… мы… тоже заражены. Гитка подозрительно щурится. Она долго смотрит на Тава, будто внутри нее идет ожесточенная борьба, а затем подходит к Таву вплотную, хватает его за плечи. Тифлинг чувствует кожей ее дыхание — странное, слишком прохладное и быстрое, хотя пахнет гитка привычно до тошноты: потом, сталью, горьким дымом. Тав хочет отшатнуться, но Лаэзель держит слишком крепко. — Ты не понимаешь, кто такие иллитиды. Не знаю, как они до сих пор не захватили вашу тщедушную планетку, если все вы такие… Арх, проклятие! Они опасные, коварные, и если в мозгу Тава из другого мира сидит личинка… в мозгу другой меня, другого Астариона… то очень скоро это их прикончит. Они превратятся в мозгоедов! Тошнота хватает за горло, и Тав сжимает челюсть до скрежета. Во рту кисло и сухо, когда он разлепляет зубы и, едва ворочая языком, говорит: — Тава в другом мире ранили, и рана появилась у меня. Она не заживает. Если он умрет там, то… возможно, скорее всего… я умру здесь. — И ты говоришь об этом только сейчас? — Лаэзель хватается за меч, но ее ярость быстро утихает. Она бросает беспокойные взгляды по сторонам и переходит на шепот, будто у скал и моря есть уши. — Но когда тебя ранили здесь, человек в другом мире был… невредим? Тав кивает. — Но мне кажется, что люди из другого мира разделяют наш цереморфоз, поэтому он такой долгий. И ещё… личинка очень не хотела, чтобы Тав-человек что-то помнил, она несколько раз туманила его разум. Но он справился, — Тав смущённо кашляет. Странная гордость за человека из другого мира затапливает его, пробирается в голос. Лаэзель только презрительно хмыкает. — Нам нужно срочно попасть в Ясли. Зачем ты согласился искать друида? Перемещения между мирами превратили твой мозг в кашу? Тав только вздыхает. Сказать Лаэзель, что ее милые истории о Яслях и близко не похожи на правду? Или поведать о тифлингах, которым необходимо помочь, потому что так правильно? Можно попробовать, но зачем? Они слишком разные, и то, что гитка ему помогает… Нет, она не помогает ему, а пытается спасти свою шкуру, что в этом мире, что в другом. Поэтому Тав вырывается из хватки Лаэзель и уходит. * Музыку Тав слышит издалека. Звуки лиры и высокий женский голос — единственное прекрасное после похищения Тава иллитидами. Может, еще улыбка Астариона, когда он начинает говорить об убийствах… А, может, и нет, ведь говорит эльф об убийствах. Тав стряхивает с себя глупые мысли и идет на голос. Спустя пять минут он узнает, что девушку с золотыми колокольчиками на одежде зовут Альфира, и она потеряла наставницу. Таву хочется сесть рядом и говорить, говорить, говорить… О наставнице, о черной дыре где-то внутри, что отнимает все чувства и перерабатывает их в боль. О многом, на самом деле, но Тав садится рядом и слушает. Говорит то, что нужно сказать, выглядит беззаботным и понимающим. Под конец он едва не называет Альфиру сестрой — они действительно похожи: тот же цвет кожи, та же печальная улыбка на темных губах. Когда Альфира начинает петь готовую песню, Тав отворачивается. Он не стыдится слез, скорее не хочет утешения. Но закон подлости существует. Он приближается вальяжной походкой и хмурит изящные брови.  — О чем шептались с Лаэзель? — вопрос Шэдоухарт совсем не невинный. Он даже не пытается таким казаться. Полуэльфийка будто бы не замечает Альфиру и смотрит только на Тава. — Не только мне, всем интересно. Взгляд у нее донельзя презрительный. «Ну хоть не жалостливый», — думает тифлинг. Он уводит Шэдоухарт подальше от Альфиры и ее прекрасной музыки, будто его супутница не заслуживает ни музыки, ни хорошего отношения.  — Мы с Лаэзель это… любовники, — говорит Тав, когда они спускаются с крутого склона. Шэдоухарт скептически хмыкает, в ее глазах вспыхивает веселье. «А она красавица, — глупо думает тифлинг, рассматривая девушку будто впервые. — Когда не злится. И не заслуживает на такую откровенную ложь». — Послушай, Шэдоухарт, я… Тьма падает на них, хотя вокруг светло и ясно. Глубокая, липкая, густая, словно кровь, она просачивается под веки, залепляет рот — не крикнуть. А после приходит боль. И голос — прекраснее и ужаснее всего, что Тав слышал. Голос приказывает подчинится и посылает размытые образы прекрасных и жестоких лиц, блеск доспехов, подернутый туманом, волны чудовищной силы, прошибающие разум. Этого слишком много. Тав падает на землю, пытается дышать, но каждая его попытка такая жалкая… Шэдоухарт корчится рядом, в руке у нее зажат странный шипастый шар. Девушка держит его так крепко, что острые грани вспарывают кожу. Шар выскальзывает из ее пальцев, взымает в воздух — капли крови разлетаются во все стороны. И тьма сменяется светом, насколько ослепительным, что от него становится еще больнее. «Такая глупая смерть», — думает Тав за мгновение до того, как все заканчивается. Он лежит рядом с Шэдоухарт на скалистой тропинке, спину и бок пронизывает боль от острых камней, во рту кисло.  — Дьявол, что это было? — шепчет тифлинг и сплевывает кровь на камни. Шэдоухарт выглядит испуганной; она смотрит то на Тава, то на свою искалеченную руку, то на артефакт, что до сих пор висит в воздухе, и выглядит такой уязвимой… Таву хочется знать все, но еще больше — не знать ничего. Еще одна тайна, которая может убить его. «С нами говорил Абсолют. Эта проклятая сила, способная поработить столь многих. А после некая сила защитила нас. Нечто могущественнее Абсолюта, — мысли проносятся в голове, причиняя боль. — Это все очень, очень плохо. Намного хуже оживших скелетов».  — Я не знаю, — отвечает Шэдоухарт. — Но давай договоримся: я не лезу в твои дела с Лаэзель, а ты — в мои. Тав только кивает. Это хорошая сделка, хоть и глупая — они могли бы помочь друг другу, но вместо этого множат тайны. К остальным они возвращаются в молчании. Грязные, с пятнами крови на одежде и огромными испуганными глазами.  — Сирена. Выпрыгнула на нас из-за скалы и едва не прикончила, — объясняет Шэдоухарт. — Где здесь можно помыться? * Остаток дня торгуют и слоняются по роще, разговаривая то с одним тифлингом, то с другим, но с приходом вечера каждому становится как-то неспокойно. — Хочешь ночевать здесь? Луна полная, мы можем отправиться в путь хоть сейчас, — спрашивает Лаэзель. — Или у тифлингов ножки отказывают после нескольких часов пути? — Хочешь сунуться к гоблинам среди ночи? Что-то не припомню, чтобы у гитов было хорошее ночное зрение, — парирует Тав, но уйти из рощи соглашается. Они быстро собирают вещи и выходят через главные ворота. Идти решают быстро и ни на что не отвлекаться, но по пути встречается то тайный проход, кишащий гоблинами и проклятущими друидскими статуями, которые швырются огнем, то пещера, в которой ни золота, ни артефактов, только разъяренный медвесыч.  — Зачем, объясните мне, зачем мы туда полезли?! — стонет Тав, оттирая грязь с лица. Крик раненого животного до сих пор стоит в ушах. Остальные только пожимают плечами — нет в тебе духа авантюризма, глупый тифлинг. Когда они выбираются на поверхность, небо затягивает черными тучами. Очертания деревни вдалеке и темное низкое небо создают жуткую картину, а деревья в подступающей тьме больше напоминают лапы чудовищ из древних легенд. — Гроза — отличное время для нападения, — говорит Гейл, и Таву чудятся в глазах волшебника всполохи молнии. — Хуже не придумаешь, — фыркает Астарион, стряхивая с камзола первые капли дождя. — Везде грязь, огненные стрелы гаснут ещё в полете, за пеленой дождя не видно ничего… Нужно разбить лагерь, пока мы совсем не промокли. — Слабые и бесполезные, — шипит Лаэзель и сбрасывает дорожную сумку в грязь. Пока они разбивают лагерь на лесной поляне, дождь утихает. К тому времени все слишком мокрые и злые, чтобы идти дальше. Гейл разжигает костер, Шэдоухарт спускается к реке, чтобы помыть овощи. Уилл вызывается пожарить мясо, прихваченное в Роще. Колдун чувствует себя уверенно и свободно в новой компании, чего не скажешь об остальных: Лаэзель морщится от его шуток, Астарион презрительно фыркает на неловкий флирт. Напряжение в группе растет, и Тав совершенно не знает, что с этим сделать. Кто-то ненавидит его за то, что согласился помочь тифлингам, кто-то — что попросил за помощь денег. Кто-то, наверное, просто так. «Они тебе не друзья — глупо беспокоиться, » — отмахивается Тав от невесёлых мыслей. Но беспокоится. У него не было друзей, и Тав годами убеждал себя, что никакие друзья ему не нужны, но это всегда было ложью. Хорошо, когда есть с кем поделиться мыслями. Хорошо чувствовать поддержку. Знать: тебе помогут, случись что. Каждый в отряде выглядит одиноким. И неунывающий Гейл, у которого кошка, библиотека и всё прочее в Глубоководье. И даже смешливый Уилл — душа компании, защитник страждущих. Об остальных и говорить не стоит. — Ты, вижу, подружился с нашей злобной собачкой, — кривится Шэдоухарт, подсаживаясь ближе. — Осторожно, а то откусит руку. А, может, проглотит целиком. — С каких пор ты переживаешь обо мне? Полуэльфийка фыркает и отворачивается.  — Ты мне не нравишься, ясно? Но она не нравится больше. И тот артефакт, что нас спас… Гиты его ищут, — Шэдоухарт ковыряет носком землю и выглядит совершенно невинно. — Решила сказать, раз ты теперь тоже в этом замешан.  — Но что это за штуковина, откуда она у тебя и зачем, ты не расскажешь?  — Верно. «Прекрасно. Только разьяренных гитьянки верхом на драконах мне не хватало. У них мечи почти с меня ростом — откуда столько силы махать ими?» — размышляет Тав, пока ест невкусное мясо, пока моется в ледяной реке, пока… Неважно, думает он об этом постоянно, и к ночи даже не знает, кого ненавидит больше: себя за трусость или остальных — за глупую смелость. * Тав не успевает заснуть. Он лежит, час за часом пытаясь провалиться в сон, чтобы попасть в другой мир. Тифлинг однажды вычитал в одной книге, что нужно лежать неподвижно пятнадцать минут — тогда заснешь в любом случае. Вот Тав и лежит. Луна медленно ползет по небу, ветер дёргает тучи из стороны в сторону. Таву кажется, что он врос в лежанку, а его мышцы давно атрофировались. Он даже не моргает — что интересного можно увидеть? И вот, наконец, сон хватает Тава за горло, тащит на глубину забытия, а там, на самом дне, касается острыми зубами шеи и… Тав распахивает глаза, дёргается в чьих-то руках, выхватывает из голенища сапога нож и бросается вперёд, но вокруг — никаких врагов. Только Астарион с глупым выражением лица. Белая кожа, красные губы, глаза, полные жажды и ужаса. Тав тянется к шее — больно и влажно. Слова здесь излишни, но Астарион говорит их: начинает извиняться, давит на жалость. — Ты хотел убить меня?.. — Тав хватает враз пересохшими губами воздух. Астарион упрямо прячет взгляд. — Нет, я… Надеюсь, что нет. Я никогда не пил кровь разумного существа. Глупо удивляться, что Астарион — вампир: для эльфа у него были слишком длинные зубы. Тав вспоминает фотографии Астариона-человека и думает, что совпадений слишком много. — Как такое возможно? Верхняя губа Астариона подрагивает, пальцы дёргают край рубашки. Эльф садится на траву рядом с лежанкой Тава. — Мой мастер… хозяин, он запрещал мне. Многое. Поэтому всю свою вампирскую жизнь я питаюсь отбросами. Крысы, белки, собачки знатных дам, когда меня доставали и дамы, и собачки. Ничтожные крохи… Доволен? — Нет. Почему я должен быть этим доволен? — Тав едва сдерживается, чтобы не взять вампира за руку. Тифлинг зол на него: не дал уснуть, пытался выпить кровь и, возможно, убить, но злость эта какая-то привычная, уставшая. — И почему ты меня выбрал? — О, дорогуша, твоя кожа хорошо пахнет и кровь, признаться, тоже, — Астарион улыбается во все зубы. — А ещё ты лежишь дальше всех… «Выпить мою кровь, оттащить тело и сбросить в реку, выбросить вещи, спрятать следы, а утром сказать всем, что я сбежал или ещё что-то. Следопыта с ними больше нет, чтобы разобраться в этом деле. Да и зачем им разбираться? Отличный план», — думает Тав. Странная смесь злости, отвращения и восхищения выдавливает из тифлинга жалкую улыбку.  — В нашей компании есть хоть кто-то нормальный? Астарион садится рядом.  — Ты, наверное. И это так грустно…  — Слишком много оскорблений для одного тифлинга, который мог всадить тебе кол в сердце, но даже не злится, — парирует Тав и ловит себя на мысли, что это так привычно — спорить с Астарионом, что в этом мире, что в другом. «Нормальный, как же. Перемещаюсь в другой мир, где нет ни магии, ни вампиров».  — И я благодарен тебе за это. Ты даже не представляешь насколько, — Астарион встает и отвешивает Таву шутливый поклон, но лицо его серьезное. — Но моя благодарность может стать еще больше, если ты позволишь мне… Я только укусил тебя и не успел выпить крови… Мне… Тав касается кончиками пальцев укуса и слизывает кровь. Астарион нервно сглатывает, его зрачки расширяются, почти полностью затапливая радужку. Тав знает, что может попросить взамен, и вампир, опьяненный кровью, даже согласится. Это была бы прекрасная месть, ведь Астарион такой придурок; прекрасный секс, ведь Астарион такой… такой невероятный в этом свете луны, с окровавленными губами. Это было бы чудовищно. Тав отворачивается, не в силах смотреть на чужие мучения.  — Давай, — шепчет он едва слышно и впивается ногтями в ладонь — ему не хочется умирать. — Только осторожно, хорошо? Астарион тихо смеется. Он садится напротив Тава, мягко касается его сжатых кулаков. Воздух вокруг будто становится теплее и гуще. Они дышат в унисон — нервно, испуганно, их сердца колотятся быстро-быстро. Но когда Астарион касается губами шеи Тава, все останавливается — дыхание, сердцебиение, время. Возбуждение вместе с болью скручиваются в животе в тугую спираль. Тав чувствует холод клыков и жар языка, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И слишком ужасно. Глупая, невыносимая истина вспыхивает под его веками — он не сможет противится этой силе. Омут под названием Астарион затянет его с головой, вывернет наизнанку и спляшет на останках.  — Пожалуйста, хватит, — говорит Тав, и вампир — о чудо! — отстраняется. Пустота повисает между ними плотной завесой. Тифлинг открывает глаза, смотрит на Астариона и ему хочется кричать: «Почему, почему ты не перестал? Я ведь не про укус говорил!» У эльфа волосы взъерошенные, а губы — алые; его тонкие белые пальцы до сих пор касаются кожи Тава, колени прижимаются к коленям. Нечто хрупкое соединяет их, но рушится, едва Астарион говорит:  — Спасибо, я… это великий дар, и я о нем не забуду. А после уходит. Тав сидит, обняв руками колени, и чувствует себя таким слабым. Не из-за потери крови, хотя она тоже дает о себе знать. Наконец он сворачивается клубком под старым одеялом и…  — Эй, рогатый, ты спишь? Таву не хочется открывать глаза. Сколько он поспал? Минуту, две? Может — непозволительная роскошь — целых пять? Но глаза открыть нужно, ведь если Лаэзель еще раз назовет его «рогатым»… Сама зеленая, как жаба, глаза змеиные, а еще кличками разбрасывается.  — До утра подождать не могло?  — Нет! Ваша возня с эльфом меня разбудила. Не знаю, чем вы там занимались, но за ручки держались глупее некуда, — гитка презрительно цокает языком. — Говоришь, ты встретил Астариона и Уилла в том мире. И видел мельком Шэдоухарт на сверкающем экране. Думаешь… я тоже есть там? Во взгляде Лаэзель что-то странное. Оно мелькает и исчезает — проблеск, не более, игра света и тени на зеленом лице. Тав обещает подумать об этом позже. Глупая ирония: Лаэзель он встретил первой на корабле, и у них все сразу как-то не срослось, но она единственная, кто ему верит. — Возможно… — отвечает Тав и сразу настораживается. Ощущение такое, будто он очень быстро пожалеет о своих словах. — Ты должен меня найти. — Но… мир огромный, ты можешь быть на другом континенте. Там почти восемь миллиардов людей! Лаэзель смотрит и молчит. Смотрит яростно, молчит ещё красноречивей. Она не привыкла слышать отказы, да и Тава и остальных спутников считает своим слугами, а не равными. Переубеждать гитку бесполезно: Тав пытался вчера, но получил разве что звание «главного дурака среди целого мира дураков».  — Ты! Меня! Найдешь! — чеканит Лаэзель. — Иначе я перережу тебе горло, пока ты спишь.