Welcome home, darling

В детстве Тав обожал детективные фильмы. В них все было просто, логично и безо всякой чертовщины. Мальчик мечтал стать Коломбо или Ричардом Мозером (собаку ему в детстве не разрешали завести, поэтому умница Рекс был пределом мечтаний). Но время шло, и детские желания выцветали, высмеивались и прятались в дальний ящик. Тяжёлое детство ужесточило его и разбаловало одновременно: Тав знал о вещах, слишком сложных для двенадцатилетки — смерть близких людей, безумие, бедность, но его всё вокруг жалели и многого не требовали. Вот и вырос он никем, парнем без мечтаний и амбиций. Неудачником, у которого даже секс заканчивается грабежом. Поэтому сейчас Тав отчаянно пытается вспомнить хотя бы один детективный прием. Что делают профессионалы в первую очередь? Тав достаёт из-под кровати ноутбук — хоть его не украли — и ждёт несколько минут, пока тот включится. У него есть только имя. Странное, необычное для этого города. Он вводит его в поисковик, и Гугл выдает несколько бесполезных статей, рекламу и ссылку на Инстаграм-аккаунт. Это подчеркивание Астарион подчеркивание дорогуша. На фото, безусловно, он, только в нелепом вампирском образе. Тав рассматривает крошечную картинку несколько минут и признает, что образ не такой уже и нелепый: красные линзы, длинные клыки, едва прикрытые лукавой улыбкой, рубиновые капельки в ушах, две точки от укуса на голой изящной шее — это выглядит даже красиво, а ещё — очень уместно. У Астариона больше десяти тысяч подписчиков и собственное маленькое дело: его профиль забит красивыми фотографиями эскизов, выкроек и готовых платьев, а еще — сэлфи, на которых Астарион корчит ублюдочное выражение лица. В мозгу Тава вспыхивает странное узнавание: «Он не только для фото такое лицо делает, а постоянно… Заносчивый ублюдок». Пронзительный вой протискивается в уши, кровь приливает к щекам. Горло будто сжимает невидимая рука — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами мелькает лицо Астариона, но странное: брызги крови на бледных щеках, острые кончики ушей выглядывают из белоснежных растрепанных волос, а глаза… Хватка на горле становится невыносимой, воздух заканчивается, и чернота ползет из каждого угла, тянет тонкие щупальца. Что-то внутри Тава шепчет двумя голосами — разъяренным и вкрадчивым — но слова не разобрать: они чужие, незнакомые, в них совершенно нет смысла. Ноутбук коротко пищит — низкий заряд аккумулятора. Тав стряхивает наваждение и тянется за зарядкой. Он сохраняет на телефоне геологацию мастерской Астариона, одевается поприличней и зачем-то прихватывает с кухни раскладной нож. На полпути Тава одолевают сомнения. Зачем он едет туда? Что скажет? «Ей, привет, ты меня ограбил и опоил чем-то, поэтому я пришел поговорить. Нож? А, не обращай внимания, я не собираюсь его использовать». Глупость. В последний раз он дрался ещё в школе, после того, как маму забрали в лечебницу. Тогда он сломал ребро однокласснику. Мальчика не отстранили, но поставили на учёт, да и кличка «Псих» приросла к нему, словно третья рука — крепко, не оторвать. Иногда дурная слава играла Таву на руку: его больше никто не трогал, некоторые даже подходить боялись; но чаще всего эта история приносила одни неприятности. Тав стряхивает болезненные воспоминания и касается ножа пальцами. «Я не псих, — убеждает себя парень, — даже пальцем его не трону. Мне нужны только ответы». Тав еще не понимает, что это ложь. Нелепая, наивная, граничащая с абсурдом. * Тав легко находит студию, в которой работает Астарион — да здравствует эра интернета. У него нет плана. Заготовленной заранее речи нет тоже. Только нож в кармане и какая-то отчаянная, глупая храбрость. Он не привык решать конфликты так. Да он вообще ненавидит решать конфликты! Но в мыслях сегодня такой бардак… Что-то будто шепчет ему: «Ты не можешь все вот так оставить. Нужно действовать». Парень касается дверной ручки — холодная, шершавая и вычурная, как и вся дверь. «Стиль необарокко, — вспоминает Тав лекции по архитектуре в колледже, — Который в сочетании с остальным зданием выглядит как китч. Очень в духе Астариона». Последняя мысль кажется странной. Откуда он может знать, что в духе практически незнакомого человека? Тав дёргает ручку раз, второй — заперто, хотя никакой таблички нет, а на сайте указаны рабочие часы с десяти до пяти. «Он же работает сам на себя. Может приходить, когда вздумается, и уходить тоже», — обреченно думает Тав, попутно вспоминая свою работу два через два. У него, конечно, есть диплом, но после окончания колледжа на квартиру нужно было съезжать срочно, платить за коммуналку и еду — времени на поиск нормальной работы почти не было, а в курьерскую доставку брали без опыта и лишних вопросов. И аванс платили после двух недель работы. «Ничего, у меня еще есть время, — успокаивает себя Тав заученной фразой. — Отложу немного денег и начну искать работу получше». Но отложенную наличку украл Астарион! Придурок… Еще и опаздывает. Парень кладет рюкзак на холодные ступеньки и садится сверху. На смартфоне семьдесят процентов заряда — вполне хватит, чтобы убить несколько часов ожидания в соцсетях или очередном кликере. Таву кажется, что он сразу заметит, если кто-то подойдет достаточно близко, но новый уровень в игре такой захватывающий и сложный… — Ты?! Хреново выглядишь, дорогуша… Тав вскакивает на ноги и хватает Астариона за рубашку — черный шелк скользит под пальцами, сладковатый запах духов бьет в ноздри. Нет привычного запаха крови — тонкого, едва уловимого, но следующего за эльфом по пятам. «Эльфом? Крови? — проносится в мыслях, и Тав разжимает руку. Астарион отшатывается, но спотыкается о ступеньку и едва не падает. Тав не помнит, как перехватывает его за мгновение до падения — руки знают, как это делать, Тав — нет. В голове снова крошечный апокалипсис, мысли дрожат и кукожатся, оставляя вместо себя лишь боль. — Что ты… Пусти меня! Тав фокусирует взгляд — лицо Астариона близко-близко, губы сжаты в тонкую линию, щеки пылают, а ярость в глазах смешивается с испугом. Он опускает взгляд ниже — его руки крепко держат Астариона за предплечья. Тав чувствует под пальцами прохладу ткани и твердость мышц, жар чужого тела, загнанное дыхание — запах алкоголя и зубной пасты. Он ослабляет хватку, но не отпускает Астариона; трясёт головой, чтобы унять шум в ушах, но делает только хуже — мир вокруг начинает дрожать и плавиться. Нет. Только не сейчас. Тав отчаянно цепляется мыслями за реальность, а руками — за Астариона, но тот, почувствовав слабину, вырывается. — Ты пьян или болен? Зачем ты здесь? Тав не помнит. Он должен искать друида Халсина, чтобы он вытащил личинку. И нужно наловить дичи для ужина, а то рыбьи кости поперек горла стоят. Нет. Бред какой-то. Он пришел, чтобы забрать мамины украшения. Но мама ведь погибла, когда Тав был совсем малышом… После нее ничего не осталось. Нет. Мама умерла в лечебнице, когда Таву было двенадцать. Ее фотографию Тав носит в кошельке. А здесь он… Нет. Нет-нет-нет. Все ложь. Сплошной обман. Но Тав — кто он? Лиловая кожа, пылающие глаза. Смуглая кожа, веснушки и невыразительный взгляд. Хвост и рога. Обычные руки, гладкий лоб. Арбалет за спиной, короткий меч и сумочка с ядами. Велосипед и старый рюкзак со значками. Реальность — фикция. Слой за слоем она сползает, пока не остается лишь сверкающая тьма и нить — тонкая, натянутая до предела. Она тянется из пустоты и уходит в пустоту. Тав знает, что он — на обоих краях; знает, что это неправильно. Поэтому столько боли. Но едва нить натягивается сильнее, боль становится невыносимой. Оборвется — все исчезнет. Врачи скажут, что это инсульт. Друиды решат, что проклятие. Исход один — смерть. Тав выходит из двух сторон пустоты и идёт себе навстречу. Нить он скручивает в клубок, прижимает ее к груди — теплую, невесомую, колкую, словно льдинки. Спустя бесконечность он встречает себя на дороге из ничего. У другого Тава в когтистой руке такой же клубок, но, кроме этого, в нем прячется что-то ещё. Скользкое. Опасное. Оно боится. Оно преисполнено жаждой жизни и мечтами о ней — бесконечной, могущественной, полной господства. Тав берет себя за руку, соединяет клубки — они сливаются в блестящий горячий шар. И что-то внутри Тава щелкает, словно выключатель в темной комнате: свет вспыхивает, заполняет каждый миллиметр пространства, окутывает тело. Он чувствует себя переполненным и цельным одновременно. А после приходит боль. — Очнись, черт возьми! Ты слышишь меня?! Тав видит небо. Белизна тонких перьевых облаков, под которыми прячется слепящая синева. Небо исчеркано линиями электропередач и широкими полосами от самолётов, а ещё кусок неба занимает чье-то лицо. Белое-белое. Когда лицо обретает чёткость, Тав едва сдерживается, чтобы не взвизгнуть. В нахмуренных бровях и раздутых ноздрях — ни капли сочувствия. — Ты мне клиентов распугаешь, вставай и проваливай! — шипит Астарион. Он не помогает Таву подняться, только стоит сбоку, скрестив на груди руки. Тав глотает кровавую слюну, хотя ему хочется плюнуть эльфу в лицо. Нет, не эльфу. Человеку. Это человеческий мир, без магии и всего такого. И в этом мире Астарион украл у него украшения. Обвинять Астариона в остальном глупо — Тав все вспомнил, но золотую цепочку и несколько сотен тот все же стащил. Зачем? — Ты ограбил меня, придурок! — Тав стряхивает пыль с джинсов и бросается к Астариону, который вот-вот скроется за дверью. Ну как — бросается… Едва Тав делает шаг, ногу простреливает болью: наверное, когда он упал в обморок, то здорово и приложился о каменные ступеньки. Но Тав успевает ухватиться за ручку до того, как Астарион захлопывает двери. Он вваливается в помещение и закрывает двери. Студия совсем маленькая: стол, заваленный эскизами, стеллаж с журналами и папками для бумаг, пара кресел — бордовые пятна на фоне белизны стен и серости пола. Стильно, но дешево. Астарион выглядит черной кляксой среди этого монохрома. Тав делает к нему шаг, другой — боль ступает следом; Астарион пятится к дверям с противоположной стороны. — Нам нужно поговорить, стой! — Тав знает, насколько это абсурдно звучит и выглядит. Какой дурак после этого остановится? — Я вызову полицию, если ты не уйдешь! Я ничего у тебя не крал. Таву из Фаэруна плевать на полицию. Тав из этого мира боится копов как огня. Но их обоих объединяет ярость и злость на Астариона, поэтому Тав делает шаг, ещё и ещё, говорит быстро, горячечно, не заботясь, что его слова больше похожи на бред. — Я не знаю, зачем такому как ты воровать у такого как я, но я не уйду, пока ты все не вернёшь. А если ты не хочешь, чтобы я заявил о краже, то выслушай меня. Это очень важно. Мы поговорим и я уйду, обещаю! Ты… тебе в последнее время снились странные сны? Или это скорее воспоминания… О другой жизни, другом мире. Ты помнишь меня?.. Меня в другом мире, не здесь? А себя помнишь? Астарион? — Убери. Нож. Тав растерянно пялится на Астариона несколько долгих секунд, затем опускает взгляд. В его левой руке зажат раскладной ножик — так себе оружие, но Тав не помнит, когда его вытащил и зачем. «Рефлекс, — объясняет он сам себе. — В опасной ситуации нужно быть при оружии». Короткое лезвие направлено на Астариона, рука сжимает нож уверенно и крепко, ноги немного согнуты — готовые к прыжку. Тело и разум тифлинга помнят, каким опасным может быть Астарион; человек об этом ещё не знает — пока. — Я уберу, если ответишь на мои вопросы. Пожалуйста. — Ты больной? Накуренный? Или это розыгрыш какой-то? Так вот, я не участвую, — Астарион пятится к столу. Тав выхватывает взглядом ножницы и канцелярский ножик в прозрачном стакане, массивную статуэтку Аполлона — предметы, вполне пригодные для защиты или даже нападения. Он не думает. Тело само знает, что делать: прыжок, выпад… Тав не хочет ранить Астариона, только отогнать от стола и дверей на безопасное расстояние, но что-то идёт не так. Его руку перехватывает и заламывает чужая рука, другая рука вырывает из ослабевшей хватки нож и вжимает лезвие под ребра. — Не рыпайся, я вызову полицию, — Астарион шепчет на ухо, и Тав проваливается в дежавю — их первая встреча была схожей, только лезвие было подлиннее и прижималось к шее Тава с большей уверенностью. Когда Астарион тянется за телефоном в карман, Тав дёргается, но реакция у Астариона молниеносная: лезвие ножа вспарывает ткань и кожу, боль в заломленной руке прошибает плечо и позвоночник. — Ты совсем спятил?! — кричит Астарион. Его зрачки расширяются от ужаса. Кровь капает на пол. Кап-кап. Густая, темная, черная на фоне светлого ламината. Испачканными пальцами Астарион набирает три цифры и вызывает полицию, пока Тав стоит, не шевелясь. Таву больно, страшно и совсем немного стыдно. Геройство в этом мире не поощряется, как и нападение на человека с ножом. — У меня стоит камера, только без звука. На видео будет хорошо видно, как ты напал на меня с ножом. Я защищался. Только защищался… Тав мог бы вырваться и убежать сейчас. Астарион дрожит за его спиной, его сердце колотится слишком громко, дыхание сбилось — он в шаге от панической атаки. Возможно, его напугала кровь. Смешно. В другом мире Астарион не гнушается смерти. — Я не хотел на тебя нападать, я… я переволновался, — говорит Тав. Ему хочется как-то успокоить Астариона, пусть тот и придурок редкостный. Все же вчера он помог ему в баре, отвел домой. — Прости. Но мне нужны ответы, пожалуйста. Ты… ты тоже все вспомнил, как я несколько минут назад? Астарион отпускает руку Тава, прячет нож в карман и садится в кресло. Он пытается со всех сил — быть расслабленным, спокойным; делает вид, что ему плевать. «Возможно, так и есть», — думает Тав, зажимая рукой рану на боку. «Она пустяковая, ничего не задето, но лучше промыть и перевязать побыстрее, чтобы шрам поменьше остался, — рассуждает голос тифлинга в голове. — Шрамы украшают только болванов». Тав косится на свои запястья, спрятанные под кофтой с длинными рукавами даже в такую жару, и соглашается — да, только болваны делают подобное. — Вспомнил что? — отвечает Астарион после длинной неловкой паузы. — Фаэрун. Мозгоедов. Кораблекрушение. Все, — устало объясняет Тав. От вида крови на полу его начинает мутить. — Какое ещё кораблекрушение? Ты что, Титаник пересмотрел?! — Летающий корабль. Иллитиды. Всадники на драконах. Нет, ничего? Я начинал вспоминать, когда думал об этом или меня что-то триггерило. Ты, например. Не помнишь? — Сходи к врачу. Ты и вчера был странный, конечно, но сегодня приложился головой о ступеньку и совсем плохо стало. Бесполезно. И глупо. Тав закрывает на мгновение глаза, глубоко дышит ртом, чтобы прогнать тошноту. Отчаяние превращается в скребущее чувство в животе и зарывается в кишки. Слышится вой сирен — поразительно вовремя. Дальше все происходит так быстро, что и говорить не о чем. Двое полицейских вламываются в помещение — высокий темнокожий мужчина со стеклянным глазом и миниатюрная девушка с кожей белой и будто бы подсвеченной изнутри. Несколько секунд они удивленно смотрят: Астарион развалился в кресле, Тав стоит рядом, опершись спиной о стеллаж. Совсем не похоже на вооруженное нападение. — Я сделал за вас всю работу, осталось заковать его в наручники и вывести, — ухмыляется Астарион. — Только у парня с головой проблемы, вы поаккуратней. * — Выходи, за тебя внесли залог. Тот же офицер, что был при задержании. Таву кажется, что он его где-то видел; парень копается в воспоминаниях — человека и тифлинга — но находит только головную боль. Высокие скулы, насмешливый взгляд, косички на голове, открытая поза, приятный голос… Нет, у Тава ни одного знакомого, кто бы подошёл. Но при взгляде на этого человека что-то зудит на внутренней стороне век. Он тоже как-то связан с Астарионом и Шэдоухарт, но как? — Парень, ты слышишь меня? На выход! Тав выходит из камеры под улюлюканье остальных задержанных — прелестной компании из бомжа, который украл в магазине замороженную курицу, нервного парня с глазами навыкате и молчаливого старика-дебошира с огромными татуированными кулаками. Пока его ведут прочь, Тав пытается угадать, кто за него внёс залог. — Это кто-то из моих родственников? — достаёт он полицейского Бэрроу. Пока Тава везли в участок, офицер и его напарница не затыкались ни на мгновение, теперь же он идёт молча, словно воды в рот набрал. — Если не родственники, то кто тогда? Аша? — Парень, я понятия не имею, как ты его называешь. — Его? Аша девушка! Офицер останавливается и смотрит на Тава, как на редкостного придурка. Тав только поспешно отводит взгляд — кто знает, есть закон, запрещающий спорить с полицейскими в участке. Но Ашу принять за парня — это сильно, конечно. Она же вся тонкая, гибкая, низкая, с острым личиком и визгливым голосом. Или это не Аша заплатила. Но кто? У Тава больше нет друзей. Может, на работу позвонили? Но начальница скорее бы уволила после такого, чем… — Джек Браун заплатил за тебя. — Кто? Я не знаю никакого… — Парень, мне плевать, — медленно закипает офицер. Он говорит спокойно, даже устало — уже вечер, возможно, его смена подходит к концу, а тут Тав с тупыми вопросами. Но потрясение на лице Тава настолько неподдельное, что полицейский сдается. — Мужчина, который нас вызвал сегодня. Модельер, на которого ты напал. Тав открывает рот, чтобы сказать что-то, но сразу же закрывает. Ему подсовывают бланки, которые нужно заполнить и подписать, затем их место занимают ещё одни бланки… Офицер Бэрроу куда-то уходит, а у других Тав спрашивать не решается. Очевидно, что здесь какая-то ошибка. Этот напыщенный ублюдок не мог… нет, ну не мог же сначала его посадить за решетку, а потом вытащить! — Астарион заплатил мой залог?! — выплёвывает Тав, как только возвращается офицер. Тот кивает, смотрит на Тава долгим, проницательным взглядом — учитывая, что у него только один глаз двигается как надо, выглядит жутко. — Вы бы, парни, решали свои отношения… более мирным способом. — Что? Какие отношения? Мы не… — Тав захлопывает рот так, что зубы клацают. Рука на горле, рука на члене — сильнее, сильнее. Прохладные губы, горячий язык, блеск золота во тьме, сверкание глаз. «Конечно. Он решил, что мы любовники, которые что-то не поделили. Или захотели внести изюминку в отношения», — Тав мысленно чешет иллюзорные рога и пытается не рассмеяться. Взгляд у офицера Уильяма Бэрроу донельзя скептический. Он отдает Таву вещи и провожает его к выходу. — Ты ещё молодой, не поздно взяться за голову, — говорит он на прощание, Тав послушно кивает. Ему нечего возразить. * — Опять ты. — Ты оплатил мой залог. Астарион кивает. Тав молчит в ожидании объяснений, но их все нет. Мужчины сверлят друг друга взглядами, пока Астарион не говорит: «Пойдем». Он выключает свет в студии, ставит ее на сигнализацию и закрывает двери. Они идут минут пять — вдоль витрин крошечных магазинчиков, минуя торговый центр и парковку, сворачивают в узкий переулок, который заканчивается внутренним двориком. Тав не может объяснить себе, почему молча следует за человеком, который его ограбил, затем сдал полиции, а затем оплатил его залог. Ещё меньше Тав понимает, почему его сих пор тянет к этому человеку. Несусветная глупость же, но Тав всю дорогу пялится на спину Астариона, затянутую в шелк, на завитки белых волос на бледной шее, на движение бедер и ягодиц в узких черных брюках. Нет, ни капли не понимает, но следует и смотрит, пока Астарион возится с ключами, пока они поднимаются по скрипучей лестнице на третий этаж. В подъезде темно и сыро, обшарпанные стены совсем не вяжутся с франтоватым образом Астариона или с его вылизанным до идеала инстаграммом. Обычный подъезд, возможно, даже хуже, чем у Тава. И квартира у Астариона обычная. Да, оформленная со вкусом, но маленькая и старая. — Прими душ и поговорим, а то я по запаху чую, что ты прямо из участка. Тав прячет пылающие щеки за закрытыми дверями. Он не чувствует запаха, но охотно верит Астариону — в камере действительно воняло: сырой курицей, дешёвыми сигаретами, травой и потом. Тав долго возится с раной — перевязывать ее тонким бинтом неудобно, но ничего другого нет. Неглубокий порез болит и пульсирует, поэтому Тав пьет две таблетки ибупрофена. Не лучшая идея на голодный желудок, но и не худшая за сегодня. Тав находит Астариона в комнате, с бокалом вина. Открытая бутылка и второй стакан стоят рядом, на журнальном столике. Тав не любит вино, но послушно наливает себе немного, садится в неудобное кресло. — У тебя ванной коврик в форме кошачьей лапки… Где купил? — Не твое дело, — фыркает Астарион. Вопрос ему не нравится. Конечно. Черные одежды, вычурные украшения, идеально белая ванна, монохромная комната с несколькими яркими акцентами — и пушистый коврик. Белый, с розовыми подушечками на лапках. Мягкий, словно настоящая шерсть. — Объяснишь, почему так поступил, Джек? Астарион морщится и делает несколько больших глотков — поспешно, задевая зубами тонкое стекло. По злобному взгляду видно — за «Джека» он ещё спросит. — Я подумал, что ты сумасшедший, какой-то придурок обдолбанный, когда ты начал говорить о всей этой чертовщине. Но когда ты напал, я… Я не хотел тебя ранить, точнее, хотел, но… Ох, это меня с ума сведёт! Я просто знал, что делать. Тело мое знало. Как выкрутить руку, перехватить нож. Я даже не дрался ни разу в жизни! Таву хочется смеяться. Он трет пальцами переносицу и на мгновение прикрывает глаза. Астарион прячется за перевернутым столом, тени змеятся за его спиной, яд сверкает на кончике арбалетного болта. Эльф стреляет раз, второй, перекатывается в угол и достает кинжалы. Магичка не успевает прочесть заклинание — Астарион перерезает ей горло одним коротким движением. Он укрывается ее телом как щитом, бросает в сторону врагов фиал с жидким огнем, и подземелье вспыхивает. На мгновение становится очень светло, жарко, громко, а затем все стихает. Эльф поворачивается к Таву, его глаза ярко сияют на заляпанном кровью лице. — В другом мире ты хороший воин, — вздыхает Тав, стряхивая с себя наваждение. Каждое воспоминание о чужом мире все еще причиняет боль, но не такую сильную, как раньше. — Хитрый, скрытный, отлично управляешься с арбалетом и ножами. И отмычками. Короче говоря, такой же придурок, как и здесь, но опасный. Астарион улыбается краешком губ, приосанивается. С самооценкой у него и в этом мире проблемы, как бы сильно он не пытался это скрыть. — А ещё ты эльф. — Что? Но… но эльфов не бывает! Тав не знает, стоит ли говорить, что у Астариона в мозгу личинка, что скоро превратит его в монстра. Такого ведь тоже не бывает. — Верить или нет — твое дело. Я и вовсе тифлинг… — Тав перехватывает удивленный взгляд Астариона и принимается объяснять: — Рога, хвост, пылающие глаза и кожа, словно слива. — Я красивый? — Что? — Тав давится вином и кашляет так долго, что ему начинает казаться: смерть близко. Он поспешно отставляет бокал, но несколько капель все равно пачкают джинсы. Астарион не спешит помогать ему — он сидит, ждёт, сложив ладони на животе. — Ты такой же, как здесь, — продолжает Тав спустя некоторое время, — только уши длинные и волосы не крашенные. Ну и клыки. — Это не то, о чем я спросил. — Ну да, конечно… Красивый ты, Астарион, — Тав смотрит на него одно долгое мгновение и никак не может решить, чего хочет сильнее — поцеловать Астариона или ударить. Возможно, и то, и другое. — Очень красивый. — Хорошо, это похоже на правду. Хочешь ещё выпить? — Нет, я… Может, закажем пиццу? Не подумай, это не свидание, я просто со вчерашнего дня ничего не ел. — Я хорошо готовлю. Если ты готов подождать. И да, конечно, это не свидание. Тав рассказывает о Фаэруне, пока Астарион моет и режет овощи. Затем — совсем немного — любуется на его руки: Астарион закатывает рукава, и контраст белого с черным выглядит потрясающе. Пока тушится мясо, Тав успевает рассказать о кораблекрушении. Он все ждёт, что сейчас, ещё немного — и Астарион все вспомнит, но мужчина его слушает, кивает, задаёт вопросы, но узнавания в нём — ни капли. Возможно, он даже не воспринимает это всерьез, а Тав слишком уставший, чтобы уточнять. Астарион говорит, что сны свои никогда не помнит, и Тав ему верит. Наверное, впервые. — Кстати, раз мы с тобой нашли общий язык и все такое… Может, вернёшь то, что украл у меня? — Нет. — Нет?! — Я сдал украшения в ломбард, чтобы оплатить твой залог, — Астарион — сама невинность. Ест, словно ничего не случилось: нанизывает пасту и кусочки мяса на вилку, тщательно пережевывает, запивает вином. Тав же сидит вилкой в руке и открытым ртом, словно болванчик. Ему не хватает слов, злости — тоже. — Ты что сделал?.. — наконец выдыхает он. Получается тихо, жалобно. Унизительно. Пальцы сжимают вилку до боли — сейчас бы вонзить ее в открытую шею Астариона или лучше в глаз. Или же придушить его голыми руками. — Обменял твои безвкусные цацки на деньги. Еще на бутылку вина осталось. Налить тебе? *** Тав просыпается от клокочущего чувства злости. Он пытается обуздать пелену ярости, но получается скверно. Особенно, когда Астарион открывает рот и начинает размышлять об убийствах. Нет, он, конечно, не виноват, но Таву отчаянно хочется съездить Астариону по морде. Подумать только, а ещё вчера он грезил о поцелуе! — Чего уставился? — недовольно скалится Астарион. «Ты, дерьмо гнолла, украл у меня все деньги. Не здесь, а в другом мире, и не совсем у меня, но все же! А потом я пытался найти тебя, а вместо этого попал в тюрьму. И ты внёс за меня залог. Моими же деньгами!» Нет, так не пойдет. Лучше привычно смутиться и промолчать. «Он ни при чем, — напоминает себе Тав. — Или все же нет? Вдруг они все, как и он, перемещаются в другой мир каждую ночь, но скрывают это?» Тифлинг принимается рассматривать Астариона с невозмутимой дотошностью. Он пытается найти малейшую зацепку, но эльф выглядит как всегда — бледный, чем-то недовольный и надломленный, словно дорогой сервиз с малейшим сколом на ободке: все ещё красивый, но гостям не предложишь. — Хочешь что-то сказать или будешь дальше пялится? Тав только отрицательно качает головой и отворачивается. Бесполезно. Тифлинг быстро умывается, скручивает лежанку и ворошит погасшие угли, чтобы снова развести костер: сегодня его очередь готовить завтрак. Пока запекается рыба и картошка, тифлинг достает из рюкзака пожелтевший листок бумаги и обугленной палочкой берется записывать сны. Сны, конечно! Если бы все было так просто. Он старается меньше об этом думать — пусть рука пишет, пока он отвлекается на рыбу или перепалку Лаэзель с Астарионом. Так голова болит меньше и организм не обещает Таву вытолкать все внутренности через горло. Но уголёк — не очень хорошее средство: буквы выходят корявыми, бумага быстро пачкается, ещё и рыба брызжет жиром во все стороны. Тифлинг скрючивается так, чтобы брызги не попадали на бумагу, но спустя несколько секунд бок начинает болеть. «Наверное, во сне скатился с лежанки на какой-то камень, так и проспал почти всю ночь», — убеждает себя Тав, но веры в его мыслях — ни на грош. Болит там, где Тав из другого мира получил ранение. Ноет, совсем не так, как должна болеть рана в этом месте, но… — Можешь залечить? — Это откуда? — Шэдоухарт с интересом тычет пальцем в чистую длинную рану. Тонкая корочка трескается, и струйка крови быстро стекает по ребрам. Это неправильно, даже жутко. Тав не должен чувствовать боль, видеть кровь, ведь он в этом мире не резался! Как такое возможно вообще? Получаешь раны в одном мире, и они появляются в другом. Но у Тава с Земли даже тело другое. Тифлинг задумчиво чешет между рогами и пожимает плечами: — Наверное, ночью о камень поранился. Или ножик из кармана выпал. Шэдоухарт закатывает глаза. Ей даже говорить не нужно, что она думает об умственных способностях Тава, о его способностях следопыта и вспоминать не стоит. Полуэльфийка шепчет короткую молитву, из кончиков ее пальцев срывается бледно-голубое сияние. Оно тянется к ране, но замирает на полпути. Крошечные капли света кружат вокруг пореза, едва касаются кровавых потёков, но больше ничего не происходит. Рана и не думает затягиваться. — Ерунда какая-то, — шепчет под нос Шэдоухарт и произносит молитву ещё раз. Немного больше света, но результат нулевой. Тав быстро накладывает повязку и одевается. Шэдоухарт испуганно шепчет молитвы своей богине и не обращает на Тава ни малейшего внимания. Они поговорят, потом, сейчас же ей сказать нечего. Тав мог бы проведать о многом, но его никто не спрашивает. Он меряет шагами лагерь, а ужас и удивление неутомимо следуют за ним. «Если меня ранят там, то рана появится и здесь. А если меня там убьют…» На Земле смерть всегда означает конец. Никаких тебе свитков воскрешения и говорящих скелетов, ничего. Раны заживают медленно и в положенный срок, а смерть, хоть и не поджидает на каждом углу, но все же остаётся смертью — нелепой, несправедливой и всегда преждевременной. Тав, наверное впервые, по-настоящему боится погибнуть. Он не разнеженный мальчик, хныкающий от каждой царапины. Тифлинг привык многие месяцы путешествовать вдали от городов, и он способен позаботиться о своих ранах, но у тела уходят недели на то, что с помощью магии делается за несколько минут. Им несказанно повезло встретить жрицу, способную залечивать раны, а так бы пришлось по-старинке, с бинтами, мазями и жгутами. Да и сила Шэдоухарт не безграничная. Но он расслабился. Дрался более отчаянно, а в другом мире и вовсе не переживал о подобных вещах. Зря. Ему нужно уснуть, чтобы предупредить Тава из другого мира, но солнце едва показалось из-за гор — день обещает быть длинным.