33-го августа несуществующего лета

      ванная занята, крохотная кухня забита под завязку, в зале громкий смех и разговоры, даже собственная спальня — обычно единственная спокойная гавань — находится под осадой кучки семилеток, обступивших ноутбук со всех сторон; каждый горланит изо всех сил, пытаясь убедить другого, что следующий в очереди на игру именно он.       сынмин стоит в тёмном коридоре, подпирая стену и устало потирая переносицу; свет не включает намеренно: если повезёт, его отсутствия никто не заметит, и можно будет потихоньку слинять.       как это обычно происходит, мама, погружённая в собственные дела и планы, совершенно забыла предупредить сынмина о том, что к ним приезжает вагон и маленькая тележка дальних родственников, поэтому, когда пару дней назад юноша проснулся не от будильника, как обычно, а от обилия голосов, льющихся в его тихую спальню сквозь щель между полом и дверью, не было даже времени на экспресс-курс стадий принятия неизбежного.       причину поездки мама так и не озвучила (возникло подозрение, что её как таковой не было, максимум банальное «повидаться да город посмотреть»). зато поделилась временны́ми рамками сего балагана, когда стругали натурально тазик салата — сынмин порезал палец, услышав, что семейная труппа тут не проездом, а вполне себе основательно и как минимум на неделю-полторы.       «я знаю, что ты не привык к такой обстановке, но, пожалуйста, потерпи чуть-чуть, мы их не видели лет восемь», — сказала тогда мама. сынмин в ответ сокрушённо кивнул — а куда денешься с подводной лодки? — мысленно задаваясь вопросом, кому из дорогих гостей пришла в голову шальная мысль притащиться всем скопом в небольшую двушку, не забыв прихватить своих отпрысков.       естественно, сам он с ними был на настолько длинной ноге, что хватило бы обогнуть весь земной шар по экватору несколько раз. обладательницей единственного знакомого лица была тётушка каыль, но дальше черт лица и знания имени сказать о ней сынмину было нечего.       в первый же вечер за столом атаковали вопросами об учёбе, о будущем, о какой-то эфемерной невесте, которая уже вот прямо сейчас должна сидеть рядом с сынмином и уговаривать на загс и тройню сразу — ему ведь уже двадцать, чего ждать-то? сынмин вежливо улыбался в ответ, предпочитая загадочно хранить молчание и всеми силами пытаясь не обвинять консервативных родственников из провинции в подобных заявлениях и непрошеных советах.       ночи на старом жёстком матрасе, который вытащили с балкона, где тот хранился разноцветным рулоном, кажется, с начала времён, и постелили для него на полу в гостиной, отзывались противной ноющей болью в пояснице и шее, а невозможность уединиться, по-особенному излишняя разговорчивость приезжих и громкие крикливые игры их детей оставляли с пульсирующими висками каждый вечер.       отчаявшись окончательно и бесповоротно, сегодня после завтрака сынмин написал чонину со слёзной просьбой перекантоваться у них до отъезда уже значительно поднадоевшей толпы, но тот лишь в присущей ему манере посмеялся над несчастьем лучшего друга и решительно отказал: оказывается, сами всем семейством махнули за город на несколько дней, никого не предупредив — разгар июля же, чего в городе сидеть?       из спальни слышится протяжный детский плач, заставляющий прервать поток скверных мыслей. сынмин тяжело выдыхает, вновь надевает очки и нехотя плетётся выяснять природу конфликта: не спросив, все взрослые в доме сделали из него няню и воспитателя по умолчанию, что не могло не нервировать ещё сильнее.       — сынмин-а, — мамина темноволосая голова возникает в дверном проёме, и сынмину приходится прервать свою педагогическую речь, направленную на стоящих перед ним мальчуганов: один хлюпает носом и прячет покрасневшие от слёз глаза в пол, второй, руки в боки, буравит взглядом стену и рассерженно сопит, нахмурив густые брови; остальные рядком устроились на кровати, хихикая и всем видом требуя продолжения зрелища.       картина заставляет маму умилиться; сынмина же вся ситуация подбивает лишь сбежать куда-нибудь на край земли.       — сходишь до магазина? у нас чай закончился и сладости, — мама увела его в коридор и, раскопав в недрах своего кошелька банковскую карту, протягивает сыну.       однако тот не торопится брать.       — может, им всем выбраться на прогулку? заодно и купили бы всё, что нужно.       маме удаётся отвесить подзатыльник одной лишь силой своего строгого взгляда. сынмин кривит губы, когда убирает карту в собственный бумажник. — посмотри на это с другой стороны, — заговорщически тихо добавляет мама, пока юноша, согнувшись в три погибели, завязывает шнурки на любимых кедах. — мы сейчас ещё сто лет будем собираться, чтобы съездить на ужин к бабушке, так что тут ожидается хаос и балаган покруче обычного. а тебе я не сказала, в какой магазин идти, так что можешь хоть до гипермаркета в центре проехать, если тебе угодно – главное, вернись к половине пятого.       сынмин хватает ключи с комода, которые, кажется, даже звякнули как-то исключительно радостно, и выскакивает из квартиры, попрощавшись небрежно и на бегу.       лето в этом году выдалось особенно жарким, поэтому, если бы сынмину дали право выбора, он бы, скорее, предпочёл провести время в комфорте прохладной квартиры со всеми удобствами и благами цивилизации. но, к сожалению, этим его правом — как и остальными — любимая семья решила пренебречь, и, адекватно оценивая обстановку, возможность сбежать, пусть и на тридцатиградусную жару, виделась невероятной удачей.       ехать в магазин в центре он не стал: тут на воздухе выжить тяжело — что уж говорить об общественном транспорте. он зайдёт в тот, что через дорогу от дома, когда наступит трагический момент вынужденного возвращения.       телефон услужливо даёт знать, что до установленного мамой дедлайна ещё два с половиной часа долгожданной, абсолютной, сладкой свободы, так что сынмин сворачивает в сторону районного парка: там много деревьев, что гарантирует участки с теньком, ларёк с мороженым и иногда редкие собачники, чьих питомцев в большинстве случаев можно погладить и потискать, а это всегда верный выброс дофамина, в котором он в это непростое время так остро нуждается.       людей действительно не так много: сынмин преодолевает одну из аллей, наткнувшись всего на двух-трёх одиночек, разбросанных по лавочкам тут и там со своими книгами (реже) и смартфонами (чаще). клумбы с диковинными яркими цветами пышно распускаются за низкой чугунной оградой, отделяющей вымощенную каменными плитами дорожку от газона. в нос бьёт сильный приторно-сладкий аромат; несмотря на всю красоту, сынмин, чихнув пару раз, торопливо уходит прочь, вглубь парка.       солнце жарит на всю катушку, так что лучше момента для поиска лавочки где-нибудь в тихом, укрытом густыми древесными кронами местечке, не придумаешь.       сынмин хорошо знаком со всеми закоулками и ведущими к ним тропинками (годы излюбленных вечерних прогулок не прошли даром), но главный вопрос — это стоит ли купить мороженое сейчас или потом. он молча буравит взглядом пёстрый ларёк по левую руку от себя, не особо следя за окружающей обстановкой.       а зря.       откуда ни возьмись под ноги вдруг бросается облако чёрно-белой шерсти, гневно тявкая неизвестно на кого. сынмин успевает отшатнуться в последнюю секунду, едва удерживая равновесие, но и это тщетно: вслед за собакой из-за поворота со всех ног несётся её хозяин, совершенно не глядя по сторонам, сосредоточив глаза лишь на своём непослушном любимце. сынмин успевает расслышать возмущённое «кками, а ну вернись!» и увидеть промелькнувшую ярко-красную полоску поводка, прежде чем с грохотом падает, окончательно растеряв баланс от довольно сильного толчка чужого плеча в собственное.       неудачно стукнувшийся о тротуарную плитку правый локоть тут же начинает саднить, как и внешнюю сторону предплечья. кряхтя и зажмурившись, сынмин неповреждённой рукой ощупывает место ушиба: несколько небольших царапин и довольно большая ссадина на локте, которую хорошо бы как можно скорее обработать.       — ты в порядке? — встревоженный голос откуда-то сверху заставляет открыть глаза и вскинуть голову; сынмин рад, что очки не слетели от внезапного падения, иначе точно разбились бы, но вот изнурённая неудобным сном шея отблагодарила за сей резкий жест не менее резкой болью в позвонках.       сынмин окончательно фокусируется на незнакомце: это тот самый, что гнался за своим псом и, видимо, настолько увлёкся преследованием, что остальной мир перестал для него существовать.       он вдруг опускается на колени, держа в руках пушистого беглеца; тот утробно рычит, глядя куда-то в кусты за спиной сынмина, но удрать больше не пытается, приняв превратности злодейки-судьбы в форме крепких объятий своего хозяина.       — прости меня, пожалуйста, мне ужасно стыдно, — с искренним раскаянием в негромком приятном голосе извиняется горе-собачник.       сынмин же не в силах вымолвить ни слова в ответ, потому что при виде настолько красивого лица все более-менее связные мысли вмиг улетучились.       — это всё кками! — тот тем временем продолжает, бросив на строптивого пса взгляд рассерженного родителя, а затем высвобождает на секунду одну из рук, чтобы убрать за ухо длинный локон растрёпанных осветлённых волос; сынмину думается, что один этот жест, если его запечатлить, достоин лучших музеев мира. — не знаю, кого он там увидел – белку или ящерицу – но впервые в жизни сорвался с поводка и убежал, совсем меня не слушая. я так испугался, что он поранится или застрянет где-нибудь, что ни капельки не следил за своим окружением… мне правда очень жаль.       — всё… всё нормально, не переживай, — выдавливает сынмин и пытается встать, ненароком опираясь на ушибленную руку. необдуманное движение откликается жгучей болью, и он тут же оседает.       самое время поблагодарить вселенную за то, что вокруг почти никого нет, иначе точно собрал бы толпу зевак.       — погоди, я помогу! — поспешно обвязавшись длинной лентой поводка словно поясом, незнакомец отпускает вновь пристёгнутую собаку и обходит рухнувшую посреди аллеи фигуру сынмина. тот чувствует, как одна из чужих рук скользнула к здоровому локтю, а вторая — чуть выше талии. затем его крепко подхватывают и тянут наверх, помогая подняться на ноги.       с первого взгляда этот красавчик создаёт такое же впечатление, как сам сынмин — высокий, худой и долговязый — но хватка у него необычайно крепкая, со своей стороны даже напрягаться не приходится.       — спасибо, — бормочет себе под нос сынмин, смущённый донельзя; незнакомец широко улыбается, обнажая ровный ряд безупречных зубов, а затем, будто спохватившись, торопливо убирает руки.       — ты не ушибся?       — немного, — игнорируя боль, сынмин подгибает руку, чтобы рассмотреть полученные травмы: ничего особо страшного, как он и думал, но нужно чем-то протереть и залепить. переведя взгляд на юношу напротив и увидев его побледневшее перепуганное лицо, сынмин сразу же добавляет: — ничего смертельного, жить буду.       — боже, я правда не хотел, — заглушённым виной голосом отвечает тот, а затем вдруг спускает с одного из плеч полупустой шоппер, который слился с чёрной рубашкой настолько, что сынмин его даже не заметил, и начинает в нём лихорадочно копаться. — у меня были салфетки и пластыри, секунду.       верный своему слову, он действительно достаёт полупустую упаковку влажных проспиртованных салфеток и несколько запечатанных пластырей, причём с таким триумфальным видом, что сложно не умилиться.       пока сынмин мысленно уговаривает себя взять себя же в руки, его аккуратно отводят к ближайшей лавочке и не менее осторожно усаживают — это совсем не помогает.       пёс всё это время послушно плетётся следом, явно не особо понимая, что происходит, но и не желая сердить хозяина ещё сильнее своим неповиновением.       — давай я обработаю, — незнакомец достаёт одну салфетку, тщательно протирает ею руки, выбрасывает в установленную неподалёку мусорку, а затем извлекает вторую и выжидающе смотрит на сынмина своими большими тёмными глазами.       бросая все силы на то, чтобы совсем не раскраснеться, сынмин снова сгибает руку, выставляя напоказ новообретённые ссадины. виновато прикусив нижнюю губу, юноша подсаживается ближе и с аккуратностью хирурга, выполняющего операцию на открытом сердце, проводит влажной материей по повреждённым участкам.       сынмину не нравится, что запах спирта перебивает свежий аромат чужого одеколона.       ранки начинает безбожно щипать; сынмин отвлекается от бесстыдного любования склонившегося над ним парня, чтобы тяжело выдохнуть. тот, должно быть, понимает, в чём причина, потому что тут же легонько дует на свежеобработанные царапины. он так очаровательно надувает щёки, а глаза распахнуты широко-широко, в каждом движении скользит срочность и безотлагательность — сынмин уже, кажется, готов подарить ему весь мир, хотя даже имени не знает.       удовлетворённый проделанной работой, незнакомец берёт оставленные на коленях пластыри и распаковывает один: на нём мультяшные медведи и какие-то мелкие жёлтые цветочки. сынмину не удаётся сдержать добродушный смешок, когда на втором оказываются нарисованные в похожем стиле фрукты с глазами и улыбочками, а на третьем — россыпь разноцветных звёздочек.       — готово, — разместив последний пластырь, блондин критически осматривает полученный результат, нахмурив брови.       — как тебя зовут? — сынмин выпаливает прежде, чем удаётся себя остановить, а затем, чувствуя, как румянец начинает щипать щёки посильнее обработанных спиртом ранок, робко добавляет: — и спасибо.       — хёнджин, а тебя? — тот снова улыбается, беспокойно перебирая остатки пластырной упаковки худыми пальцами с кучей колец. — и пожалуйста. ещё раз извини.       кками, который успел прилечь в терпеливом ожидании, тоже подаёт голос, громко тявкнув.       — сынмин. в сотый раз говорю, что всё в порядке.       хёнджин переправляет одну из рук на изгиб длинной шеи, смущённо потирая, а затем, в очередной раз внезапно встрепенувшись, вдруг подскакивает со скамейки, заставляя и сынмина, и собаку вздрогнуть:       — я куплю тебе мороженое в качестве извинений! какое ты любишь?       когда через пять минут хёнджин с пустыми руками плетётся обратно, лепеча что-то о забытом дома кошельке, сынмин уже в открытую смеётся, заставляя нового знакомого смутиться ещё сильнее.       позже он оплачивает покупку, перед этим потратив кучу сил, чтобы убедить хёнджина, что это глупости и он не возражает, а оставшееся свободное время проводит, нарезая круги по парку вместе с самым красивым и добрым парнем, которого когда-либо встречал, и его гиперактивным псом, погладить которого — отдельное приключение.       когда приходит несколько одновременных сообщений от мамы, настойчиво пытающихся вернуть домой вырвавшегося на свободу сына, сынмин с досадой отвечает, что уже идёт, и прячет телефон обратно в карман.       они с хёнджином подходят к высоким кованым воротам на выходе из парка.       — мне пора, — теперь очередь сынмина бросать виноватый взгляд.       хёнджин, который до этого рассказывал очередную забавную историю с позиции хозяина кками, при этом активно жестикулируя, тут же роняет свою невероятную улыбку, и сынмину очень хочется послать домашние обязанности куда подальше прямо здесь и сейчас.       — я понимаю. мне до сих пор очень стыдно, но… но я рад, что мы познакомились, — уголки губ хёнджина снова тянутся вверх, и сынмину неймётся взять его за руку. блондин тем временем достаёт из кармана джинсов свой телефон и протягивает с открытым экраном создания нового контакта.       сынмин смотрит на немного удивлённо, но всё равно с плохо скрываемой радостью.       в сотый раз за прогулку поправляя выбившуюся прядь, совершенно пунцовый хёнджин застенчиво добавляет:       — я ведь всё ещё должен тебе мороженое, да?       сынмин, улыбаясь, кивает и принимает телефон из чужих рук.