33-го августа несуществующего лета

      — точно всё взял? спрей от насекомых, зарядку, обезбол? — мамин голос такой же звонкий и мелодичный через трубку, как и вживую, хотя ожидалось, что связь будет ни к чёрту.       — даже если нет, уже поздно, — такие проявления гиперопеки и совершенно ненужной тревоги с маминой стороны — совсем не новость для минхо; он знает, что та не успокоится, пока лично сто раз во всём не убедится, а то, что её отпрыску через несколько месяцев стукнет двадцать два — сущая мелочь.       любовь и заботу по отношению к единственному чаду родители проявляли по-разному — минхо оставалось лишь мириться со способами её выражения.       — всё-таки забыл? ладно, отправлю отца на выходных, чтобы привёз…       — ма, — в одно это слово минхо постарался вложить как можно больше невысказанного утомления от привычки родительницы к микроменеджменту. как ни странно, сработало. — всё я взял, не переживай.       — да-да, хорошо, ладно. что ты сейчас делаешь?       минхо косится на битком набитую спортивную сумку, ручку которой сжимает в свободной руке, а затем на горстку таких же с первого взгляда хмурых девушек и парней, что шагают рядом с собственной кладью наперевес.       — идём до главного корпуса, чтобы нас распределили.       — знакомых нет? я могу позвонить джиён-онни, чтобы она тебя поставила в пару–       — нет, мам, таких нет, — всё ощутимее накрывает усталость, совсем не вызванная непривычно ранним подъёмом и двухчасовой поездкой в настолько старом обшарпанном автобусе, что минхо каждую секунду опасался, не рассыпется ли эта развалина на полпути.       посетовав на угрюмость сына, мама продолжает о чём-то с энтузиазмом щебетать — минхо слушает вполуха отчасти потому, что воспринимать большие объёмы информации его мозг пока что не в состоянии, но также и от того, что вряд ли пропускает что-то полезное.       глаза болезненно пощипывает — излишнее напоминание о жалких четырёх часах сна. сумка оттягивает руку, чересчур яркое утреннее солнце уже начинает припекать голову, а на идеально голубом небосводе, как назло, ни облачка.       через пару минут минхо окончательно прощается с мамой, отмазавшись тем, что они уже на пороге кабинета директрисы лагеря, хотя до белеющего впереди кирпичного здания топать ещё как минимум стометровку. та желает удачи и нехотя кладёт трубку; минхо с облегчением выдыхает.       честно говоря, ему совсем не хотелось здесь находиться: он надеялся, что лето пройдёт размеренно и расслабленно, в его собственном темпе, занимаясь теми делами, которые были интересны — или, если душе так будет угодно, не занимаясь ничем.       но мама, отчего-то сильно обеспокоенная бездельем и дуракавалянием сына, приехавшего домой на летние каникулы раньше положенного благодаря досрочно закрытой сессии, решила иначе.       джиён-онни — подруга обоих родителей минхо ещё с университетской скамьи, с которой они продолжали активное общение все эти годы спустя. так получилось, что вот уже третье лето подряд она находится на посту директрисы детского лагеря, что в паре часов от города, и в этот раз ей не хватало одного-единственного вожатого, чтобы кадровый состав оказался без прорех.       о том, как сложились события дальше, догадаться нетрудно.       минхо не любит детей: они громкие, капризные, неусидчивые, их постоянно нужно развлекать, за ними постоянно нужно следить, иначе казалось бы обыденная игра на площадке может обернуться сломанными конечностями или ещё чем похуже. обязанности вожатого распространялись ещё дальше, ведь, помимо всего перечисленного, от главенствующих над отрядами требовалось выдумывать всевозможные занятия, чтобы не дать мелким заскучать, подбивать их на участие в общелагерных мероприятиях, заботиться о том, чтобы конфликтов было по минимуму, а счётчик дружбы зашкаливал как никогда.       в общем, в самых страшных кошмарах не приснится.       тем не менее спорить с матриархом ли было бесполезно: вчера после ужина она с широкой улыбкой на лице пообещала давней подруге, что её сын будет невероятно рад предоставленной возможности, а уже утром минхо запихнули в ветхий советский автобус, игнорируя все проявления возмущения и негодования.       о том, что минхо вообще-то учится на программиста, не имеет педагогического опыта от слова «совсем» и всеми силами избегает любых взаимодействий с кем-либо младше его собственного возраста, мама тактично умолчала.       внутренности здания встречают освежающей прохладой: под потолком усердно трудится новенький на вид кондиционер. минхо заходит вместе с остальными и оставляет сумку в специально отведённой для этого зоне рядом с постом хмурого охранника.       — наконец-то добрались! — они пересекают плохо освещённый коридор, когда бодрый женский голос заставляет встрепенуться.       минхо поворачивает голову и видит миниатюрную улыбчивую девушку, которая сидела неподалёку от него в автобусе. так как холл совсем узкий, их толпе пришлось разделиться на пары, чтобы пройти без затруднений, так что та пружинистым шагом следует рядом.       юноша ничего не отвечает, но ей, кажется, это и не надо: девушка продолжает беззаботно льющуюся речь, чем сразу же напоминает минхо о маме.       — я так рада, что мне и в эту смену удалось попасть в состав вожатых, — у неё рыжеватые волосы, лучезарная улыбка и чересчур громкий для барабанных перепонок минхо голос. — я учусь в педагогическом на преподавательницу начальных классов, а лето обычно всегда провожу в лагерях – либо таких, либо пришкольных. ничего не могу с собой поделать, обожаю работать с детьми. кстати, меня наён зовут, а тебя?       коридор всё не заканчивается, бежать от разговора некуда, поэтому минхо коротко бросает своё имя; девушка улыбается ещё шире и даёт понять, что ей приятно познакомиться.       когда они наконец доходят до нужного кабинета, наён даже не думает оставлять его в покое: в просторной светлой комнате расставлены специально принесённые для встречи стулья, и она садится рядом с ним, продолжая знакомство и будто бы не замечая разницу в энергетике.       поначалу минхо тихо бесится от такого чересчур активного внимания к своей персоне, но затем, когда завершившая свою вступительную речь директриса спрашивает, будут ли какие-то пожелания по объединению сил, появление наён кажется подарком небес, и он с уверенностью поднимает руку, чтобы сказать, что ни с кем другим в паре быть не желает.       девушка активно кивает в ответ; минхо с чувством выполненного долга откидывается на спинку стула.       смена длится три недели, из которых одна уже прошла.       минхо и наён достался отряд десятилеток, которые явно были тут не в первый раз, потому что по крайней мере половина друг друга уже знала, что значительно облегчало задачу по знакомству и установлению дружеских связей.       юноша ни разу не пожалел о том, что рассчётливо выбрал именно разговорчивую улыбчивую наён: как и ожидалось, её хлебом не корми, дай повозиться с детворой — а это было на руку минхо, который оказался тут против своей воли. он уже слышал, что между собой подопечные распределили их по классической дихотомии «хороший коп, плохой коп», и минхо был как никогда доволен, что в большинстве случаев его услуги не пользовались абсолютно никаким спросом, ведь мелочь тянуло к наён как магнитом, а его самого они побаивались.       в один из вечеров, после того, как отряд был добросовестно отведён в столовую и обратно, наён собрала всю гурьбу перед корпусом, чтобы в очередной раз отрепетировать сценку на сегодняшнее мероприятие, о содержании которой минхо знал примерно ничего. уклонившись от своих прямых обязанностей тем, что якобы нужно срочно позвонить родителям, он с кристально чистой совестью отправился на очередную прогулку по близлежащей территории, вновь благодаря вселенную за то, что та ниспослала ему наён.       на небе уже зажигались первые звёзды, которых тут оказалось гораздо больше, чем в черте города. долгожданная прохлада после дневного солнцепёка ощущалась на коже по-особенному приятно.       минхо убеждает себя, что шагает бесцельно, но ноги ожидаемо приводят к главной точке притяжения в лагере — огромной площадке со сценой, танцполом и расположенными полукругом на манер амфитеатра десятками жёлтых пластиковых сидений.       стараясь выглядеть максимально безучастно, чтобы избежать возможных лишних вопросов, он огибает огромную платформу, поблёскивающую своим металлическим скелетом, и первое, что видит — это чрезмерное обилие всевозможной аудиотехники, змеящиеся по бетонному покрытию провода, толстые и тонкие, а также группу молодых парней: кто-то тащит огромные колонки на другой конец сцены, кто-то с интересом рассматривает чёрную коробку усилителя звука, кто-то ведёт с другими расслабленную беседу. в нескольких лицах минхо узнаёт вожатых других отрядов, но из всех присутствующих его интересует только один человек.       хёнджин занимает одно из сидений первого ряда, держа в руках запотевшую банку «кока-колы». часть длинных тёмных волос собрана на затылке в уже привычный минхо хвостик, остальные обрамляют длинную бледную шею, создавая дополнительный контраст и делая кожу ещё светлее. поза расслабленная, на восхитительном лице крайне скучающее выражение, но, едва юноша замечает минхо, влажные от напитка пухлые губы растягиваются в обворожительной улыбке.       — хён, иди ко мне!       минхо познакомился с хёнджином совершенно случайно: в первый же день наён отправила его в главный корпус, чтобы передать какие-то документы — то ли планы, то ли ещё что, он совсем в этом не разбирался — но в нужном кабинете вместо суровой женщины лет пятидесяти, для которых любое бюрократическое заведение словно естественная среда обитания, оказался незнакомец неожиданно модельной внешности.       он настолько не вписывался в атмосферу затхлого тусклого кабинета с кучей шкафов по углам, забитых бесчисленными папками и книгами, что минхо встал на пороге как вкопанный, едва отворив дверь, и дважды проверил номер на пластиковой табличке, чтобы быть уверенным, что не ошибся.       незнакомец же, услышав, что кто-то вошёл, тут же прекратил вертеться в офисном кресле и попытался создать иллюзию чрезвычайно занятого человека — ровно до тех пор, пока не увидел, что новоприбывший, скорее, похож на его ровесника.       иногда минхо задавался вопросом, почему совершенно незнакомым людям так нравится к нему подходить и завязывать разговор — в конце концов, он старается изо всех сил, чтобы выглядеть как можно более неприветливо и холодно.       но хёнджин, как и наён, пренебрёг исходящими от ли волнами незаинтересованности, представился, выложил о себе всё как на духу и только потом забрал розовую наёнову папку из рук минхо.       из того, что понял, хёнджин — то ли сын, то ли племянник кого-то из руководящего состава. лето в городе протекало совсем скучно, так что он напросился и приехал сюда якобы перекладывать бумажки, отвечать на звонки и готовить кофе как заправский секретарь, но за предыдущие две смены, что он успел здесь отработать, телефон звонил раза три, кофе в такую жару пили только безумцы, а сортировка документов по разноцветным скоросшивателям занимала всего ничего.       иными словами, здесь хёнджину тоже было скучно, поэтому он хватался обеими руками за любую возможность общения и хоть какой-то отвлекаловки.       поначалу минхо не хотелось служить для нового знакомого источником развлечения, но через пару дней оказалось, что избегать собственные обязанности и детей как огня — чрезвычайно одинокое занятие, так что волею судеб он то и дело оказывался в непосредственной близости к хёнджину. тот смеялся и называл ворчуном, но, неожиданно для самого себя, его присутствию совсем не хотелось противиться: хёнджин обладал таким запасом естественного очарования, что ещё на троих хватило бы с лихвой.       минхо опускается на сиденье рядом, игнорируя противный скрип пластика. хёнджин протягивает банку, молчаливо предлагая глоток, и он не отказывается: в горле почему-то всегда сухо, когда хёнджин где-то поблизости.       — опять сбросил всю работу на наён-нуну? — насмешливо интересуется хван, и минхо легонько пихает его локтём в бок, прежде чем вернуть жестянку обратно. — наверное, мне стоит поступить благородно и раскрыть ей твой коварный замысел.       — эй, если бы она была против, так мне бы и сказала. сам знаешь, за словом в карман не полезет.       — да, согласен, — хёнджин с тихим стуком ставит полупустую банку на бетон и поворачивается к минхо всем корпусом, подгибая ногу, чтобы было удобнее.       минхо всегда немного некомфортно от того, что хёнджин вполне открыто и напрямую выражает свою в нём заинтересованность, так что под внимательным взглядом тёмных глаз в горле в очередной раз формируется комок.       — чего тебе? — минхо пытается спрятать смущение за напускным раздражением, нахмурив брови для пущего эффекта.       хёнджин звонко хихикает, а затем отвечает со свойственной ему откровенностью, кладя широкую ладонь на плечо минхо:       — ничего, просто любуюсь. хён красивый.       минхо по привычке закатывает глаза, но ничего не отвечает. они общаются с хёнджином совсем недолго, всего неделю, поэтому ему сложно до конца сообразить, что перед ним: ничего особо не значащее проявление кокетливого характера или целенаправленный флирт.       конечно, второе было бы больше по душе, но он скорее отберёт у наён бразды правления малышнёй, чем сделает первый шаг.       — хёнджин, от тебя помощи кот наплакал, — оба юноши как по команде поворачивают головы в сторону раскатистого голоса: рядом с грудой техники стоит ёнхён, уперев руки в бока и буравя младшего требовательным взглядом. минхо не знает точно, какая у него должность, но всю неделю тот всегда был в эпицентре всех мало-мальски важных событий. — сам же увязался, так что давай в темпе вальса.       — хорошо, брайан-хён, — нараспев и с широкой улыбкой отзывается хёнджин. у ёнхёна на лице без труда читается острое желание убивать, но он ограничивается тем, что быстрыми шагами подходит к парочке, буквально хватает хёнджина за шкирку, оттягивая тёмную ткань футболки, и бесцеремонно тащит за собой.       минхо удаётся расслышать процеженное сквозь зубы: «ещё раз так меня назовёшь — надеру задницу» и заливистый хёнджинов смех; даже не пытаясь сдержать собственную усмешку, он допивает остатки и уходит обратно к себе, предусмотрительно выбросив жестянку в ближайшую мусорку.       на часах одиннадцать, когда дети уложены в кровати после очередного насыщенного событиями вечера.       наён в последний раз обходит девочек, выключая свет и желая спокойной ночи; минхо делает то же самое с комнатами мальчиков, только вместо «доброй ночи» в очередной раз строго напоминает, что будет, если те попробуют посреди ночи направиться куда-либо, кроме туалета.       их собственная спальня на первом этаже: двухъярусная кровать, будто не взрослые люди вовсе, а такие же лагерные подопечные, небольшой стол и шкаф. там довольно тесно, поэтому минхо предпочитает идти спать последним, давая наён столько времени для уединённой подготовки ко сну, сколько ей необходимо. та ничего не говорит, но во взгляде, кроме естественной усталости, сквозит благодарность — в такие моменты минхо бывает даже немного совестно, что все пятнадцать человек не дают девушке продыху в течение дня пока он натурально бездельничает.       из мыслей вырывает настолько громкое «эй, хён!», что чудом не будит успевшую уснуть малышню. минхо поворачивает голову, но в коридоре никого, поэтому приходится встать, нехотя обуться и выйти из корпуса, следя за тем, чтобы петли не скрипнули слишком уж протяжно.       неподалёку от цветочных клумб, что разбиты перед каждым зданием без исключения (у них вот тут анютины глазки и фиалки), стоит высокая фигура хёнджина в чёрном спортивном костюме. минхо усмехается: он бы выглядел как заправский гопник, если бы не чересчур миловидное лицо и одному ему присущая плавность движений.       — и что ты тут шатаешься? — минхо подходит быстрыми шагами, заставляя гравий шуршать под подошвами кроссовок. — для детей, вообще-то, комендантский час предусмотрен.       — я тоже рад тебя видеть, хён.       — уже виделись сегодня. что надо-то?       — я к тебе всегда со всей душой, а ты такой грубый, — хёнджин сначала картинно дуется, а затем резко меняется в лице и смотрит с какой-то особенной теплотой — у минхо аж дыхание спирает. — но ты мне всё равно нравишься, хён, не переживай.       от смущения хочется сквозь землю провалиться; минхо тратит все силы на поддержание крайне раздражённого внешнего вида.       — я считаю до трёх, и, если ты не говоришь мне, зачем пришёл, я–       — ладно-ладно, остынь, — хёнджин на секунду поднимает руки в примирительном жесте, а на лице у самого настолько комичная гримаса задумчивости, что минхо оставляет попытки выглядеть серьёзно и сурово в пользу добродушного смешка.       — ты реально не придумал, прежде чем прийти?       — я следую зову сердца, хён, мозг не всегда успевает догнать, — в скупом свете единственного на все четыре корпуса фонаря минхо замечает, как неистово алеют чужие щёки, совершенно не сочетаясь с показной уверенностью.       — и что это значит? — минхо вопросительно приподнимает одну бровь, одновременно потирая оголённые футболкой предплечья: так торопился выйти, что не накинул ничего сверху, а ночь оказалась довольно прохладная.       хёнджин, заметив, моментально жужжит молнией олимпийки, чтобы с редкой для себя неуклюжестью снять и протянуть старшему. в молчаливом ожидании ответа минхо принимает предложенное, набрасывая на собственные широкие плечи и тут же ощущая приятное тепло.       — ну, в общем… до конца смены всего две недели, и я не уверен, что ты приедешь на следующую, — хёнджин явно не знает, куда девать глаза, поэтому гипнотизирует малопонятный абстрактный рисунок на футболке стоящего напротив минхо. — поэтому я не хочу терять драгоценное время, ходя вокруг да около. когда я говорю, что ты мне нравишься, — судорожный выдох, — это значит, что ты мне нравишься.       — мне нравится наён, — неожиданно выпаливает минхо, заставляя хёнджинову голову резко взметнуться вверх и встретиться с ли глазами, в которых плещется паника вперемешку с неверием. — она добрая и ответственная. мне нравится мятное мороженое с шоколадной крошкой. мне нравятся мои коты, пасмурная погода, прогулки по вечернему парку – в общем, ты понял, к чему я клоню.       хёнджин утвердительно кивает, растерянно моргая.       — я тебе нравлюсь так же или…?       воздух наэлектризован донельзя, в кустах будто разом умолкли все сверчки, единственный невольный свидетель происходящего — чернильно-синее ночное небо, щедро усыпанное звёздами, глядящее внимательным и цепким глазом жёлтой луны. сердце у минхо стучит так громко, что, наверное, слышно на весь лагерь.       хёнджин вдруг резко делает шаг вперёд, заставляя пару камешков под ногами отскочить в траву. минхо приходится чуть приподнять голову, чтобы с вызовом посмотреть в хёнджиновы глаза: младший ощутимо выше.       — или.       единственное слово гремит заправским громом, отскакивает от стен, бьёт по лицу наотмашь. минхо не уверен, кто из них подался вперёд первым, но это и не имеет значения: единственное, что сейчас важно — мягкие губы хёнджина, горячо и отчаянно накрывающие его собственные.       он чувствует, как олимпийка сползает с плеч и едва слышно падает на землю, когда чужие руки с неожиданной уверенностью скользят к шее: одна остаётся там, вторая пускается в волосы.       когда хёнджин настойчиво нажимает на затылок, чтобы минхо чуть наклонил голову, а затем начинает покусывать чужие губы, у минхо подкашиваются колени, и не остаётся ничего другого, кроме как самому вцепиться в плечи хёнджина мёртвой хваткой.       кажется, на следующую смену он запишется среди первых.