33-го августа несуществующего лета

      минхо поднимает глаза к небу: по ярко-оранжевому закатному своду неторопливо плывут плотные кучевые облака, похожие на барашков с позолочённой мягкой шерстью.       редкие дома смазаны в однотипные пятна, пока ещё блёклая луна уже следует за ними по пятам. во всю длину и ширину лобового стекла всё быстрее вырастает густой сумрачный лес, угрожающе темнея с каждой секундой.       — уже семь, ты обещал, что мы к этому времени точно доедем, — это как минимум третий эпизод нытья со стороны минхо за всё время совершенно незапланированной поездки: первый был на выезде из города, второй — когда проезжали один из близлежащих посёлков. там минхо ребячески отвлёкся на небольшой табун лошадей, а затем и вовсе уснул, утомлённый августовским зноем и интенсивностью собственных жалоб.       ещё утром он сидел на своей (читай: родительской) кухне, потягивал любимый крепкий кофе без молока и сахара (отец, украв как-то один глоток из кружки сына, с тех пор называл напиток не иначе как реактивным топливом) и размышлял, как бы провести один из последних оставшихся дней в родном городишке.       на полке в гостиной, окружённая разномастными книгами и керамическими статуэтками, стоит его бордовая бакалаврская корочка, на которую гордые родители всё никак не могут налюбоваться, хотя минхо вернулся домой рано, сразу после вручения в конце июня.       время всё равно пролетело непозволительно быстро и до возмутительного незаметно: всему виной зачисление в магистратуру столичного университета, про которое минхо, перегруженный дипломом и экзаменами, забыл совершенно, поэтому действовать пришлось в суматохе, да ещё и потратить больше, чем планировалось изначально. эта вина за непроизвольную дыру в родительских финансах — хоть они и уверили уже сто тысяч раз, что всё в порядке — до сих пор активно подъедала воспалённую совесть, и минхо для себя решил, что по приезду первое, что сделает — это найдёт работу.       как бы то ни было, сегодняшняя рань с горячим кофе и бутербродом с сыром перетекла в раскалённый день с активным ничегонеделаньем и приятной полудрёмой, вызванной остатками вылившейся на город жары, который так и перешёл бы в ничем непримечательный вечер, если бы в дверь вдруг настойчиво не постучали, едва стрелка на часах в зале коснулась сверкающей пятёрки.       поднявшись с дивана со старческим кряхтением, минхо ожидал увидеть кого угодно — соседку со второго этажа, которая постоянно заходит якобы за солью или сахаром, а в итоге они с мамой застревают на кухне с чаем и разговорами на час-другой, или отца, вернувшегося с работы раньше обыкновенного — но никак не его.       за дверью, старой и тяжёлой, стоял, улыбаясь во все тридцать два, бан чан.       одним видом хлестануло по сердцу так сильно, что минхо успел пожалеть, что открыл так поспешно, не спросив кто.       чан поздоровался как ни в чём не бывало, разразился своим очаровательным смехом, попросил разрешения войти — словно и не было четырёх лет, громадной головокружительной пропасти, разверзшейся между ними в отсутствие какого-либо общения.       всё ещё как громом поражённый, минхо отошёл в сторону, пропуская нежданного гостя внутрь. тот лепетал что-то про утёкшую воду и количество прошедших лет да зим, но минхо на секунду словно уши заложило, а все звуки поблизости превратились в абсолютнейшую кашу.       оказавшись на кухне, чан занял своё любимое место в углу — прямо как в старые-добрые времена. минхо молча щёлкнул выключатель на чайнике, чтобы тот вскипел, хотя жаркая погода совсем не располагала к чаепитию, и сел напротив, скрестив руки на груди и нахмурившись.       чан, будто бы и не замечая напряжённой атмосферы, бросился рассказывать о своей жизни: за четыре года, что его постоянное присутствие в жизни минхо было оборвано, он успел окончить магистратуру, устроиться на работу и ухватить лакомый кусочек в виде полугодовой стажировки в австралии, куда, собственно, и отправится в конце недели.       буравя взглядом стол с пожелтевшей от времени скатертью, минхо попеременно кивал, а у самого сердце рассыпалось на куски от одного только осознания, что чан находился с ним в одной комнате.       когда истории закончились, а обжигающе горячий чай оказался героически выпит, минхо блёклым голосом нарушил затянувшееся молчание:       — зачем ты здесь?       — чтобы всё исправить.       если минхо где-то появлялся без чана, а чан — без минхо, у всех, кто их знал, это сразу вызывало вопросы и опасения, не случилось ли чего и не нужно ли собирать спасательную бригаду, ведь эти двое напоминали, скорее, сиамских близнецов — настолько тяжело, практически невозможно было увидеть их порознь.       соседи по лестничной клетке, песочнице на площадке во дворе, детскому саду — они подружились с самого первого дня да так больше и не расставались.       когда минхо узнал, что мама собралась отдавать его в первый класс школы на другом конце города, закатил такую истерику, что весь дом поднял на уши, и не прекращал беспощадную звуковую атаку ровно до тех пор, пока мама не сдалась, заверив, что на следующее утро первым же делом переправит документы в районную гимназию, куда ходит чан.       когда чан узнал, что вместо обещанной поездки в летний лагерь двенадцатилетнего минхо ссылают к бабушке в деревню на три месяца, всеми правдами и неправдами напросился и поехал вместе с ним, совершенно не заботясь о родителях, которым пришлось разбираться со сгоревшей путёвкой и безвозвратно потраченными на неё деньгами. мальчики делили скрипучую кровать на пыльном чердаке, кое-как переоборудованном в подобие спальни, вставали ни свет ни заря под пение настырных петухов, ловили головастиков в ледяных водах местного ручья и встречали румяные закаты, забираясь на крышу бабушкиного дома и позволяя прогретой дневным солнцем черепице болезненно впиваться в спины.       когда в девятом классе минхо невольно стал свидетелем того, как чан, робея и краснея, пригласил на свидание девочку из параллельного класса, имени которой ли даже не знал, ядовитая ревность впервые настолько ощутимо зашевелилась где-то в районе солнечного сплетения, а затем и вовсе обосновалась там, свернувшись в скользкий змеиный клубок и разъярённо шипя на каждого, кто осмеливался посмотреть или заговорить о чане определённым образом.       находясь в тисках мучительной бессонницы, о которой до сих пор вспоминать страшно, минхо не оставалось ничего другого, кроме как размышлять о природе подобных чувств. поначалу он предпочитал списывать всё на долгую крепкую дружбу: должно быть, всегда неприятно, когда человек, с которым делишь все свои дни более десяти лет, вдруг находит кого-то ещё, а тебе приходится делиться скрепя сердце. однако последовавшие рассказы чана о свиданиях, поцелуях и сексе не вызывали абсолютно никакой положительной реакции — скорее, наоборот, минхо держался изо всех сил, чтобы не потребовать от чана заткнуться и больше никогда не распространяться о своих любовных похождениях.       странно, не правда ли? разве дружеский долг не предполагает искренней радости и поддержки, когда у одного из самых близких людей всё тип-топ на романтическом фронте? почему сам минхо безжалостно отвергает любую, что набирается храбрости и подходит к нему с кротким предложением сходить в кино или на прогулку в парк?       «зачем мне идти с тобой, если у меня есть чан?»       автомобиль приближается к кромке леса, кочек и бугров на дороге становится всё больше. минхо, который до этого притулился виском к стеклу, теперь сокрушался по этому поводу, потирая ушибленное место: машину вдруг так тряхнуло, что искры из глаз посыпались от боли.       чан уверенно держит руки на руле, устремив взгляд вперёд с призрачной полуулыбкой на розоватых губах. это он заметил, как минхо стукнулся, и теперь пытается сдержать смех? ли обиженно отвернулся и в очередной раз за сегодня скрестил руки на груди, тоже уставившись в непроглядную стену леса перед ними.       ночь уже почти опустилась. по небу расплескались фиолетовые чернила, поглотив все оранжевые проблески, а перламутровая луна, уже совсем плотная и сверкающая, уверенно приняла эстафету и заняла своё законное место среди алмазной россыпи звёзд.       — почти приехали, — негромко и спокойно отзывается чан, словно прочитав раздражённые мысли минхо, и въезжает по практически неразличимой дороге в едва ли достаточное пространство между деревьями — хватает как раз на небольшую легковушку, как у них, да и то еловые лапы жутковато хлещут по окнам.       — откуда ты знаешь, что тут можно проехать? — минхо напрягает тишина в сложившейся обстановке, больше напоминающей начало какого-нибудь слэшера из девяностых; он украдкой смотрит, как чан напряжённо вглядывается в освещённую неверным светом фар дорогу, и терпеливо ждёт ответа.       — мы– я был тут в походе прошлым летом, — когда очевидно сложный участок пути пройден, чан вновь откидывается назад в своём водительском сидении, заметно расслабляя широкие плечи, и прикусив губу как будто виновато.       минхо молча кивает.       «мы»? какие такие «мы»? чан и его новые друзья? чан и его девушка?       прошлым летом минхо, приехав на каникулы домой, томился от безделья и лени, пропекаясь как окорок в духовке в стенах квартиры, и единственным вариантом компании для вечерней прогулки оставались родители.       а чан, выходит, приезжал.       чан был в одном городе с ним, хотя минхо был на сто процентов уверен, что бывший лучший друг с успехом пустил корни в столице и ни за какие коврижки не вернулся бы в родное захолустье.       чан делит с ним лестничную клетку, но ни разу не зашёл поздороваться, хотя на целый поход неизвестно с кем сил и времени хватило.       минхо вновь ощущает под рёбрами склизкое движение уже ставших родными рептилий, таких же зеленоглазых и смертоносных, как и прежде.       он так надеялся, что те впали в вечную спячку.       — я знаю, о чём ты думаешь, — устало выдыхает чан, сворачивая влево и тем самым позволяя бесчисленным стволам поредеть; минхо видит вдалеке мерцающее в холодном лунном свете зеркало воды. чан между тем продолжает: — у меня нет других оправданий, кроме собственной трусости.       минхо ощущает жгучую досаду: не стоило ни на что соглашаться — ни на неизвестно какую поездку на ночь глядя к чёрту на кулички, ни на призрачное обещание во всём разобраться, ни на негласную перспективу долгожданного примирения. чем он только думал? явно не теми же самыми мозгами, которые позволили получить красную корочку и выбить магистерский бюджет.       тёплый июльский ветер резвится в тяжёлой ивовой кроне, заставляя словно посеребрённую листву сверкать с каждым совершённым пируэтом.       вокруг ни души: до конца набережной в принципе доходят редко, а в такой поздний час они уж точно единственные гуляки на ближайшие метров двести.       автомобиль вдалеке уносится с глухим гулом мотора. чан стоит рядом: безмятежно смотрит на чёрные беспокойные воды широкой реки, вскроившей наискось весь город, и поддерживает воцарившееся молчание, вовсе им не тяготясь.       «ты мне нравишься» горчит на языке сожалением и прожигает внутренности, будто залпом выпил стакан уксуса; «ты мне тоже, конечно, иначе дружить бы не получилось» в ответ отзывается в ушах с неприятным лязгом. минхо неподалёку, прислонился спиной к холодному металлу ограждения и обхватил себя руками, будто замёрз, хотя ночь совсем тёплая.       утром чан уедет: он закончил второй курс, закрыл сессию и приехал меньше, чем на неделю, перед обязательной стажировкой. минхо в конце месяца тоже попрощается с родными краями и из абитуры превратится в самого настоящего студента: утомительные пары, скверный общажный душ, по четыре человека в комнатах, больше напоминающих клетушки, и прочие радости жизни любого, кто желает получить образование и не влететь в копеечку.       минхо сам не знает, чем руководствовался, когда час назад написал чану с просьбой о встрече: они и так весь день провели вместе, и он бы не удивился, если бы друг послал его куда подальше с этой задумкой.       но вот они стоят вдвоём, окружённые вязкой темнотой и таким разным молчанием: для чана оно уютное и спокойное, для минхо — гнетущее и рвущее внутренности на части.       — не так.       словно удивив самого себя вылетевшими вдруг словами, минхо прижимает ладони ко рту, чувствуя, как кровь стынет в жилах.       чан поворачивает голову с немым вопросом на таком родном и любимом лице, и минхо с ужасом понимает, что если не признается сейчас, впредь не осмелится никогда.       с трудом сглатывает рвущиеся наружу три заветных слова и, сжав кулаки до побелевших костяшек, бормочет:       — ты мне нравишься не так… совсем не так.       — минхо, — чан делает шаг вперёд, приближается, осторожный и аккуратный, напрягшись всем телом. — что ты имеешь ввиду?       асфальт под ногами немного влажный после короткого вечернего дождя. спутанная высокая трава прогибается под натиском ветра, и минхо в нос ударяет чем-то душистым.       — минхо.       пути назад нет: даже если сейчас позорно сбежит, чан достанет из-под земли, потому что для него нерешённые конфликты и недопонимание — предмет особой ненависти.       у минхо нет ни моральных сил, ни храбрости посмотреть чану в глаза, поэтому он продолжает гипнотизировать жёлто-зелёные колосья перед собой.       — то и имею, — вдох даётся с особой тяжестью, будто стоит на эшафоте; он считает в уме до трёх, а затем: — я влюблён в тебя. уже очень давно.       минхо опускается на корточки у самой кромки и окунает руку, нарушая безмятежную целостность водной глади: совсем холодная, будто до этого места аномальная городская жара добраться не успела.       позади чан скрипит багажником, открывая его, а затем торопливо вытаскивает всё, что успели прихватить с собой: свёрнутую палатку из отцовских закромов (минхо наотрез отказался спать где-либо, кроме машины, страшась насекомых), гитару в потрёпанном чехле, большой термос с чаем, полиэтиленовый пакет с покупными сэндвичами и зефиром.       местные, по всей видимости, давно облюбовали это место: на лужайке рядом с небольшим озерцом кое-где валялся мусор, явно оставленный человеком, но его немного, плюс сложенные кругом камни с золой внутри красноречиво говорили о том, что костры тут жгли за это лето с завидным постоянством.       минхо до сих пор не очень понятно, почему выяснить отношения нельзя было в комфорте квартиры или хотя бы в пределах города, но чан чуть ли не на колени готов был опуститься, лишь бы минхо согласился поехать хрен знает куда, да ещё и с ночёвкой — а сердце, как известно, штука слабая и не заслуживающая доверия.       помогать он даже не намерен: во-первых, знания об устройстве палатки и разжигании костра у него в минусе, а во-вторых, не его это была идея, так вот пусть затейник и расхлёбывает.       с ветки одного из деревьев с громким шелестом перьев срывается птица; вздрогнув от неожиданности, минхо решает, что бездельничать, в принципе, можно поближе к машине и чану.       — как тебе? — пока минхо прохлаждался у воды, погружённый в собственные безрадостные мысли, чан успел разобраться с палаткой и уже швырял туда свёрнутые спальные мешки; на лбу написана такая искренняя надежда, что минхо тут же отворачивается, сделав вид, будто заинтересован оставшимся содержимым багажника.       — темно, прохладно, жутко, — обступивший практически со всех сторон лес зловеще пялился мглой и неизвестностью; ли поёжился, добавляя: — если меня покусают комары или на нас нападёт медведь, я тебя–       чан оборвал беспочвенные угрозы своим чистым чарующим смехом; у минхо всю грудную клетку стянуло прочным жгутом, не оставляя возможности вымолвить ни слова.       — от комаров есть баллончик, а медведей тут не водится, не переживай, — чан продолжал широко улыбаться, и минхо невольно залюбовался дорогими сердцу ямочками на чужих щеках. — поможешь собрать хворост?       — спасибо, я лучше в машине посижу, — не имея ни малейшего желания плутать по такой темноте в поисках веток, ещё и стопроцентно собирая на себя всю паутину в округе, минхо пожал плечами и без особого сожаления направился к автомобилю.       того, с какой нескрываемой теплотой на него взглянул чан, он тоже не увидел.       разведение огня, проглоченный в два укуса бутерброд, крышка от термоса, наполненная чаем, который уже не такой уж и горячий — и вот минхо в немом ожидании держит над разыгравшимся пламенем пару зефирин, нанизанных на длинную деревянную шпажку.       баллончик от комаров действительно нашёлся в бардачке; содержимое пахло по-больничному ужасно, а кожа после обработки стала липкой, но ни одного противного укуса пока что замечено не было.       чан сидит напротив и перебирает струны, не то придумывая собственную мелодию, не то пытаясь воскресить в памяти одну из забытых.       минхо косится на циферблат наручных часов: разглядеть в таком свете сложно, но, вроде бы, сейчас около одиннадцати.       — как тебе? — во второй раз спрашивает чан, сдаваясь и откладывая инструмент, вместо него беря в руки другую шпажку с зефиром.       — ты уже спрашивал, ничего не изменилось, — бурчит минхо, аккуратно поворачивая свою в попытке сохранить равномерность запекания.       — я думал, ты ворчишь, потому что голоден, — со смешком отвечает чан, а затем, чуть помолчав, добавляет уже более серьёзно: — не жалеешь, что согласился?       — даже если жалею, что с этого? не убегу же я отсюда.       — прямо за тобой стоит машина.       — я так и не научился водить, — невольная улыбка прорывается сквозь показной фасад недовольства, и минхо опускает голову, чтобы чан ненароком не увидел.       — поговорим? — голос у чана почти что робкий, за треском объятых пламенем веток практически не слышен, но минхо разбирает и язвит в ответ:       — а мы что сейчас делаем?       чан тяжело вздыхает, кажется, напрочь забыв о несчастном зефире в руках, который уже начинает подгорать; минхо чувствует укол вины за свою непокладистость и упрямство, но всё равно молчит.       — ну, тогда… сменим тему?       — на что?       в ближайшем к ним кусте раздаётся настойчивая трель сверчка. со стороны озера слышен мягкий всплеск воды: рыба или хтонический монстр, выползающий на берег, чтобы их убить — кто знает? а вот минхо точно стоит завязать с ужастиками хотя бы на время.       зефир пропёкся, покрывшись золотистой корочкой; минхо убирает его с огня и осторожно дует, не желая обжигать язык.       — на то, какой я мудак?       — моя любимая тема для разговора, — ядовито отзывается, а затем надкусывает лакомство: внутренности такие жидкие, что приходится отправить в рот всё за раз.       свой зефир чан тоже убирает с огня, но не ест, а отбрасывает в траву неподалёку. он потирает руки, хрустит костяшками, покусывает губы — на вид все признаки беспокойства. минхо очень хочется перестать быть таким сложным и сжалиться, но обида, ревность, задетая гордость и, самое главное, разбитое четыре года назад сердце никак не позволяют.       — минхо, — с мольбой в голосе сдавленно отзывается чан, подняв на него глаза; тот пару секунд держит мучительный зрительный контакт, а затем стыдливо отводит взгляд на поблёскивающий деревянный бок гитары. — ты меня выслушаешь?       ли коротко кивает, почти незаметно, но этого достаточно.       — тогда ты– я– блять, — сбивчиво начинает чан, видимо, не в состоянии собраться с мыслями; он проводит рукой по осветлённым кудрям и, помолчав пару мгновений, продолжает: — ты тогда застал меня врасплох, и я повёл себя как последний козёл. я был в смятении, испугался непонятно чего — ну, то есть, теперь понятно, конечно, а тогда у меня буквально весь мир обрушился.       — потому что я посмел влюбиться в тебя и рассказать о своих чувствах? — фыркает минхо со своего места напротив. аппетит совсем пропал, одинокая зефирина свесилась вместе с палкой, почти касаясь земли, но это было последнее, что беспокоило. он чувствовал, как внутри начинает закипать былое негодование, казалось, старательно похороненное этими четырьмя годами — но, судя по всему, иногда и мёртвые восстают из могил.       — да, — с болезненной честностью выдыхает чан, а затем встаёт, чтобы сделать пару шагов и опуститься на покрывало рядом с минхо. тот немного отшатывается, но не уходит совсем — чану и этого хватает, чтобы продолжить. — я думал, что мне нравятся только девушки, и я и помыслить не мог, что мне когда-нибудь признается в любви другой парень. и не просто парень, а мой самый лучший друг.       — при чём здесь твоя ориентация? ты не обязан был отвечать мне взаимностью – я и не ждал этого вовсе. мне просто… — минхо судорожно переводит дыхание, ощущая, как глотку схватывает подступающими слезами. — просто нужно было рассказать тебе, иначе я бы свихнулся; иначе наша дружба потеряла бы всю искренность и честность. а вместо этого ты воспринял моё признание как шутку.       — я понимаю, — чан чересчур часто кивает, словно таким образом пытается заверить. неровное пламя окидывает его золотистым светом, и он в этот момент такой родной и красивый, что минхо хочется удавиться от горького в своей ясности осознания: за все четыре года его чувства никуда не ушли.       чан между тем продолжает надтреснутым, слабым голосом:       — она сначала была ни при чём, а потом… минхо, мне и в голову никогда не приходило рассматривать моё постоянное желание быть рядом с тобой в каком-то романтическом контексте. я просто думал, что это потому, что дружба у нас такая сильная, но, когда мы повзрослели, кажется, что-то изменилось… у меня такой бардак был в голове от этой неопределённости, что я решил просто сбежать: сначала, пока мы ещё учились в школе, в отношения с девушками, затем – в другой город.       при упоминании всего произошедшего клубок в груди разматывается и угрожающе шипит; минхо смотрит стеклянными глазами, не до конца понимая, хочет продолжения или нет.       — ничего не помогало, после твоего признания я не мог выбросить тебя из головы. мне так стыдно, но я намеренно оборвал наше общение в надежде, что мысли и чувства, которые полезли после твоих слов, перестанут меня терроризировать, если ты просто исчезнешь из моей жизни.       по щеке бежит первая мокрая дорожка; минхо торопливо вытирает её рукавом старого свитера, который мама сказала взять со словами «на природе пойдёт, кто тебя там видит».       он до сих пор помнит, насколько больно и унизительно было пытаться завладеть вниманием чана. минхо готов был притвориться, будто ничего не случилось, задушить свои чувства и никогда больше не напоминать о них, тихонько страдая от невзаимности в одиночку — лишь бы чан, лучший друг и самый близкий человек, не отрекался от него.       но чан уехал, постепенно перестал отвечать на сообщения, а после и вовсе безмолвно удалил отовсюду и заблокировал.       треск древесины в костре напоминает звук, с которым от сердца с каждым днём откалывались всё большие и большие куски, пока не осталось совсем ничего.       — но я… со временем я смог принять правду, смог признаться самому себе, что те чувства, о которых ты мне так храбро рассказал, испытывал и я тоже – испытываю до сих пор. вот только после четырёх лет молчания и неизвестности, учитывая то, что этот вакуум я создал своими руками… я не мог справиться со своей трусостью и стыдом, — в выдохе чана чувствуется облегчение, словно камень с души свалился. он тихо добавляет: — до сегодняшнего дня.       к моменту, когда минхо усаживается прямо на холодный землистый берег, небо успело значительно посветлеть; луна снова медленно превращается в тонкий призрак самой себя, а большинство звёзд и вовсе успело попрятаться. у подрагивающего края несколько водомерок создают едва заметную серебристую рябь, стремительно передвигаясь то туда, то сюда на своих длинных тонких лапках.       после разговора прошло три или четыре часа — минхо не проверял. он тогда просто встал и ушёл в машину, не в силах продолжать, душимый обилием чувств и непрошенными слезами, которые выплакал все до единой, едва оказавшись в уединении.       заново пережитые воспоминания о случившемся и безответная любовь, которая по щелчку пальцев обернулась взаимностью — слишком тяжело и обильно, чтобы переварить за несколько секунд и дать адекватный ответ. он всё ещё не уверен, как лучше поступить и что со всем этим делать, но проведённые в одиночестве несколько часов помогли хоть немного привести мысли в порядок.       позади раздаются нерешительные шаги; минхо слабо поворачивает голову и боковым зрением видит силуэт чана: тот боязливо остановился, едва его заметили, не зная теперь, куда себя деть.       минхо молча хлопает по сыроватой земле рядом с собой.       — я тут понял, что ни разу не извинился за весь свой монолог, — чан опускается рядом и вытягивает перед собой бледные ноги в спортивных шортах. — поэтому… прости меня. я поступил ужасно и разрушил нашу дружбу.       — да, — откровенно отвечает минхо, подобрав один из разбросанных тут и там камней и взявшись его рассматривать. сквозь тёмно-серую поверхность бегут разноцветные жилки. он чувствует на себе сверлящий взгляд чана, поэтому, вздохнув, договаривает: — но я рад, что ты набрался смелости решить этот вопрос спустя столько лет. теперь, когда я всё знаю, мне гораздо легче.       чан кивает и переводит глаза на противоположный берег, что маячит совсем недалеко: там пара ветхих домиков, буйство леса и старый покосившийся пирс.       когда минхо осторожно прикасается своей застывшей в предрассветном холоде рукой к его, чана всего словно пронзает молния. он в неверии поворачивается к ли, ожидая объяснений.       — я также думаю, что прошлое нужно оставить в прошлом, — минхо смотрит перед собой, словно разговаривая с глянцевой поверхностью озера. чан знает, что ему сложно даётся зрительный контакт, поэтому не наседает. — мы оба наломали дров, но даже несмотря на всё это дерьмо, я всё ещё влюблён в тебя, представляешь? мне, наверное, надо лечить голову.       они оба по-доброму усмехаются; чан сжимает чужие пальцы и с облегчением ощущает ответный жест.       — я так скучал по тебе, — чан шмыгает носом, чтобы снова не заплакать, вместо этого прижимая ладонь минхо тыльной стороной к губам; тот вздрагивает, но руки не отнимает.       — я тоже скучал по тебе, чанни, — минхо наконец-то разрешает себе улыбнуться и подсаживается чуть ближе, позволяя их плечам и бёдрам соприкоснуться.       несколько минут они сидят в молчании, которое так разительно отличается от своих предыдущих аналогов: сейчас у обоих на сердце относительное спокойствие, перебивающееся разве что приятным волнением от новоприобретённой взаимности.       — ты реально меня сюда привёз, чтобы я не смог сбежать от разговора? — негромко интересуется минхо, не отрывая глаз от небосвода: тёмно-синий постепенно перетекает в нежно-розовый, а наверху уже совсем светло.       — нет, — чан со смехом переплетает их пальцы и поворачивает голову, откровенно любуясь на точёный профиль минхо. — просто я вспомнил, как мы несколько лет подряд ездили к бабуле ли и как было классно на природе. знакомых в деревне у меня, к сожалению, нет, так что пришлось импровизировать.       — какой ты романтик, — незлобиво отзывается минхо, а у самого на душе тепло от машинально промелькнувших в мыслях воспоминаний. — последний бутерброд на «камень, ножницы, бумага» разыграем?       — не нужно, он твой – как и я.       минхо не знает, куда себя деть от внезапно нахлынувшей нежности, поэтому фыркает и отворачивается, надеясь, что растрёпанные волосы спрячут от чужих глаз алеющие кончики ушей.       на обратном пути они слушают любимые песни из прошлого и настоящего, обсуждают всё на свете, заставляют друг друга смеяться до коликов и боли в щеках — всё, как прежде, встало на свои места и восстановило разрушенный на время порядок, только вдобавок чан всю дорогу одну руку держит на руле, второй крепко сжимая ладонь минхо, а тот, в свою очередь, дарит робкий поцелуй, когда приходится остановиться на пустынной заправке, просчитавшись с бензином.       чан тотчас обещает, что откажется от глупой полугодовой стажировки.       минхо в ответ на это слабо хлопает по руке в жесте порицания, а затем тихим голосом обещает, что теперь их точно ничто не разлучит.