Ученица Тёмного Лорда

Семейные узы

      Я лежала на мягкой перине, пальцы нервно теребили край одеяла. За окном шелестела листва старого дуба, но её шёпот не мог успокоить тревожные мысли.       Прошло три недели с возвращения домой. Слабость после проклятия спадала с каждым днём всё быстрее благодаря маминому отвару, на удивление, в отличие от него, настойки мадам Помфри совсем не помогали.       Жаль, что восстановление заняло так много времени. К экзаменам я всё ещё чувствовала себя плохо: руки дрожали, заклинания получались не с первого раза, и оценки мне поставили закономерные. Все письменные работы я сдала блестяще, но усатая табакерка удостоила меня «удовлетворительно» по Трансфигурации, а по Чарам я получила «выше ожидаемого» — всё из-за того злополучного ананаса, который наотрез отказался танцевать со второй попытки. Мадам Трюк тоже не проявила великодушия: мой неуверенный полёт на метле она оценила на неуверенное «удовлетворительно». В итоге — всего пять «превосходно» из восьми.       У Грейнджер наверняка все восемь!       И всё из-за этой отработки. Как досадно! Но хуже всего испортила настроение победа Гриффиндора в соревновании факультетов.       Совершенно несправедливая победа!       Почти весь Слизерин сошёлся во мнении: Поттера и его компанию следовало наказать за нарушение всех мыслимых школьных правил. Но директор, словно издевался, присудил им дополнительные баллы — за «фантастическую храбрость» и «железную выдержку».       Как обидно!       Я весь год трудилась, старательно зарабатывала баллы, как и все на факультете. А Гриффиндор получил Кубок просто так — благодаря капризу судьбы и везению Поттера! Да и моё проклятие в Запретном лесу — тоже его рук дело. Хорошо, будем честны, отчасти и Драко виноват. Но разве это отменяет несправедливость?       От гриффиндорцев — одни неприятности. Держаться бы от них подальше!       Отец, разумеется, думал иначе. Хотя, в первые дни после моего возвращения он даже проявлял несвойственную ему снисходительность — не упрекнул за поступление Слизерин, расспрашивал о здоровье, но долго такое продолжаться не могло. Вскоре за ужином он холодно заметил, что «ожидал большего от моих достижений», и с неприязнью добавил, что «всё дело в моём окружении». Будто я вообразила, что мне всё достанется просто так. «В моё время…» — начал он, и я мысленно закончила фразу вместе с ним: »…я не ждал помощи ни от кого».       Мерлин, как это злило!       Я столько часов корпела над учебниками, выполняла дополнительные задания. И всё ради чего? Чтобы одна неудачная отработка перечеркнула все старания? Разве я не заслужила хотя бы каплю признания? Пять «превосходно», учитывая, что я едва могла держать палочку!       Я заслужила!       Я достойна большего!       В дверь коротко постучали. Мама не дожидалась ответа и вошла. В одной руке она держала знакомый флакон с отваром, в другой — стакан воды, уже уложила волосы, подвела ресницы. В новом салатовом платье с плиссированной юбкой она выглядела свежо, будто и не плакала прошлой ночью после ссоры с отцом.       Он настаивал, чтобы меня осмотрели в Мунго — мать же яростно возражала. Кричала, будто её отвар помог мне больше, чем все зелья мадам Помфри. Почему она так упряма? Прежде не смела перечить отцу — а теперь устроила сцену. В конце концов он махнул рукой. Конечно же, дело было не во мне. Он не беспокоился, просто не хотел, чтобы поползли слухи, будто не следит за здоровьем собственной дочери. У него ведь повсюду связи. Как же не удержать лицо перед нужными людьми? Тем не менее я чувствовала что-то неладное.       Мерлин, как же все подозрительно!       А ещё это видение с участием мамы.       Оно не давало мне покоя. Сколько я ни присматривалась к ней, не могла поверить, что она была когда-то такой. Расспросить напрямую? Бесполезно — она либо отшутится, либо рассердится. Да и что, если это всего лишь наваждение от проклятия? Только вот об Альберте Розье я где-то слышала. Но где?       — Доброе утро, солнышко, — мама мягко опустилась на край кровати. — Пора принимать отвар.       Я приподнялась и кивнула, она уже открутила крышку флакона. Комнату заполнил свежий мятный запах эвкалипта, пряный шалфей и чего-то ещё, что мама упорно отказывалась называть. Каждый раз, стоило мне спросить о составе, она ловко уводила разговор в сторону. А после отвара мысли путались, вопросы теряли остроту — то ли от успокаивающих свойств зелья, то ли от чего-то другого.       — Сорок капель, как всегда, — она ловко отсчитали нужное количество. — Как спалось?       — Хорошо, — хрипло ответила я, голос ещё вернулся после сна.       — Спроси. Сейчас же. — подсказывал внутренний голос.       — Мам, а какой была твоя учеба в Хогвартсе, ты часто попадала на отработки? — начала я осторожно. Может, хоть это прольёт свет на её странное поведение и тот сон. Холодная ложка коснулась губ.       Её лицо в миг изменилось: брови взметнулись вверх, губы слегка разомкнулись. Она молчала несколько секунд.       — Бывало, — ответила она наконец, слишком коротко.       — Расскажешь? — спросила я, ложка цокнула о зубы и проскользнула в рот, я почувствовала горьковатый привкус отвара на языке.       — Не о чем. Обычная уборка, иногда помощь в оранжерее. Тогда было спокойнее. Никаких нападений в Запретном лесу. — мама убрала ложку и закрыла флакон с отваром.       Я почувствовала привычное умиротворение, но любопытство подрывало распросить о большем.       — Спокойнее? — Я не сдержала лёгкого вздоха. — А как же мародёры? Тот-Кого-Нельзя-Называть? Разве в Хогвартсе не было страшно?       Она замерла, будто взвешивала каждое слово. Потом натянуто улыбнулась и положила руку мне на плечо.       — Ты слушаешь эти сказки? Боишься, что всё повторится?       В школе шептались о том, что вор, который пытался похитить Философский камень это сам, восставший из мертвых, Тёмный Лорд. Что Он вернулся. Доказательств не было, и я старалась не думать об этом. Но если это правда… значит, в Запретном лесу меня проклял именно Он.       — А если правда? Что тогда? Как всё началось в прошлый раз? — Голос дрогнул, мысли поплыли. — Мам, неужели снова будет война?       — Тогда… — она отвела взгляд, — всё было иначе. Нет смысла сравнивать. Мы с твоим дедушкой держались в стороне.       — Но отец рассказывал, что вы с ним защищала маггловскую семью?       — Да, Лоуренсов, это было позже, — она резко обняла меня, пресекая вопросы. — Не тревожься, моя звёздочка. Всё будет хорошо.       Я кивнула. Снова ничего. Отвар уже делал своё дело: тревога таяла, мысли становились вялыми.       Зачем я вообще спрашиваю?       — Одевайся и спускайся, твоя бабушка уже приехала. Ах, совсем забыла! Утка в духовке! — воскликнула она, забрала флакончик с чашкой и торопливо вышла из комнаты.       Видно, разговор ей совсем не понравился.       Как в полусне я встряхнула головой и подошла к туалетному столику. В верхнем ящике лежала тёмно-синяя бархатная шкатулка.       Я поймала себя на лёгком волнении, похоже, даже флуореминовый отвар не помогает достаточно успокоиться.       Надеюсь, бабушке действительно лучше. Мы не виделись два долгих года, а письмами почти не обменивались. До болезни бабушка постоянно пропадала в экспедициях — то в Альпах искала легендарные яйца виверны, то в норвежских фьордах выслеживала сельм. Поймать её тогда было совсем трудно. А после болезни она совсем перестала отвечать. Особенно резко оборвала переписку, когда я в очередном письме осмелилась спросить о её здоровье.       Я приоткрыла шкатулочку, браслет внутри переливался пестрыми камнями цвета осенних листьев. Бабушке должно понравиться — она всегда ценила такие безделушки. Я кивнула сама себе, отложила его в сторону и стала собираться: оделась, расплела косу — волосы рассыпались по плечам мягкими волнами.       Внизу, в гостиной, бабушка уже сидела на диване и оживлённо беседовала с отцом. Костыль покоился у её ног, а в глазах светилась привычная насмешливая искорка. Она заметила меня не сразу.       Когда наши взгляды встретились, у меня перехватило дыхание. За время, что мы не виделись болезнь изменила её до неузнаваемости. Тени глубоко залегли вокруг когда-то ярких, зелёных глаз, делали взгляд потускневшим, почти прозрачным. Волосы, некогда тёмные с серебристыми прядями, теперь были совершенно седыми, но уложены во всё тот же привычный французский твист. Она сильно похудела. Браслеты, которые раньше были её в пору, теперь свободно скользили по тонким, хрупким запястьям. Восковую кожу покрыла мелкая сетка морщин. Но она улыбнулась, легко оперлась на трость и медленно поднялась с дивана без тени жалобы.       — Бабушка! Я так скучала по тебе!       Мой голос прозвучал громче, чем я думала. Она рассмеялась лёгким, дребезжащим смехом, поцеловала меня в щёку и обняла. Руки её подрагивали, но объятие было крепким и тёплым.       — И я, моя звёздочка. Ты так выросла! Скоро Генри перерастёшь.       Отец хмыкнул, подхватил «Ежедневный пророк» с журнального столика, и сделал вид, что нас больше не существует.       — Садись, бабушка, — мягко попросила я. — У меня кое-что есть для тебя.       Когда мы устроились на диване, я протянула ей бархатную шкатулку и затаила дыхание.       — С днём рождения!       — Какая прелесть, Касси! — Улыбнулась бабушка и с удивительной ловкостью сняла свой браслет и надела новый. Разноцветные камни игриво заблестели в свете люстры.       — Я сама его собрала, — не удержалась я.       Бабушка сжала мою ладонь. В уголках её глаз блеснули слёзы, но она моргнула, и они исчезли, будто ей было стыдно за минутную слабость.       — Спасибо, дорогая. Но главный подарок — это ты. Когда узнала, что ты попала в больничное крыло, едва не лишилась чувств. Теперь вижу, что всё в порядке, и могу спать спокойно.       — Не волнуйся, всё позади, — поспешно ответила я, вспоминать Запретный лес совсем не хотелось.       Отец бросил на меня взгляд из-за газеты и показался необычно грустным и задумчивым. К счастью, он знал лишь о нарушении комендантского часа. Если бы узнал всё — о слежке и разоблачении гриффиндорцев, вряд ли бы ограничился простым выговором.       В гостиную вошли мама и дедушка. Он не скрывал радости — обнял бабушку, вручил ей завёрнутый в пеструю бумагу подарок и букет живых, волшебных фиалок, которые тут же зашевелились в её руках.       — Альфард! — её губы чуть разомкнулись от изумления, брови взметнулись вверх. Взгляд скользнул по виниловой пластинке с незнакомым мне названием, задержался на золотых серёжках с жемчужинами — и всё её лицо вдруг озарилось теплотой. — Неужели ты помнишь?       — Традиции для того и существуют, — ответил дедушка с легкой улыбкой.       — Когда мы были женаты, то дарили друг другу джазовые пластинки, — пояснила бабушка.       Между ними повисло лёгкое молчание, но оттого не менее ощутимое. Казалось, мгновение растянется в вечность, но тут в камине вспыхнули зелёные языки пламени.       Диана вывалилась в гостиную, вся перепачканная сажей, беспомощно чихнула, виновато улыбнулась, извинилась за опоздание и протянула бабушке маленькую шкатулку с поздравлениями с днём рождения.       Вскоре мы уже сидели во дворе в беседке, где сквозь лёгкий голубой тюль играл ветерок. На столе, покрытом кружевной скатертью, сверкали хрустальные креманки со сливками и клубничным джемом, аккуратные тарталетки с воздушным кремом, рулетики из нежной ветчины. Мама разливала чай и осторожно подливала молоко — ровно столько, сколько любил отец.       — Как же приятно, когда вся семья вместе, — бабушка пригубила чай и поставила фарфоровую чашечку на блюдце с каким-то особым изяществом. — День рождения — отличный повод для встречи.       — В последний раз мы собирались на Рождество семь лет назад, — заметил дедушка. — А кажется, будто вчера. Ещё немного — и Касси выпустится из Хогвартса.       — Время — странная вещь, — улыбнулась мама. Её пальцы невольно потянулись к отцовской руке. — Помните, как тогда украшали ёлку?       — Как же забыть, Диана едва не опрокинула её и запуталась в гирлянде так, что мы едва её распутали? — отец усмехнулся, но в глазах читалась привычная снисходительность. — Хорошо хоть, твоя неуклюжесть работе не мешает.       — Без меня тебе было бы смертельно скучно, братец, — игриво подмигнула Диана. — Ёлка то осталась цела и праздник задался.       — Йоль в тот год и правда славно прошел, — бабушка задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Жаль, в Англии зима совсем не снежная, мне пришлось наколдовать снег, но оно того стоило — Альфард так забавно учил Касси лепить снежки. — Она вдруг засмеялась и оживилась, в глазах заплясали огоньки. — А я вам рассказывала про свою экспедицию в Антарктиду? О, это было время…       — Ты всегда так говоришь, Джана. — отмахнулась мама с раздражением. — «Вот было время» — и дальше одни и те же рассказы либо про Амазонку, либо про египетские гробницы, либо про твои любимые гавайские вулканы. Мерлин, ну сколько можно!       Бабушка лишь хмыкнула и аккуратно намазала джем на ещё тёплый скон.       — В моём возрасте, дорогая, приятно вспоминать юность.       — Джана, а вы с Альфардом познакомились в Хогвартсе? — поспешила сменить тему Диана.       — Все почему-то уверены, что да, — бабушка покачала головой. — Хотя я была когтевранкой, он — слизеринцем, да и курсы у нас разные.       — Нас представили друг другу на рождественском приёме у Блэков, — дедушка улыбнулся, и его пальцы на мгновение коснулись бабушкиного плеча. — Хотя, кое-какие взгляды через зал мы всё же украдкой бросали.       Он неторопливо поддакивал бабушкиным воспоминаниям о Хогвартсе. Я слушала, и, будто сама погружалась в их юность. Бабушка с неподдельной нежностью описывала вечера в когтевранской гостиной, где они с друзьями играли в волшебные шахматы, обсуждали исследования и спорили о будущем магического мира. Дедушка вспоминал последние дни на седьмом курсе, когда они устраивали пикники у озера и делились своими мечтами и планами на будущее.       В глубине души мне хотелось верить в это редкое семейное спокойствие, но где-то в глубине души закрались сомнения.       То рождество семилетней давности я помнила смутно, зато отчётливо ощущала напряжение, что создавали холодная сдержанность отца и натянутые улыбки между мамой и бабушкой.       В прошлом году родители ездили во Францию — подыскать достойного колдомедика и организовать уход за больной бабушкой, но как бы они ни уговаривали её, никого, кроме своего эльфа, она видеть не желала.       Мама, как всегда, уезжала при первой же возможности — даже когда я оставалась у бабушки на лето. Потому не трудно было представить, сколько стоило им остаться там дольше недели. Возможно, их и впрямь задержало служебное задание отца? Так или иначе, меня в подробности не посвящали.       Дедушка не был равнодушен, но, похоже, семейные вечера увлекали его куда меньше, чем балы и приёмы, поэтому виделись мы очень редко.       Сейчас картина счастливой семьи казалась наигранной, а узы такими же хрупкими, как стекло. Недоговорённости, украдкой брошенные взгляды — всё это напоминало Слизерин. От осознания в горле встал ком, минутная идиллия обернулась горечью. Если это спектакль, то зачем бабушке отмечать день рождения в нашем доме?       — И всё же, самое весёлое время было, когда учились Мародеры! — прервала мои размышления Диана. — Генри-то застал только их детские шалости, а мы с Ирмой видели, как они на пятом курсе всю школу на уши поставили!       — Кажется, эту историю я слышала уже дюжину раз, — без интереса заметила я.       Диана любила говорить про шалости этой четверки так же, как бабушка про свои экспедиции.       — А знаешь, что твоя мама была королевой Хогвартса? — Диана с победоносным видом стукнула чашкой о блюдце, когда заметила моё замешательство.       Я вопросительно посмотрела на маму, но та лишь склонила голову — то ли от смущения, то ли пыталась скрыть улыбку.       — Ты преувеличиваешь…       — Нисколько! Настоящий талант вертеть мальчишками и сплетнями! А какие вечеринки она устраивала… — Диана понизила голос до мятежного шёпота.       Меня передёрнуло от её бесхитростности. На Слизерине так бестактно не болтали бы — особенно без скрытого умысла. По отцовскому лицу стало ясно: эти подробности для него новость. Впрочем, Диана вряд ли хотела ссоры — она всегда ладила с матерью.       Но для меня это стало недостающим пазлом, тогда видение — не помутнение рассудка. Если мама была королевой школы, то несложно сопоставить её с образом той разодетой дамы. И это правда! Я сделала глоток чая и бессознательно улыбнулась тёте.       — Это было так давно, — мама нервно поправила прядь волос. — Должна признаться, мне стыдно вспоминать те времена.       — Да брось! — Диана искренне удивилась. — Я тобой восхищалась! Даже завидовала твоей дружбе с Мародерами. Вы всегда были в центре событий!       — Потом началась война, и веселье кончилось, — резко оборвал отец.       — Ой, ты и раньше не умел веселиться. Даже в детстве подражал отцовской важности. Знаешь, это выглядело смешно, — фыркнула Диана.       — А ты до сих пор мыслишь, как первокурсница, — огрызнулся отец. — Возьми пример с моей ответственности — может, тогда получишь повышение.       — Работать, как ты? Да лучше жить в Антарктиде! — передразнила она. Отец лишь закатил глаза.       Мать разлила свежий чай. Взрослые перешли к пустым разговорам — министерские новости, скучные рецепты. Я делилась с бабушкой историями из Хогвартса, тщательно отбирала дозволенное, и о своем походе в архив и о последней отработке не упоминала. Также при всех не стоило вспоминать о Слизерине, бабушкиных приключениях и маминой юности. Одни запретные темы!       Вскоре отца вызвали на работу — браслет на его руке заалел и зазвенел. Генри Гамп никак не мог пренебречь работой, он извинился и исчез в камине. Как ожидаемо!       День клонился к вечеру. Мама взмахом палочки отправила посуду на кухню. Мы переместились в гостиную. Бабушка, уставшая, удалилась в гостевую — дедушка вызвался её проводить. Через тонкие стены послышались весёлые джазовые ноты.       Мне не хотелось спускаться к маме и Диане, и я решила укрыться с книгой в своей комнате. Но как только поднялась по лестнице, приглушенные голоса из гостиной стали отчетливее. Я остановилась в полумраке коридора, прижалась к прохладной стене и непроизвольно затаила дыхание. Любопытство взяло верх.       — Он не выдержит, Ирма, — голос Дианы звучал как мольба. — Я видела его и он больше не тот человек — Азкабан высасывает из него жизнь.       Мама ответила не сразу. Её голос, обычно ровный и уверенный, теперь звучал с непривычной неуверенностью.       — Ты прекрасно знаешь, мы бессильны что-либо изменить. — сказала она наконец.       — Знаю? — вспыхнула Диана. — Это должно меня успокоить? Сириус невиновен, ты знаешь это, и теперь он наконец начинает верить в это сам. Как я могу просто забыть и жить дальше? Двенадцать лет он твердил, что заслужил это! И только вчера… — её голос сорвался, в нём ярко слышалась ярость и жажда мести.       Повисло напряжённое молчание, даже джазовые ноты в соседней комнате уважительно утихли. Я охнула и прижала ладонь к губам. Сириус Блэк? Невиновный? Тот самый тёмный маг, что убил двенадцать магглов и предал друзей. Тот, чьё имя отец произносил сквозь зубы, и тот, из-за кого никогда не примет части блэковской крови во мне?       — Ты не обязана жертвовать собой и своим нынешним положением ради него, — твердо сказала мама наконец. — Вы не были женаты, ваши отношения всегда оставались в тайне.       Если бы ты действительно значила для него что-то, разве позволил бы он тебе страдать все эти годы? Он выбирал всегда других: Орден, друзей, свои принципы. Ты была рядом, но никогда в центре его мира. И даже сейчас ты готова на всё ради него, а он? Уверена ли ты, что выйди он на свободу, сделает что-то для тебя?       Диана не находила слов. Металась ли она или была согласна с мамой? В любом случае, ясно было другое — если Блэк невиновен, значит, предатель кто-то другой. Но зачем маме так жестоко отговаривать Диану? Послышался лёгкий скрип, возможно, кресло под ней дрогнуло, может она так расстроилась, что собралась уходить. Но тишина угнетала, у меня по спине пробежали мурашки.       — Это не имеет значения, — наконец ответила она сдавленным голосом. — Мне не нужны его благодарности, не нужна его любовь. Но я не могу оставить его там, пока он страдает — я буду страдать вместе с ним.       Диана говорила так отчаянно, что я даже не могла представить её такой подавленной, когда всего пару часов назад она шутила и смеялась за столом вместе со всеми.       — Азкабан ломает даже крепких духом. — Продолжила она. — Сколько он ещё выдержит? Год? Два? Если бы ты видела его глаза, Ирма, слышала его голос. Он ведь был тебе как брат, вы же семья.       Мама молчала дольше обычного. Неужели слова задели её? Но за весь разговор ее голос звучал ровно и уверенно, она держала дистанцию и оставаясь хладнокровной, в отличии от Дианы. В её голосе читалась отчаянная надежда и боль.       — Брат, семья… — мама произнесла это так тихо, что я едва разобрала слова. — А если его счастье никогда не было твоим? Если ты для него — лишь временное утешение? — Она затихла, будто специально хотела уколоть посильнее. — Он не плохой человек. Но разве ты не достойна большего?       — Чёрт возьми! — Диана вскипела. — Ты говоришь, будто я жду от него чего-то! Будто мне нужно его признание или любовь. Но дело не во мне, Ирма! Я больше не могу бездействовать, когда знаю — он понял, что невиновен и всё равно гниёт в Азкабане. Ты думаешь, я смогу жить с этим? Я прошу только справедливости.       — Я бессильна, — выдохнула наконец мама. — Ты бросаешь вызов системе, Диана, Министерству. Это не только про общественное мнение, но и про твою свободу. Генри не поможет, если узнает.       — Пусть, я ничего не боюсь! — отрезала Диана.       Скрипнула дверь. Я прижалась к стене, сердце колотилось в такт тревожным мыслям.       — Генри не узнает. Больше я ничего обещать не могу, — произнесла мама, и входная дверь с хлопком закрылась за Дианой.       Мысли путались, цеплялись за обрывки услышанного. Что задумала Диана? Если Блэк невиновен — кто тогда предатель? И самое интересное, как использовать эти знания себе на пользу?       Вечером я сидела на кухне и бесцельно водила десертной ложечкой в растаявшем мороженом, хрустальная пиала тихо звенела при каждом прикосновении серебра. В дверях появился отец — вернулся с работы с обычной усталостью и раздражённостью. Но что-то было не так. Где его привычные колкости? Где требование подать ужин? Где тот ледяной взгляд, которым он встречал меня?       — Касси, нам нужно поговорить, — произнёс он. Голос звучал непривычно ровно, даже мягко.       Я замерла, не зная, чего ждать, и только кивнула. Он снял мантию, небрежно перекинул её через спинку стула и сел напротив.       — Ты знаешь, как я отношусь к твоему окружению, — начал он, внимательно глядя на меня. — Но, возможно, ты не слушаешь меня не из-за упрямства, а потому что не знаешь всей правды.       Воздух внезапно загустел, мне стало тяжелее дышать. Что он пытается сказать? Между нами повисла тягучая неловкость — такая непривычная для наших обычных разговоров.       — Не знаю чего?       На мгновение он отвёл взгляд.       — В день твоего рождения… — его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Я вернулся домой, чтобы отпраздновать его с родителями, но застал их мертвые тела на пороге нашего дома. На стене кровью вывели: «Предатели крови». Это сделали Розье и Лестрейнджи, возможно, и другие из той гнилой шайки чистокровных, что назывались Пожирателями и возомнили себя богами. — заговорил он тише. — Они пришли за ними потому, что мы помогали Ордену. Защищали магглорожденных и магглов, на которых они охотились. Мы не боялись сказать, что Волдеморт несёт только тиранию. А Министерство? Оно отворачивалось. Лишь бы не признать, что война идёт прямо под носом. Он выпрямился, но плечи оставались напряжёнными.       — С тех пор я знаю: нас никто не спасёт. Ни закон, ни высокие слова, ни «правильные» люди, только сила. Мы тогда воевали с Пожирателями и теми, кто делал вид, что их нет. И я продолжаю воевать.       Он подался вперёд, я поежилась под его прожигающим взглядом.       — Ты — моя дочь. И я не позволю тебе водиться с детьми тех, кто вырезал нашу семью. Ты с ними не справишься. И напоминаю тебе об этом последний раз, выбора у тебя нет.       Я слушала с приоткрытым ртом. Впервые за столько лет он говорил так, будто я для него — не просто разочарование, а человек, которому он готов доверить самое больное. Его слова о моей «слабости» укололи, но, возможно, он был прав?       Нет. Это ловушка! Давить на жалость и ждать понимания — слишком привычный приём.       Он не верил в меня, никогда не принимал мой выбор. Ему нужна была послушная дочь, а не та, что может запятнать фамилию. Слизерин научил меня распознавать такие игры, и я не собиралась попадаться.       — Ты прав, отец. Я постараюсь понять, — произнесла я, хотя истина осталась при мне.       Ложь — лучший способ сохранить хрупкое перемирие. Мы всё равно не сойдёмся во взглядах.       Он боялся — то ли запятнать своё «честное» имя среди Уизли подобных, то ли и впрямь тревожился за меня. Его последующие поступки показали: верно первое. Всё осталось как прежде — редкие разговоры, холодность и ни намёка на тепло.       И всё же его признание не отпускало. Иногда я ловила себя на мысли: а вдруг он действительно хотел уберечь меня? Или всё, в конце концов, упиралось лишь в то, что он не мог смириться с дочерью-позором? Какие узы для меня крепче — те, что даны кровью, или те, что я выбрала сердцем?       Я попыталась прогнать эти мысли — вслушивалась в размеренный стук колес. Поезд мчался в Хогвартса и должен был прибыть только через несколько часов. Мне казалось, что каждое мгновение длиться целую вечность.       Мы с друзьями сидели в купе и обсуждали покупки к Хогвартсу, делились впечатлениями о последних днях лета: Блейз хохотал над над какой-то уморительной историей, Драко важно рассказывал о своём новом месте в команде по квиддичу, Тео молча кивал, а Дафна вставляла многозначительные фразочки. Всё как всегда.       Все мы посетили Косую аллею поодиночке — не удалось собраться в один день. У меня, впрочем, были свои причины для того, чтобы пойти с мамой отдельно от друзей — пусть отец пока думает, что его наставления в этот раз оказались убедительными.       Под маской спокойствия во мне всё равно шевелились тревожные мысли — об отце, о невиновном Сириусе Блэке, о далёком образе матери из видения и, разумеется, о Тёмном Лорде.       Ко всему перечисленному прибавилось смутное предчувствие: глядущий учебный год принесёт новые испытания — и, вместе с ними, новые тревоги. Я ощущала себя потерянной, в этом огромном мире.       — Я чуть не подрался с Поттером в книжной лавке, — неожиданно заявил Драко.       Я подняла взгляд.       Поттер. Конечно. Этот мальчишка умудрился влипнуть в историю даже в книжном магазине.       — Неужто? — я приподняла бровь и скрестила руки на груди.       — Нет, конечно, — фыркнул Блейз. — Всё ограничилось грозными взглядами. Зато знаете, что было по-настоящему смешно? Отец Уизли набросился на мистера Малфоя! Говорят, Хагриду еле удалось их разнять.       Драко дёрнул уголком рта, но в глазах мелькнуло раздражение.       — Никто ни на кого не набрасывался, — сквозь зубы процедил он, нервно теребя манжет. — Этот магглолюбец просто пытался учить моего отца морали. Хотя чего ещё ждать от Уизли?       — Интересно, кто кого, если понадобилось разнимать? — Тео лениво перевел взгляд с окна на оскорбленного Малфоя.       — Не в этом суть, — отмахнулся Драко. — Я всего лишь вежливо поздоровался с Поттером, как подобает воспитанному человеку. Но его новая подружка — та самая младшая Уизли — тут же встряла со своими глупостями. Я просто пошутил, а у этих гриффиндорцев совсем нет чувства юмора.       — Наш герой вкусил славы, — Дафна покачала головой, играя жемчужным ожерельем.       — И чем всё закончилось? — спросила я и подперла подбородок рукой.       Драко сделал вид, что зевает, пожал плечами, но напряженая осанка выдавала обратное.       — Поттер чуть не набросился на меня. Если бы не подошел отец…       — Конечно, конечно, — Блейз скрестил руки за головой. — И ты бы тут же врезал ему, да?       — Я не опускаюсь до драк с полукровками, — Драко бросил на него ледяной взгляд.       — Жаль. Зрелище было бы занимательное, — потянул Тео.       Блейз уже открыл рот для очередной колкости, когда дверь купе распахнулась. Лоран стоял на пороге и выглядел очень встревоженным.       — Вы не видели Поттера? Или Уизли?       Мы переглянулись, Дафна первой покачала головой.       — Вы хотите сказать, что их нет в поезде? — спросила она.       Лоран лишь устало кивнул. На секунду повисло молчание.       — Ну и ну… — присвистнул Блейз. — Гриффиндорцы любят выделяться, но это уже чересчур.       В это же мгновение за окном промелькнуло нечто невозможное — тёмно-синий автомобиль, парящий в небе. За стеклом чётко виднелись рыжая грива Уизли и взъерошенные волосы Поттера.       Казалось, все в купе затаили дыхание. Драко замер с приоткрытым ртом. Дафна судорожно сжала складки мантии. Даже невозмутимый Тео медленно моргнул, словно пытался поверить в увиденное. Блейз насмешливо приподнял бровь, но в его глазах читалось изумление. А я чувствовала, как тревога сжимает горло тугим узлом. Конечно, нарушено мнимое спокойствие и всему виной опять Поттер!       — Кажется, мы только что нашли Поттера и Уизли, — сухо отметил Тео.       Новость мгновенно разнеслась по поезду, старосты метались по коридорам. Кто-то кричал о немедленном исключении, другие спорили, долетят ли они вообще до замка. Гул стоял такой, будто в улье проснулась разъярённая королева пчел.       До Хогвартса добрались с трудом. За ужином в Большом зале только и разговоров было, что о летающей маггловской машине. Поттер и Уизли каким-то чудом добрались до замка — чем для них это обернется, можно только гадать.       Перед сном я бессознательно раскладывала вещи в спальне. Однообразные движения успокаивали, но внутри всё клокотало. Учебный год ещё не начался, а всё уже теряло связь с привычным порядком вещей.       Из любимого сборника по зельеварению выскользнула пожелтевшая колдофотография.       Выпуск 1945 года. Зачем я её храню? Будто мои расследовательские потуги могли что-то изменить.       Я подняла снимок и скользнула взглядом по рядам выпускников. В центре, рядом с Томом Риддлом, стоял высокий юноша. Светлые волосы, уложенные с безупречной точностью. Я узнала резкие черты лица — острые скулы, орлиный нос, тонкие губы, сложенные в надменной полуулыбке. И шрам на щеке…       Сердце ёкнуло. Эти ледяные голубые глаза, сквозь время и пожелтевшую бумагу смотрели почти насмешливо. Этот взгляд я уже видела. Это он был в видении с мамой — Альберт Розье.       Пальцы предательски задрожали. В его облике было что-то до боли знакомое, что-то, что запоминалось. Где же я могла видеть его раньше?       Я вглядывалась всё пристальнее, пока картинка в голове не обрела ясность.       Конечно! Это он тянулся ко мне в тот день, когда я сорвалась с метлы и рухнула в фонтан Ноттов.