Звезда в темноте

      Они заходят в квартиру Чонгука, взявшись за руки. Неторопливо, но взволнованно. Чимин дышит часто, переступая порог не только дома, но и нового этапа в своей жизни, и Чонгук ласково улыбается, еще больше растапливая сердце Чимина.       — Пить хочешь? — интересуется Чонгук, но Пак только обхватывает его руками и приникает к широкой груди. Пить он точно не хочет. Он хочет его. Так, что невольно ластится и оставляет легкий поцелуй на шее. Чонгук протяжно выдыхает, прикрывая глаза, но все же останавливает. — Подожди, Чимин.       Пак неловко отстраняется и убирает руки. Он сделал что-то не так? Стыд снова начинает прокрадываться откуда-то из глубины сознания, цепляясь острыми когтями.       — Ты мне доверяешь? — спрашивает Чонгук, присаживаясь с Чимином на диван. Пак же волнуется все сильнее. К чему он ведет? Что происходит? Но подсознание уже подсказывает причину данного вопроса, и сердце ухает в груди.       — Конечно, — признает Чимин. Если он и может кому-то доверять, то Чонгуку. — Ты знаешь меня лучше других.       — Правда?       Они десять лет не виделись, и такое заявление крайне странно. Чонгука не было рядом, когда Пак начинал карьеру или когда боролся с травлей в семье, но именно он знает настоящего Чимина. Его душу, его желания. Он знает его таким, каким Пак хочет быть.       — Правда. С тобой я не могу носить маски. Со всеми ношу, но ты их безжалостно срываешь, — грустно усмехается Чимин.       — Тогда откройся мне, — говорит, беря за руки, Чонгук. — Прошу тебя, объясни. Что случилось?       Чимин тушуется. Он знает, что должен, но не может справиться со стыдом и страхом. Боится, что Чонгук взглянет на него иначе. Как на жертву. Как на причину чужих несчастий. Слабого, ни на что не годного мальчишку.       — Я не хочу. Давай просто забудем об этом, Гук.       Он встает с дивана и проходит к кухонной стойке, словно стремясь сбежать в темный уголок. Освещение в квартире Чонгука и правда приглушенное. Располагающее к разговорам по душам.       — Так не пойдет, — заявляет Чон, поднимаясь следом. — Хватит уже убегать, Чимин!       — Я не убегаю, — усмехается Пак, но в его улыбке нет ни доли радости.       — Тогда просто расскажи мне!       — Ты сам от меня сбежишь! — вырывается вдруг у Чимина, и отчаяние в его голосе поражает обоих.       — Никогда, — шепчет Чонгук и берет Чимина за руки. — Что бы ты ни сделал.       — Даже если я убил человека? — звучит с неким вызовом, но взгляд дает знать, что это вовсе не проверяющий вопрос или преувеличение. Чонгук хмурится. Чимин чувствует, как хватка Чона слабеет, и внутри что-то начинает болезненно тянуть. Так, что мешает дышать.       Чимин тут же хочет откатить все обратно. Отшутиться. Отмахнуться. Но прошлое гнетет уже слишком долго. Оно, словно надавливающая на горло нога, что не позволяет встать с пола. Если он не расскажет, то никогда не освободится. Никогда не сможет стать Чонгуку тем, кто ему нужен. Но если расскажет…       Чимин почти панически боится, что тот уйдет, и Пак не уверен, что у него получится справиться с разочарованием Чонгука. Если и Гук не примет его… Кажется, Чимин не поднимется.       Но продолжать скрывать нельзя. Нужно все решить.       — Иди сюда, — тянет Чонгука в спальню Чимин. Тот легко поддается и следует за ним на кровать, где они усаживаются, вытянув ноги. Сердце Чимина колотится так, что голова кружится и перед глазами начинает темнеть. Он сжимает кулаки и медленно выдыхает. Чонгук замечает и берет за руку, принимаясь поглаживать большим пальцем тыльную сторону ладони. Это помогает.       — Когда я перешел в сеульскую школу, — начинает Чимин неуверенно, и Чонгук кивает, прося продолжать, — то познакомился с одним парнем. Дарымом. Его звали Дарым. — Сердце колет, стоит произнести имя, и Чимин на пару секунд останавливается. Сглатывает. — Он был добрым и очень искренним. Скромным и заботливым. Мы подружились.       Голос звучит глухо, а грудь покачивается от бешено стучащего сердца. Чимин не хочет жаловаться на свои отношения с приемной семьей, но сначала невольно упоминает, а потом и вовсе открыто рассказывает. Он говорит о школьном времени, об одиночестве и о единственном близком человеке. Подводит к роковому вечеру в раздевалке и шантажу брата. Потом переходит к случаю в подсобке. Бледнеет, краснеет и дрожит всем телом, не смея поднять глаза на Чонгука, который только крепче сжимает его руку. Чимину кажется, что он отключится, но решает закончить, потому что понимает, что если остановиться, больше не осмелится начать.       — После того случая он даже не разговаривал со мной. Не смотрел. Я видел, как он дергался и весь сжимался, стоило кому-то коснуться его. Как готов был в ногах валяться у этих мерзавцев и в то же время рисовал какие-то жестокие картинки у себя в тетради. Мне кажется, они ничего ему не сделали. Только угрожали. Но этого хватило. Он сбросился с моста.       Чимин произносит последнее предложение буднично, но так оно и было. Не тогда, когда земля ушла из-под ног, а чувство вины почти задушило. Не тогда, когда он вопил в подушку и желал содрать с себя кожу. А тогда, когда смерть его друга стала лишь очередным событием в череде других. Когда Дарыма назвали еще одним не справившимся с давлением подростком. Полицейские выглядели сочувственно, но так, словно имя того паренька — лишь еще одна строчка в отчете. Еще одно быстро состряпанное дело. Еще одна занятая ячейка в колумбарии, где так же, как и в остальных, будут стоять фотографии и цветы. Смерть оказалась так банальна и привычна, что Чимина затошнило от всего, связанного с тем временем. Даже их дружба ненадолго показалась насмешкой. Чем-то незначительным, что не оставило после себя ничего, кроме боли. Их отношения лишь разрушили жизни. Вот что принес в Сеул Чимин.       Чонгук не дышит. Он упирается в Чимина невидящим взглядом, и крупная слеза капает на соединенные руки.       — Ты не виноват. Понимаешь же, да?       — Конечно, виноват, — шепчет Пак еле слышно. Грудь снова разрывает от боли. Так, словно вскрыли старую незажившую рану. — Это я убедил его, что быть геем нормально, это я привел в его жизнь мерзавца Ендже. Это из-за меня они затравили его так, что он не нашел другого выхода. Если бы не я, он был бы жив. Ему было всего восемнадцать, Чонгук! Вся жизнь впереди! Если бы не я…       — Прекрати! — обрывает Чон строго. — Ты НИЧЕГО не сделал. Ты был прав. Во всем прав. Это они убили его! Ты же знаешь… Ты же понимаешь это!       — Нет, — Чимин отчаянно мотает головой, отчего Чонгук с ужасом хмурится и всхлипывает.       — Проклятье, Чимин! Они промыли тебе мозги!       Чон вскакивает с кровати и делает несколько шагов по комнате. Пыхтит, сжимая кулаки и челюсть, словно хочет крушить все вокруг, но продолжает плакать.       — Из-за них ты полжизни провел, ненавидя себя! — снова взрывается Гук. — Но убери этих мерзавцев, и все было бы хорошо! Ни Дарым, ни ты не страдали бы! Вы бы просто были счастливы вместе! Понимаешь? Не ты и твои интересы довели его, а они! Господи, как я ненавижу таких людей!       Гук вскидывает руки и вцепляется в волосы. Чимин вскакивает с кровати.       — Только ничего не делай! — говорит он с опаской, вставая перед Чонгуком. Если еще и Гуку навредят из-за этого…       — Да я убить их готов!       — Чонгук, умоляю, не ввязывайся! Иначе я уйду. Наступлю себе на горло, но уйду. Если надо будет забыть о нас, чтобы ты не пострадал, я сделаю это, понял? — как никогда серьезно говорит Пак.       — Ты уже забыл о нас однажды. Почему ты мне не позвонил? — в голосе звучат обида и разъедающая грусть.       — И что бы ты сделал?       — Чимин, мы бы что-нибудь придумали! Мои родители! Они бы помогли!       — Нет, ты что?! — пятится Пак, стыдливо опуская глаза и качая головой.       — Они меня не осуждали! — Чонгук хватает Чимина за руки. — Нормальные люди принимают своих близких такими, какие они есть. Они никогда меня не осуждали! А я не скрывал. Я рассказал им, что влюбился в тебя, в тот самый день, как ты уехал.       — Что?       Чимину трудно поверить. Сложно представить, что кто-то может не стыдиться того, чего когда-то не стыдился он сам.       — Рассказал все маме, и она поняла. Они даже в Америку меня отправили, потому что посчитали, что там мне будет легче.       Для Чимина подобная реакция кажется присущей параллельной вселенной. Он пытается представить Гука в Штатах, живущим свободно, созванивающимся с понимающими родителями, и видит все в странном оранжевом свете, словно это лишь идеализированная фантазия. Ему плохо удается вообразить, но он невероятно счастлив, что Гуку не пришлось переживать ничего даже отдаленно похожего на случившееся с ним.       — Наверное, там было хорошо…       — Да. Ты не представляешь, какое облегчение не скрываться, — улыбается Чонгук. — Я бы хотел отвезти тебя туда. Чтобы ты просто был собой. Ты ведь прекрасен, Чимин.       Руки Чона овивают талию и притягивают Пака к себе, сталкивая их бедра и снова вызывая волнующее тепло. То самое, которое умело вытесняет весь холод прошлого. Гнетущие мысли растворяются, словно темнота во время рассвета. Как Чонгуку удается так влиять на него? Он будто лекарство. Пак кладет руки на грудь Чона, ощущая накаченные мышцы, отчего щекочущее чувство предвкушения заставляет Чимина покраснеть и опустить глаза. Дышать становится трудно.       — Знаешь это? — игриво улыбается Чонгук и быстро целует Пака в шею. — Знаешь? — Еще один поцелуй. — А? — И еще.       Чонгук игрив, и грусть Чимина быстро сменяется смехом, заставляя Пака то ли уворачиваться, то ли наоборот подставлять шею, сильнее приникая к груди Чона.       — Скажи, что знаешь, — велит Гук, продолжая покрывать короткими нежными поцелуями.       — Прекрати, — шутливо укоряет Пак, но это не действует.       — Скажи!       Следующий поцелуй оказывается долгим. Оставляющим красную отметину и заставляющим ноги Чимина подгибаться. Кровь стремительно приливает к члену, и с губ срывается тихий стон. Чонгук обхватывает крепче.       — Скажи.       Руки забираются под рубашку, и кожа покрывается мурашками. Горячие прикосновения заставляют сильнее приникать к Чонгуку, пока тот засасывает кожу, оставляя очередной бесстыдный след под ухом. Когда губы касаются мочки, тело окатывает легкая дрожь, и член сильнее упирается в бедро.       — Боже, Гук, ты меня с ума сведешь, — выдыхает Пак.       — Таков план.       Чон кидает на кровать резко, заставляя воздух вылететь из легких, а потом принимается неспешно стягивать с Чимина одежду. Медленно расстегивать и снимать брюки, носки, рубашку. Он делает все неторопливо, истязая Пака, а когда тот пытается сделать что-то сам, хватает за руки и мягко отводит.       Чимин роняет голову на кровать и изгибается, когда Чонгук спускается поцелуями по его груди. Горячими, мокрыми и очень сладкими. Он водит руками по ребрам, касается сосков, спускается на бедра. Но намеренно избегает все увеличивающийся бугорок.       — Скажешь? — снова слышится хитрый шепот, и Чимин улыбается. Издевается он над ним, засранец!       Чимин снова тянется к Чонгуку, но тот заводит его руки за голову и, удерживая, завлекает в долгий страстный поцелуй. Они борются языками, покусывают, облизывают, и Чимин обхватывает Чона ногами, вжимая в себя. Он ощущает возбуждение Чонгука, сводящее с ума, и трется, сгорая от желания. Гук только стонет ему в рот, окатывая горячим дыханием, но больше ничего не предпринимает.       — Скажи.       — Хватит издеваться надо мной, — смеется Чимин и замечает, как загораются глаза Чонгука. Он смотрит с таким восхищением, что дух захватывает. — Все, что хочешь, сделаю.       — Скажи, что ты прекрасен.       Чонгук садится, утягивая Чимина за собой и позволяя стянуть с себя худи. Взгляд жадно скользит по широкой упругой груди, и лицо вспыхивает. Хочется целовать каждый миллиметр.       — Скажи.       — Чонгук, да брось…       Все это кажется Чимину ерундой. Кто говорит такую чушь?       — Скажи, — все же настаивает Гук, снова ловя руки Пака.       — Ладно, я прекрасен, — бормочет Чимин себе под нос, заливаясь краской.       — Увереннее.       — Чонгук! — возмущается Чимин, но Чон непоколебим. Он выжидающе смотрит, приподняв бровь, и для пущей мотивации слегка привстает, прижимаясь возбужденным органом. Дыхание Чимина сбивается, и он распахивает глаза.       — Давай же.       — Я прекрасен! — заявляет Пак громко, смело смотря на Гука. — Доволен?       — Конечно, — улыбается Чонгук и приближается к уху. — А теперь навсегда запомни это и не смей сомневаться.       — Вот ты!.. — Пак приподнимает руку, игриво показывая так, словно хочет схватить Чонгука за горло, но вместо этого берет за подбородок и жадно целует, поваливая на спину.       Как же он любит этого наглого мерзавца! Как же благодарен ему за все! Паку безумно хочется выплеснуть всю свою любовь и укутать в нее Гука, чего бы это ни стоило. Чтобы ему больше никогда не было больно или одиноко.       Он спускается поцелуями на грудь, проводя руками и наслаждаясь ощущением кожи и мощью мускул под своими ладонями. Целует живот, скользит пальцами к резинке штанов и стягивает их, а потом возвращается к боксерам, высвобождая стоящий член.       — Ты не должен… — начинает Чонгук, но Чимин затыкает ему рот, опуская сверху палец.       Не должен. Но хочет. Потому что каждый миллиметр этого человека любим и прекрасен. Потому что доставить ему удовольствие кажется настоящей мечтой. Это не имеет ничего общего с унижением в подсобке. Вообще ничего.       — Просто направляй меня, если что, — говорит Чимин и целует стоящий орган, заставляя Чонгука вцепиться руками в одеяло.       Он проходится рукой по всей длине, срывая резкие выдохи, а потом берет в рот. Ему не противно. Не страшно. Он наслаждается тем, как Чонгук изгибается под его движениями, как зарывается пальцами в волосы, подаваясь вперед. Чимину нравится доводить его до такого наслаждения, что Чонгук начинает скулить от потребности, заставляя ускорить движения.       Глаза вдруг начинает щипать, а грудь разрывает от переполняющего волнения. От простого осознания, что именно этого он всегда хотел. Об этом мечтал. Сколько лет он подавлял в себе подобные желания, но подсознание никогда не забывало про них. И теперь от счастья хочется разрыдаться. Но Чимин не позволяет себе сейчас отвлекаться. Он ни за что не испортит этот момент. Улыбнувшись, Пак наращивает темп.       Гук такой красивый… Его стройное, сильное тело, его чистая душа. Каждый его жест, каждый звук. Чимину хочется впитать их в свою память, слиться с ним. Хочется принадлежать Чонгуку. И сделать так, чтобы Гук принадлежал ему. Чтобы ничто и никогда не встало между ними.       — Я сейчас… — еле произносит Чон, порываясь отстраниться, но Чимин мягко удерживает член во рту. — Чим…       Чонгук изгибается, заполняя комнату протяжным гортанным стоном. Пак сглатывает и отпускает.       — Я хотел… — начинает он, удивленно смотря на Чимина.       — Я знаю. Но я хочу тебя в себе. Каждую крупицу, — нависая над Чонгуком, соблазнительно улыбается Чимин и облизывает губы. Чон ошарашено сглатывает.       — А… аа, — только и вырывается у него, вызывая новую довольную улыбку. Чимину удалось смутить Чонгука… Это победа. — Над этим мы тоже поработаем.