Звезда в темноте

      — Ты какой-то другой сегодня, — говорит Мин Юнги, отхлебывая кофе. Они с Чимином снова в студии, и Пак выглядит необычно взволнованным: глаза блестят, настроение хорошее, улыбка не сходит с лица. — С Чонгуком помирились?       Ну вот как он может быть таким проницательным? Чимин усмехается, смущенно прикрывая лицо рукой, и Юнги присвистывает.       — Да еще как помирились! — добавляет Мин. Чимин сознается, несколько раз кивая. — Чувак, я рад. Ты правда выглядишь счастливым.       — Но какое у всего этого будущее, хен?       — Откуда мне знать? Я не гадалка. Могу лишь сказать, что в ближайшие лет пять вы вряд ли сможете пожениться.       — А если кто-то узнает? — вздыхает Чимин.       — Как? Не целуйтесь на людях, и никто ничего не узнает.       — Нам придется прятаться.       И это злит. Злит, что Чимин не сможет прилюдно взять Чонгука за руку, гордо заявить, кем ему приходится, или стать семьей в глазах общества. Им придется скрываться, как преступникам. Так, будто есть что-то постыдное в том, что они делают. В том, что они любят.       А сказать хочется. Кричать хочется. Пока Чимин сидит на совещании, где обсуждают заключение контракта на новую роль, мысли о прошлой ночи не покидают. Они настойчиво, уверенно охватывают разум, подчиняя себе, и вот Чимин уже счастливо улыбается как полный идиот, а грудь разрывает от желания рассказать о том, какой Чонгук прекрасный.       День тянется невыносимо долго.       Когда он приходит домой, то почему-то идет не к себе в квартиру, а к нему. Ноги несут к Чонгуку, и все остальное совершенно неважно. Его еще даже нет, но Чимин не уходит: готовит простой ужин и отправляет сообщение с фотографией, чтобы Чонгук, не дай Бог, не забрел в кафе с коллегами.       Гук расплывается в той самой лучезарной улыбке, которую так любит Чимин. Стоит переступить порог и увидеть Пака в фартуке, Чонгук счастливо подбегает и заключает того в объятья.       — Чимин… — протягивает он, не в силах поверить своему счастью, и Пак мысленно отмечает, что надо радовать его чаще. Он задолжал ему.       Они ужинают, обсуждая прошедший день и постоянно находя поводы прикоснуться друг к другу. Чонгук так близко, он такой притягательный, такой красивый, что Пак засматривается, забывая есть и смеша Гука. Он то и дело дотрагивается до его руки, беря что-то со стола или поддерживая в диалоге, и просто не может перестать. Хочется заключить в объятья и никогда не отпускать, но Чимин все еще не настолько смел. Что-то в этих действиях все еще кажется не совсем правильным.       Когда Чонгук придвигается, заставляя их плечи соприкоснуться, Чимин прижимается сильнее, и на его лице расплывается счастливая улыбка. Просто ощущать тепло Чонгука, просто слышать его дыхание и бормотание о какой-то ерунде кажется исполнением мечты.       — Попробуй так, — говорит Чонгук, протягивая Паку зажатый между палочками гриб в соусе и закидывая одну руку ему на плечо. По спине Чимина пробегают мурашки, и он тут же жмется ближе к Чонгуку. Видимо, Гуку тоже не хватало прикосновений. Видимо, он тоже соскучился.       Потому что Чимин скучал так, что забывает про еду.       — Вкусно, — отвечает он, пережевывая гриб, но уделяя больше внимания заботливому лучащемуся взгляду Чонгука.       Убрав со стола и вымыв посуду, Чонгук присаживается на диван рядом с Чимином, и тот замечает смену настроения.       — Я решил написать статью об усыновлении подростков, — говорит вдруг Чон серьезно, и Пак невольно хмурится. — Твой случай не единственный. Я хочу разыскать и других детей, которых взяли в семью в качестве бесплатной рабочей силы. Это важная тема, Чимин. Люди должны знать, что происходит.       Пак согласен. Несмотря на то, что стыд разъедает сердце, словно кислота, Чимин понимает, что никто лучше Чонгука не осветит эту тему. И если это поможет защитить детей, значит нужно о таком говорить.       — Я бы очень хотел, чтобы ты поделился своей историей. Можно все сделать анонимно, не переживай, — придвигается Чонгук, и его взгляд горит воодушевлением. — Но нужно, чтобы люди знали.       Чимин откидывается на спинку и задумывается. Он никогда не любил жаловаться. Даже когда рыдал и сокрушался о своей судьбе, не смел показывать другим, насколько ему плохо. Он знал: проявит слабость, и этим тут же воспользуются. Но Чонгук прав. Если о проблеме даже не говорить, она никогда не решится, а кто Чимин такой, чтобы ставить свою гордость выше человеческих судеб? Если кому-то не придется переживать то, через что прошел он, это того стоит.       Чонгук включает диктофон. Чимин набирает в легкие воздух, а потом начинает:       — Мне кажется, я даже родился в детском доме. Говорят, мама оставила меня в роддоме, отца я никогда не знал. Даже имени его не слышал. Всю жизнь прожил, видя только воспитателей и воспитанников. Смотрел, как взрослые приходили с нами поиграть, и каждый раз надеялся, что вот этот-то точно заметит, какой я хороший. Поэтому старался отлично учиться. Никогда не проказничал, никому не грубил. Меня хвалили, мне улыбались, меня гладили по голове. Но никто не желал становиться моей семьей. Я наблюдал за тем, как дети помладше уезжали, и с каждый годом надежда таяла все больше. Наверное, я некрасивый, наверное, недостаточно умный… Кто знает?! Но со временем я привык. Как и остальные. Когда приходили гости, я уже не ждал, что меня заметят. В конце концов, в детском доме тоже было неплохо. Взрослые заботились о нас, ребята дружили. В семнадцать лет у меня была неплохая жизнь: успехи в учебе, друзья, первая любовь, — Чимин бросает теплый взгляд на Чонгука, и тот грустно улыбается в ответ. — Но стоило мне услышать, что кто-то захотел взять меня к себе, я осознал, что в груди все еще была та самая дыра, которая есть у каждого воспитанника детского дома. Все отошло на второй план, и я согласился. Впервые кто-то выбрал меня, захотел позаботиться, сделать своим родственником. К семнадцати годам многие дети уже лишаются былой наивности. Иначе смотрят на мир, понимая его жестокость. Но я все еще был дурачком. Все еще надеялся на чудо.       Горький смешок срывается с губ, и Чонгук порывается что-то сказать, но Чимин жестом пресекает. Все в порядке. Эта история кажется сопливой только тем, кто слышит ее в первый раз, для Пака же она до неприличия банальна. Он рассказывал ее себе уже сотни раз и больше почти не испытывает эмоций.       — Я переехал в Сеул, оставляя все, что связывало меня с прошлым в Пусане. Поначалу семья Юн была приветлива. У них даже был сын моего возраста, и я надеялся поладить. Но на землю пришлось спуститься быстро. Меня заставили работать в семейном кафе. Приходить рано утром, еще до школы, принимать доставку, начинать заготовки. После занятий я шел туда снова. Целый день мыл посуду, вечером убирался. Пока брат ходил в хагвон и скидывал на меня свое домашнее задание, я обслуживал клиентов и нарезал картошку. Родители говорили, что я должен быть благодарен за то, что меня вытащили из грязи и дали честную работу. И я соглашался. Правда, со временем стал понимать, что в университет не поступлю. Маму это не расстраивало, она говорила, что меня всегда будет ждать работа в кафе, но к тому времени я уже всем сердцем ее ненавидел. Пару раз мне удалось отпроситься на пробы. Я готовился к ним ночью, старался изо всех сил и быстро получил первую роль. Это дало мне надежду. Родителям тоже: денег в актерстве было больше, чем в кафе. Поэтому они отпускали, но каждый раз, как я возвращался ни с чем, нагружали лишней работой, требуя компенсировать «отдых». Первый мой гонорар они полностью забрали себе. Из второго я сумел взять небольшую часть. Когда мне исполнилось двадцать, я съехал. Родители не позвонили ни разу. Но если вы придете в их кафе, они с радостью расскажут вам о том, какой у них чудесный талантливый сыночек, которого они безумно любят. Они обязательно порекомендуют вам заходить почаще, чтобы случайно встретиться со мной, и посоветуют купить самые дорогие блюда, которые я так люблю. Я ни разу в жизни не ел эти блюда. Все это, наверное, звучит жалко, но я жалею лишь об одном. Что уехал из Пусана. Что променял дорогих мне людей на тех, кому не было до меня никакого дела. Мне не жалко себя из-за того, что меня заставляли работать. Благодаря этому я стал сильным. Я научился добиваться целей и не пасовать перед неприятностями, но я ранил любимых людей, и об этом сожалению больше всего. Я говорю это для того, чтобы правительство обращало внимание на то, в какие семьи отдает детей. Чтобы они лучше проверяли цели, с которой усыновляются подростки. Мы не бесплатная рабочая сила. Мы личности. И достойны шанса сделать правильный выбор.       Чонгук нажимает на кнопку остановки записи и снова переводит серьезный взгляд на Чимина. В карих глазах океаны невысказанных эмоций, но Пак понимает все без слов. Он берет Чонгука за руку и нежно целует костяшки.       — Не нужно анонимно, — говорит Чимин уверенно. — Можешь раскрыть мое имя.       — Я даже сделаю тебя лицом этой статьи.       — И так пойдет, — согласно поводит головой Пак.       Журнал выходит меньше чем через две недели, а еще через пару дней Чимина будит телефонный звонок. Чонгук уже ушел (ускользнул, как всегда, незаметно), и Пак потягивается в кровати, думая о том, кто может названивать ему в девять часов утра. Из расписания сегодня только читка сценария, которая назначена на вторую половину дня.       — Чимин, в офис, быстро! — кричит менеджер, и Пак почти подскакивает.       — Что случилось? — хрипит сонным голосом он.       — А ты спишь, как всегда? Спи дальше, пока твоя репутация разрушается на глазах. В офис, Чимин, живо!       Пак ничего не понимает. Менеджер у него всегда был довольно строгим, но при этом им удавалось поддерживать вполне дружеские отношения. Он мог позволить себе повысить голос, только когда Чимин откровенно косячил. Так что же могло случиться сейчас?       Наспех одевшись, Пак приезжает в офис компании, где ловит пару взволнованных взглядов. Пульс начинает ускоряться. Что-то это ему не нравится…       — Почему ты позвал меня сюда? — удивляется Чимин, присаживаясь в кресло. Менеджер встает из-за стола и пару раз проходит туда-обратно вдоль окна.       — Потому что я тут с раннего утра пытаюсь предотвратить апокалипсис. Ты в интернет вообще заходишь?       Чимин хмурится и тянется к телефону.       — Не трудись, — раздражается менеджер и кидает на стол планшет с отрытым «Твиттером». На экране красуется несколько постов, у каждого из которых по десятку тысяч лайков.       «Пак Чимин гей. Когда мы учились в школе, он встречался с парнем».       Сердце болезненно вздрагивает, и перед глазами на секунду темнеет.       — А доказательства? — вмиг севшим голосом парирует Чимин.       — Там ниже есть, смотри. Просили уже, конечно.       «Я не могу назвать свое имя, но с легкостью назову имена пяти одноклассников и учителей, чтобы доказать, что учился вместе с Чимином». Далее следует перечисление десяти имен, каждое из которых Паку знакомо. Это и правда его одноклассник. Но кто? Почему сейчас? Семь лет прошло.       Ответ приходит сразу.       — Это мой брат, — говорит Чимин, прикрывая глаза и тяжело выдыхая. — Решил расквитаться за статью.       — А я тебе сказал, что та статья была не лучшим решением. Но ты даже не посоветовался со мной! Просто раскрыл на весь мир, что семья эксплуатировала тебя. Не удивлен, что им не понравилось.       Ну конечно, его отвага не закончилась ничем хорошим! Конечно, стоило Чимину только задуматься о том, что, возможно, он не урод, жизнь поспешила ткнуть лицом в реальность. Руки начинают потеть, а сердце стучит так громко, что почти заглушает внешние звуки. Неужели он опять сглупил и теперь лишится за это работы? Того, к чему шел годами? Того, что ему на самом деле нравится?       Не нужно было соглашаться на статью?       Чимин на минуту представляет, что бы было, если бы он не рассказал ту историю, и ощущает себя предателем. Нет, он поступил верно.       Ему хочется повторить это себе еще раз. Много раз. Громче, чтобы окончательно внушить и лишить сомнений. Почему он постоянно должен выбирать между тем, чтобы быть собой, и спокойствием? Почему просто не может жить, как все нормальные люди? Потому что сам ненормальный?       Но Пак больше не хочет в это верить. Он хочет верить себе и Чонгуку. Хочет наивно верить в лучшее. В то, что жизнь не полное дерьмо. Ведь если бы она таковой была, рядом с ним никогда бы не было Гука. Только одно его существование доказывает, что чудеса бывают.       Менеджер обходит стол и присаживается на его край, пристально смотря на Чимина.       — Думаю, лучше сделать прямое заявление. Скажи, что ты не гей, и тема будет закрыта.       Чимин хмурится и неловко мнется на месте.       — Я не могу этого сделать.       Снова врать? Только от мысли о добровольном облачении в старые кандалы к горлу подступает тошнота. А если он потом захочет открыться? Поклонники решат, что он лгун. Да и Чонгука это ранит.       — Почему? — Менеджер хмурится, скрещивая руки на груди. — Или это… Чимин, ты же не… Да нет… — он усмехается. — Ты же уже три года встречаешься с Ким Суной! Не может же быть.       Пак напрягается. Подобная реакция возвращает стыд и комплексы, заставляя судорожно искать подходящую маску.       — А это важно? — неуверенно начинает Чимин. — Почему это вообще имеет значение?       — Это имеет значение, потому что влияет на твои репутацию и карьеру! — громко и настойчиво говорит менеджер. Он почти пыхтит от недовольства, и Чимину становится крайне неуютно.       Сделать заявление? Снова появиться с Суной на публике? Опять оттолкнуть Чонгука? От последней мысли горло сдавливает, и Чимин оттягивает ворот рубашки.       — Я не хочу больше скрываться…       — Скрываться? — Глаза менеджера округляются. — Что случилось, Чимин? Твоя девушка знает, что ты не хочешь больше скрываться?       — Бывшая девушка, — поправляет Пак, и менеджер хватается за голову.       — О Господи, Чимин, ты нас всех угробишь! Ты же понимаешь, что твоя карьера окончится, как только люди поверят в эти твитты? Если станет известно, что вы расстались с Суной, будет уже неважно, что ты скажешь на заявление брата!       Чимин опускает голову. Руки холодеют, и он сжимает кулаки, пытаясь усмирить орущие в голове мысли. Их слишком много, они слишком громкие.       Телефон вдруг начинает вибрировать, и Чимин вытягивает его из кармана. «Гук», — гласит надпись на экране, и Чимину больше всего на свете хочется услышать его голос. Поэтому он просто собирает волю в кулак и отвечает.       — Да, Чонгук, — намеренно громко и с именем. Менеджер всплескивает руками.       — Чимин, ты где? Ты знаешь про слухи? — обеспокоенно говорит Чон, и Чимин зажмуривается.       — Да, знаю, я в компании.       — Давай увидимся. Я подъеду. — Голос звучит так, словно Чонгук прекрасно понимает, что именно творится в голове Чимина, и это приносит некую ясность.       — Не надо. Я еду домой, встретимся там.       — Домой? — Менеджер раскрывает рот и делает шаг за поднявшимся с кресла Паком.       — Мне надо подумать, — бросает он сурово в ответ.       Чимину действительно нужно подумать. Успокоиться и разложить все по полочкам, не отвлекаясь на интересы компании, поэтому он спешит домой и, войдя, усаживается на диван, даже не сняв кожаную куртку. В квартире прохладно и светло. Ветерок долетает из приоткрытого окна, принося запах еды, и Чимин глубоко вдыхает.       Чонгук приходит через пять минут. Вводит код, скидывает обувь и присаживается рядом.       — Чимин, это твоя работа, а я взрослый мальчик. Делай так, как надо, — говорит Чонгук, когда Пак вкратце пересказывает прошедший час. — Если надо наврать всем… ври.       Он тяжело вздыхает и опускает голову, давая понять, что такая идея ему не по душе. Чимину же она привычна. Это именно то, что он делал годами. Но теперь от нее лишь мутит. Все тело противится, стоит только представить. Он не желает снова возвращаться в ту темную сырую пещеру, где запер себя на девять лет.       — Не хочу. Я не могу больше лгать. Не могу, Чонгук.       Чон вскидывает на него взгляд, давая Чимину заметить там облегчение и радость. Как же он любит эту его открытость. Эти чистоту и искренность…       — Но признание будет стоить слишком дорого. Кроме того, — Чонгук придвигается ближе и берет Пака за руки, — ты не должен никому давать никаких объяснений. Не обязан посвящать чужих людей в свою личную жизнь. Главное, не лги себе.       Он прав, поэтому мысли снова начинают гудеть, и Чимин опускает голову, сжимая ладони Чонгука.       — Давай отвлечемся. Сыграем в баскетбол, — предлагает Гук.       — Не самая хорошая идея сейчас показываться вдвоем в фитнес центре.       — Я и не предлагаю идти туда. Мяч у меня есть, — довольно сообщает Чон, и Чимин с удивлением хмурится.       Они отправляются на крышу — туда, где много свободного места и нет людей, и подвешивают рисованное кольцо на стену.       — Будем играть, как дети. Представь, что там корзина. Нужно попасть в листочек, — посмеивается Гук, и Чимин, улыбаясь, качает головой.       — У меня даже в детстве условия были лучше, — отвечает Пак игриво, но идею принимает. Разве можно отказать столь непосредственному Гуку с его фантазиями и огромным сердцем?!       На этот раз в их игре много веселья. Они смеются и флиртуют, не боятся касаться. Даже пытаются перехитрить друг друга и сжульничать, словно проверяя границы. И Чимин любуется. Наслаждается матчем, забывая обо всех проблемах и сосредотачиваясь только на умелом сексуальном Чонгуке, чье сильное тело выбивает из колеи не только прикосновениями, но и самим видом. Паку нравится смотреть, как перекатываются мышцы, как облегает футболка, как намокают от пота волосы, а грудь часто вздымается от тяжелого дыхания, отчего Чимин в очередной раз ловит себя на мысли, что не готов променять Чонгука ни на что в мире.       Начинает смеркаться, когда Пак вдруг намеренно роняет мяч и подходит к Чонгуку. Он сцепляет руки за его широкой спиной и жмется ближе, заглядывая в глаза. Чонгук немного теряется, но быстро переключается, улыбаясь и сильнее притягивая Чимина к себе.       — Сделай меня своим, — говорит Чимин, утопая в шоколадных омутах. Чон хмурится, всматриваясь в лицо Пака.       — Что? — Подобная просьба в данной ситуации удивляет и наталкивает на определенные мысли. — Ты снова сомневаешься?       — С чего ты взял? — Чимин усмехается, но даже Чонгук замечает, как мало в этом искренности. — Я прошу тебя заняться со мной сексом, а ты говоришь, что я сомневаюсь? Что у тебя с логикой?       — Ты просишь меня отрезать тебе пути отступления. Убедить. Заткнуть вопящие мысли. Вот что ты просишь.       И когда он стал таким умным?       Чимин вздыхает, признавая поражение.       — Я не сомневаюсь в том, что люблю тебя, — мягко говорит он. — Но сомневаюсь, что снова не начну корить себя. Ты прав, Чонгук.       Чимин убирает руки и делает пару шагов назад, опуская голову.       — Я боюсь. Боюсь, что снова окунусь в пучину неприязни к себе, а я не могу. Я ни за что не могу потерять тебя.       — Я не уйду, — заявляет Чон серьезно. Его низкий голос и взгляд начальника не позволяют усомниться в достоверности слов. — Чимин, ты не понял, как сильно мне нужен? Думаешь, я смогу так просто уйти?       — Я всего лишь не хочу, чтобы эти мысли снова начали разъедать мне мозг…       — И ты думаешь, что секс поможет?       — Да. Он заставит меня перешагнуть ту линию, у которой я стою годами.       — Какая-то неправильная причина… — переминается с ноги на ногу Чонгук.       — Думаешь? А как тебе причина, что я схожу по тебе с ума? — Чимин улыбается уголком губ и, не сводя пристального соблазнительного взгляда с Чонгука, делает шаг к нему. — Думаешь, не хочу тебя? Да я мечтаю о тебе во мне уже одиннадцать лет.       Чимин встает на мысочки и произносит последние слова на ухо, заставляя Чонгука поежиться и покраснеть. Смутить его непросто, и Чимин наслаждается подобным видом. Надо делать это почаще: Гук становится слишком прелестным.       — Серьезно? — Чон поворачивается, окидывая удивленным взглядом.       — А ты считаешь, в шестнадцать лет я был невинной овечкой? — Чимин закусывает губу и улыбается, отмечая участившееся дыхание Чонгука. — И потом ты приходил ко мне во снах и преследовал меня…       Чимин кладет руки на бедра Гука и придвигается, игриво улыбаясь. Чон дышит все тяжелее, не сводя глаз с губ Пака.       — И что мы делали в твоих снах?       — Все, что хотели, — выдыхает Чимин с хитрой расползающейся улыбкой соблазнителя.       — Мне кажется, с такими речами ты нагнешь меня прежде, чем я тебя, — все еще немного смущенно бормочет Чонгук, скользя руками под футболку Пака.       — Неужели? — Чимин смеется, воспринимая слова как шутку, но потом их взгляды встречаются и вспыхивают. Желание, словно выпущенная стрела, устремляется вниз, наливая член кровью. В груди, будто воздушный шарик, разрастается приятное волнение. Чонгук ловит воздух приоткрытыми губами, и смотрит так смущенно и покорно, что Чимин действительно задумывается, каково было бы оказаться в нем. От одной мысли внутри все переворачивается. — А ты… — голос внезапно садится. — Ты бы этого хотел?       Принадлежать друг другу, обменяться всеми чувствами и эмоциями… Голова кружится…       Не поднимая глаз, Чонгук сильнее жмется к Чимину, и член снова дергается, не в состоянии совладать с фантазией. Гук это чувствует и прерывисто выдыхает.       Чееерт…       — Ты был нижним прежде? — интересуется Чимин, и Чонгук кивает. — И тебе понравилось?       — Мне понравилось.       — Я хочу попробовать. — Мысль настолько резкая и яркая, что слетает с губ без всякого сомнения. — Но не сегодня. Сегодня мне нужно, чтобы ты вытрахал оставшиеся ядовитые сомнения из моей головы.       Взгляд Чонгука снова наливается опасностью, и Чон сильнее сжимает талию Пака.       — С удовольствием.