Гнилая клубника, адская бабочка, белая бабочка

Телефон тихонько тилинькает, мягко вытягивая из спокойного и приятного сна. Ветер треплет штору у кровати, шелестя по забытой на подоконнике тетрадке Казуки. Птицы снаружи разминают голосовые связки, готовятся к долгому дню серенад для любимых. Очередное утро приходит шумным ярким рассветом и смской от сына. «Доброе утро! У нас всё хорошо! Поедем к тёте Тацки, не забудь сходить на фестиваль и повеселиться там за всех нас». Ичиго улыбается и отвечает сыну, что обязательно сходит, если получится. И пусть хорошо отдохнут. И не забывать маме помогать. И тёте Тацуки привет. И кота пусть не тискает сильно. И следующей смской как бы невзначай спрашивает, не завёл ли Казуки подружку. Казуки присылает в ответ сердитый смайлик. Ичиго улыбается. У него внутри всё волнуется, словно там его собственный фестиваль. Прошёл уже почти месяц со встречи с Рукией, но очередное утро приходит стучащим сердцем, лёгкой головой и бабочками в животе. Внутри Ичиго свежо и просторно. Бабочки танцуют и Ичиго хочется танцевать вместе с ними, как вчера, как неделю назад. Как каждое утро-день-вечер-ночь с пощёчины, от которой, кажется, до сих пор гудит в голове. Щека давно зажила, но Ичиго всё равно по привычке прижимает к ней руку, наспех умывается, чтобы поскорее шагнуть в новый чудесный день. Ичиго варит кофе, бряцая так, что отец, уже привычно разбуженный ранним энтузиазмом сына, садится за стол, принимая кофе и свежеприготовленные блинчики. Косится на часы, головой качает. Семь утра, папаня, самое время для блинов! Ичиго смеётся сам себе, пропускает мимо ушей жалобы маме о том, что «их сын окончательно чокнулся» и «надеюсь нашему любимому Казуки не передалось слишком много его странностей». Мамы нет уже двадцать шесть лет, но отец разговаривает с ней каждый день. Это ужасно злило в детстве, раздражало в юношестве, а сейчас же Ичиго уже и сам словно чувствует её незримое присутствие. Сейчас он словно начинает понимать что-то новое для себя и, оказывается, это совсем несложно. С улицы дует тёплый ветерок и Ичиго вдыхает полной грудью. Делает селфи с кофе, блинами на столе и отцом, обнимающимся на заднем плане с плакатом мамы и отправляет сыну. «Привет от деда», — просто чтобы Казуки всегда чувствовал, что Ичиго рядом, даже если не видит его. Потому что это действительно важно. В Обществе душ наверняка сегодня так же тепло. Наверняка, Рукия сейчас отчитывает отряд на утреннем построении. Или играет с Ичикой. Или встречает рассвет в обнимку с Ренджи. Что бы она там ни делала — она наверняка, прямо стопроцентно счастлива сейчас. Ичиго свято верит в это, вспоминая её уверенный спокойный взгляд. И от того, что она счастлива, Ичиго счастлив тоже. Так давно запутавшееся нутро наконец-то отпускает прошлое, переформировав его в другое, честное и открытое настоящее. За этот месяц Ичиго тысячи раз от корки до корки пересмотрел их общее с Рукией прошлое. Бережно вытащил из засохшей от ветра грязи, отряхнул от пыли каждый красочный слайд, расставил на полочки в подсознании, позволяя себе бродить между ними, и снова и снова возвращаться к ним, но на этот раз с лёгким сердцем. Он снова живой, и в этой его новой жизни есть много места для принятия этого прошлого, принятия себя, принятия своих чувств и полноценного взрослого их осознания. Рукия — его солнце. Яркая белая бабочка, выведшая из тьмы, в которую он сам себя заключил. И она останется для него этой бабочкой, даже если в следующий раз они увидятся ещё через десять лет. Все прочие чувства отходят на задний план. Скучает ли он, ревнует — это так приземлённо, что для этого сейчас нет места в переполненной светом душе Ичиго. Сейчас он просто счастлив от того, что где-то там, в Обществе душ, живёт своей счастливой жизнью Рукия, и он может чувствовать радость за неё, словно эта радость — его. А то, что она счастлива — он не сомневается.

*

Ичиго так думает. И весь месяц свято верит в это. Вот только внутренности нестабильны: стоит подуть ветерку — как сразу вспоминается ледяной банкай Рукии, её белые ресницы, белые волосы и белые щёки. Стоит вспотеть от жары — как сразу вспоминается её лихорадочный возмущённый румянец. Стоит зазвенеть телефону в клинике — и её голос встаёт в ушах. — Я тут была в Каракуре по делам… — Сердце заводится с пол оборота, стучит на сверхзвуковой скорости. Ичиго касается рукой груди, сгребая футболку в кулак. Так непривычно и волнующе, что даже больно. — …уже закончила, а на площади ярмарка, представляешь? — Казуки же говорил сходить, а он так заблудился в своих радужных внутренностях, что умудрился забыть. — …скорее бери Иноуэ и Казуки и бегом сюда! — Ичиго и Иноуэ пришли к некому перемирию и вполне могли бы… Но сейчас он просто рад, что они не здесь. — …у них есть такояки в форме зайчиков, представляешь? — представляет. Целую семейку страшных зайчиков из давних рисунков Рукии представляет. Каждую ночь видит их во снах, а иногда даже днём вспоминает. — Эй, Ичиго, ты слышишь? В мире Ичиго уже месяц, как снова появились звуки. Он слышит пение птиц, шкворчание блинчиков на сковородке, мяуканье соседских котов, радостную болтовню папаши с плакатом, гул машин, голоса людей снаружи. И голос Рукии он, конечно же, слышит. Если это не галлюцинации, конечно. — Слышу. Скоро буду. Какие десять лет он собирался ждать до следующей встречи? Да даже ближайшие полчаса представить сложно. И ему словно снова пятнадцать. Он снова, как двадцать лет назад, бежит по лестнице в свою комнату, поскальзывается, больно ударяясь коленом о ступеньку, дальше — прихрамывая. Вываливает из шкафа ворох одежды, раскидывая её во все стороны. Это мало, это вообще со школы не носил, это вещи сына, который часто зависает у деда, оставаясь в старой комнате Ичиго. Руки трясутся, когда выудив более менее сносные штаны с футболкой, Ичиго тянет носом воздух и мчится дальше — в душ. Когда он успел так пропотеть? Когда он вообще последний раз был в душе? Гигиена как-то сама собой отошла на задний фон, когда он засел по большей части за телефонные консультации в клинике отца. Ещё минут пять на мытьё под душем, ещё две на быстрое вытирание и одевание — волосы прилижет рукой по пути. Ичиго выносится на улицу и бежит, бежит, бежит, задыхаясь. В тот парк, в котором фестиваль — они были там много лет назад. В тот парк, где все закончилось, где он зарыл свои память и чувства. Спрятал всё то, что, оказывается, было так важно, и так разрывает на части сейчас. Дыхалка горит огнём, в боку колет, сердце готово разорваться, но он всё равно бежит сломя голову. Так, чтобы добежать, успеть, чтобы не проснуться раньше, чтобы увидеть Рукию, чтобы пройтись рядом, чувствуя — не чувствуя — её руку. Чтобы ещё одно, пусть даже малюсенькое, но яркое и красочное новое воспоминание бережно сложить на полку. Боже, как же ему её не хватало в его жизни. И как же, оказывается, просто быть честным с самим собой.

*

Фестиваль встречает калейдоскопом ярких огней и гремящей музыкой, людскими голосами, смехом, запахами еды и костра. Давит на все рецепторы сразу, прибивая к земле. Ичиго сгибается пополам, уперев ладони в колени и жадно хватает горелый воздух ртом, восстанавливая дыхание. Так бежал, что даже в боку закололо — надо срочно отдышаться, привести себя немного в чувство, чтобы на человека снова стать похожим, а не на щенка, радостно плещущего вокруг своими слюнями. Легко сказать — но он ведь действительно сейчас как тот щенок: последние долгие годы спал, вязня на одном месте, а сейчас наконец-то проснулся, ожил, и в этой реальности много огней и много шума. Эта реальность — гораздо больше похожа на сон, чем тот сон, в котором он жил до сих пор. Ичиго за этот месяц уже тысячи разных вариантов передумал — впадал из крайности в крайность, катаясь на эмоциональных американских горках: взлетал до небес, окрылённый вырвавшимися из-под контроля глупыми и яркими подростковыми чувствами, потом падал вниз к земле от осознания, что ему, вообще-то, не пятнадцать, и старательно пытался найти золотую середину, но так и не нашёл. А за этот спринт до фестиваля он словно в очередной раз немного прозрел. В этот раз всё было совсем не так, как пятнадцать лет назад — в этот раз ни в одном из вариантов развития событий, Ичиго не хотел себя видеть отдельно от Рукии. В этот раз он хочет остаться рядом — как друг, но рядом. Он ни за что не хочет портить прекрасную жизнь Рукии, вбиваться клином в её семью или лезть туда, куда его не зовут. Но ведь просто друзьями — так же можно? В этом же ничего страшного? Так он не помешает? Быть рядом, как друг: как в прошлом, как давным-давно, когда всё было просто и понятно, когда можно было думать о Рукии — и в этих мыслях не было ничего запретного или неправильного. Просто друзья, которые хотя бы просто видятся чаще, чем раз в десятилетку — это ли не вершина счастья? Ичиго поднимает голову, оглядываясь: вокруг весёлый праздничный хаос, и внутри него тоже весёлый хаос. Нужно найти Рукию. Или не только её — может она здесь с семьёй? Она же сказала, что по делам была — хотя мало ли, какие у неё могут быть дела? Ичиго выпрямляется, смаргивая разноцветные круги фестиваля перед глазами. Прикрывает глаза, откидывая окружение, прислушивается к себе и направляется туда, откуда чувствует мерный след реяцу Рукии. И она действительно там — стоит у стойки со сладкой ватой, и заворожённо любуется тем, как продавец накручивает ей на палку огромный розовый ком. Ичиго уже и забыл, какого это — просто пройти по следу, чтобы найти её — и в конце действительно найти. У Рукии новый гикай, один в один, как сама новая Рукия. Такой знакомый и такой другой. До встречи месяц назад, они не виделись настолько давно. И весь образ Рукии из прошлого, что он лелеял этот месяц — лишь прошлая она. Не смотря на то, что она всё та же Рукия, она несомненно изменилась. Может ли сейчас Ичиго знать её новую? Может ли предполагать, о чём она думает, понимать, что чувствует? Это так захватывающе. Открыть нового себя спустя столько лет, а потом открыть для себя новую Рукию. Ичиго уже давно не пятнадцать, но сердце в груди взволнованно трепещет. Рукия другая, но такая знакомая и родная. Этот взволнованный вид, загипнотизированный сладкой ватой взгляд, восторженная улыбка. Странная неловкость окутывает тело, немеет в мышцах, покалывает в пальцах. Даже если прошло столько лет, даже если они изменились, разве ж время могло убить их связь? Даже выложишись на полную, Ичиго сам не смог её разорвать. Они всё ещё друзья. Ичиго делает несколько шагов к Рукии и машинально протягивает руку, чтобы давно забытым движением потрепать её по волосам. Рука замирает в паре сантиметров от её головы. — Смотри не лопни от этого сахарного монстра, — даже разговор начать так легко, если не сопротивляться. Рукия оборачивается, улыбаясь. У неё едва заметные морщинки у глаз, когда она довольно жмурится, как кот. — Ичиго. Давно не виделись! Их глаза встречаются, и фестиваль пропадает, оставляя только их двоих в огромном сверкающем мире. Действительно давно. Сжатая в кулак в кармане рука пылает от ненормального желания прикоснуться.

*

Фестиваль шумный и яркий. Они дурачатся как школьники: ловят рыбок сачками, стреляют в тире, едят такояки в форме зайчиков. И говорят, говорят, говорят. О работе, о погоде, о детях, об Обществе душ и Каракуре, об аттракционах, о такояки в форме зайчиков. Говорить с Рукией так же легко, как дышать. Быть с Рукией — словно и значит дышать. И он дышит-дышит-дышит, не в силах сопротивляться. Забивает все лёгкие моти, сладкой ватой, такояки и совсем практически неразличимым в этой суматохе запахом Рукии. Но он здесь, так что Ичиго просто жадно вдыхает всё, что может, чтобы оставить в себе хотя бы частичку её. — Посмотрим фейерверк? — улыбается Рукия. — Я знаю отличное место, — возвращает улыбку Ичиго. — Я тоже его знаю, бааака. Если ты, конечно, не нашёл новое за последние пятнадцать лет. Время — такая мелочь для живущих сотни лет Шинигами. Ичиго больше человек, чей век отмерен, но даже для него сейчас эти долгие пятнадцать лет теперь кажутся всего лишь пшиком.

*

Первый залп фейерверка взрывается оглушительным грохотом. — .иво! — кричит Рукия, и Ичиго наклоняется ближе, чтобы расслышать в начинающейся феерии красочных взрывов. — Красиво! — повторяет она, опаляя своим дыханием ухо. Мурашки взрываются и сумасшедшими хороводами разбегаются по телу, поднимая чуть ли не все волоски дыбом. — Ещё лучше, чем на День Каракуры тогда, помнишь? Фейерверк и правда масштабный. Ичиго прикрывает глаза, чтобы не отвлекал, концентрируясь на этом чувстве близости и единения. — Красиво, — повторяет он за Рукией, открывая глаза и любуясь тем, как разноцветные огни скачут в её бесконечных глазах.

*

Время пролетает слишком быстро, непростительно быстро. Фейерверк давно закончился, и люди с ярмарки уже давно разошлись. Они сидят плечо к плечу, близко, но не касаясь, и смотрят в бесконечное звёздное небо. — Рад, что ты позвонила, — Ичиго первым нарушает тишину, хоть в ней и невозможно уютно. Но эмоции разрывают грудь, рвутся наружу. — Рада, что ты пришёл, — звонко смеётся в ответ Рукия. Рукия изменилась. Даже за эти несколько часов, даже в условиях эпилептически сверкающих разноцветных огней ярмарки, Ичиго не может этого не заметить. Она стала спокойнее, более мирной, что ли. Или ей просто уже не так близок Ичиго, что не хочется каждые пять минут ударить его. Пятнадцать лет может и пролетели за мгновение, как теперь кажется, но тем не менее, это огромный промежуток времени. Он изменил Ичиго и не мог не изменить её. То, что они снова дурачились как пятнадцать лет назад, на самом деле далеко не полная правда. Это были новые они, и как Ичиго приглядывался к новой Рукии, так и она приглядывалась к новому Ичиго. За несколько часов этого не вскрыть и не узнать друг друга снова, но Ичиго нестерпимо хочется этого. Ему недостаточно нескольких часов, ему нужна целая жизнь, целая вечность рядом с Рукией. Но она не может остаться рядом. — Что ж, — говорит Рукия, вставая. — Было весело. Она смотрит сверху вниз и улыбается. Мягко улыбается. Тепло, по-доброму, родно и знакомо. И улыбка её сияет ярче, чем всё звёздное небо за ней. Так хочется коснутья её руки, прижаться к ней, вдохнуть глубоко. — Приходи почаще, — говорит Ичиго, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Рукия оборачивается, но за ней уже распахиваются врата, так что Ичиго слепнет от яркого света, не в силах разглядеть её лицо. — Приду.