Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Обеспокоенное квохтанье заполнило широкий двор. Возле замка по мощёной площади носились куры, пытаясь спастись от обезумевшего старика. Расправляя крылья, крича во всё горло, несчастные птицы забивались под телеги, прятались за вёдрами и мешками. Рыча проклятия, Лонгвей вытянул руку, но вертлявая птица отскочила. Потеряв равновесие, колдун упал на колени. Ван — советник генерала Муна, писарь при императорском дворе — с недоумением наблюдал за происходящим. Как это понимать и что делать, он не знал, оттого предпочёл оставаться неподвижным.       Цокот копыт стал спасением. Стража, плотники, да и сам Ван со всех ног бросились к главным вратам. Гордо восседая на коне, в крепость вошёл Мун Вейшенг. Его войско выглядело достаточно потрёпанно, а хмурый взгляд генерала говорил об исходе схватки лучше любых речей. Ван закрутил в руках веер, низко поклонился Вейшенгу. — Мы рады вашему возвращению, господин. Мун лишь кивнул в ответ. Всё внимание генерала было приковано к ползающему у замка человеку. — Это он? — хрипло спросил Мун. — Да, господин, — понизив голос, отозвался писарь. — Он ведёт себя очень странно, и я совершенно не понимаю, как с ним быть. Соскочив с коня, генерал сжал кнут и решительно зашагал к безумцу.       Лонгвей, казалось, ничего не замечал. Он продолжал ползать по дорожному камню, не жалея шелкового одеяния, в кое его облачили учтивые слуги Вана. Согнувшись, колдун заглянул под скамью, закрутил головой, ища беглую птицу. За седые волосы и жиденькую бороду цеплялись солома, пух и пыль, но старику было не до таких мелочей. Словно зная, что Лонгвей слеп на один глаз, курица забилась в нужный угол и замерла. Но костлявые пальцы всё же нащупали перья беглянки. Птица клюнула руку колдуна, отчего тот взвыл, но не отступил от своих намерений. Ухватив курицу за лапы, Лонгвей вытащил её из-под скамьи. — Ах, ты ж глупое создание… да будет проклят тот день, когда твоя тупая морда впервые увидела этот мир, — с этими словами колдун разогнулся, выплюнув последнюю фразу в хмурое лицо генерала Муна. Тряхнув курицу, старик ухмыльнулся: — Что, Мун, не по зубам тебе Кийская крепость пришлась? Генерал молчал, и лишь проступившие желваки указывали на разрастающийся гнев. Едва сдерживая желание схватить старика за грудки и тряхнуть как следует, Мун перевёл взгляд на добычу колдуна. Курица остервенело кричала, размахивая крыльями. Солнечные лучи выбивали из рябых перьев медь и золото. Залюбовавшись игрой света, Лонгвей дотронулся до её головы, и птица мгновенно умолкла. Старик бережно прижал курицу к груди. К удивлению всех присутствующих, беглянка нахохлилась и уснула. — Говоришь, пришлось отступить? — вновь посмотрев на генерала, прищурился колдун. — Я ничего не говорил тебе, — процедил Вейшенг. Лонгвей рассмеялся, хрипло, зловеще, заставив мастеров и придворных поёжиться. — Мне не нужно твоих слов, я всё прочёл по глазам! Слишком много воинов осталось за пограничным валом. Ты не готов положить всех ради малой крепости… Ты пришёл ко мне за помощью. Лицо генерала перекосила судорога, такая наглость заслуживала плетей, а то и тюрьмы. Но Мун промолчал, помня о приказе императора не трогать старика. — Я ждал тебя, — продолжал колдун, наглаживая спящую курицу. — И уже подготовил жертву… А теперь расскажи, как там поживает Хуапигуй? — Она не хуапигуй, она человек, — заявил генерал, сжав кнут. — Сильный воин, колдунья, как и ты, но всё же смертная. — Да что ты? — Лонгвей состроил удивление, прикрыв рот оттопыренными пальцами. — Неужели? Ой, а кажется, кто-то об этом уже говорил. Мун смотрел на хохочущего старика, всем существом желая ударить его кнутом. — Убей её, — потребовал генерал. — Ведь для этого Император отправил тебя ко мне. — Пока что рано, — фыркнул Лонгвей, — к тому же она мне нравится. Я всё надеюсь сварить омолаживающее зелье. А что? Стану молодым и красивым, поеду в эту самую крепость, заявлю о своих намерениях. Она перед моей красотой не устоит, выйдет за меня замуж… Вот тогда и пойдёшь на Кийскую крепость войной. Тонкая линия усов дрогнула на лице генерала. Ухватив колдуна за шиворот, Мун хлестнул кнутом по дороге, подняв облако пыли. — С ней в этот раз были цзин, — прошипел Вейшенг, — рычащие, укутанные в волчьи шкуры воины. Бонг смог убить лишь одного… — И поплатился за это жизнью, — широко улыбнулся Лонгвей, явив недостаток зубов. Мун медленно отпустил его, всмотрелся в морщинистое лицо. — Эта стая кур мне была нужна не для пустого развлечения, — пояснил колдун, — в них я видел твоё войско… Ты справился со своей задачей, достопочтенный Мун, как нельзя лучше. Генерал изогнул седоватую бровь, не понимая связи. — Ты напугал эту прекрасную женщину, — несколько обиженно пояснил старик. — Она выпустила против тебя цзин, а значит, понимала, что по-другому с тобой не справиться. Сейчас, оплакивая погибших, она утвердится в твоей мощи и сделает то, чего я так жду. — Что же это? — Она позовёт потомков Акима, — оскалился Лонгвей. Холодок пробежал по спине генерала. Передёрнув плечами, Мун навис над безумцем, словно грозовая туча. — Что ты задумал, старый осёл?! — Хватит орать на меня, — потребовал колдун, прикрывая рукой спящую курицу. — Я выпью их силу через сон… всё это не быстро… дева-река почует меня сразу и бросится защищать их… Там, в мире мёртвых, она растеряет силу… Вот тогда ты и ударишь по Кийской крепости всей своей мощью. Не веря ни единому слову, Мун тяжело вздохнул. — Зачем тебе курица? — спросил генерал, взглянув на мирно спящее существо. — А, — оживился Лонгвей, усадив курицу на скамью, — это жертва Богам… плата за приют мёртвым душам… ну-ка, дай мне свой дао. Мун оставался неподвижен. — Давай-давай, — потребовал колдун, протянув руку. — Ты же не хочешь, чтобы души тех, чьи тела ты оставил гнить у тархтарских врат, вернулись к тебе? Мун медленно вытянул из ножен дао, вложил изогнутую рукоять в ладонь колдуна. Лонгвей рассеянно кивнул, сжал меч двумя руками и очень точным лёгким движением разрубил птицу пополам. Застыв в удивлении, Мун буравил старика взглядом. Лонгвей провёл пальцами по блестящему клинку, собирая кровь жертвы. Быстро засунув окровавленные пальцы в рот, колдун вернул оружие генералу и побежал к открытым вратам. Ван, пытаясь подавить рвотный спазм, закрыл лицо веером. Ремесленники, открыв рты, провожали взглядами колдуна, пытающегося протиснуться меж воинами Муна. Лишь генерал спокойно вытер клинок, вернул его в ножны и тихо скомандовал: — Разойтись. Лонгвей ворвался в лес; рухнув на колени, упёрся руками в землю. Закрыв глаза, начал раскачиваться. Холод потянулся к его ладоням, жгутами стянул пальцы. На зов его духа откликались те, кто не так давно обрёл смерть на поле битвы. — Многих… многих убил Мун… да-а-а, питай меня, чужая смерть, питай… Убитые одним клинком, идите на мой зов… питай меня, чужая смерть.

***

— Питай меня, чужая смерть, — шепнул Аким, разведя руки. Сотни белёсых нитей потянулись от раненых ариман к его ладоням. Явь давила богатыря тяжестью плотного мира. Акиму ничего не оставалось, как вытягивать из окровавленных тел последние силы. Воины, чьи раны не позволили бежать следом за генералом, тихо стонали, потеряв надежду на спасение. Аким погружал их в крепкий сон, в сладостное забытье, гася боль и страх. Засыпая, ариманы видели родных, любимых, охотно шагая в объятия смерти. Но богатырь не всматривался в застывающие взоры. Он смиренно наблюдал за тем, как его дружинники складывают трупы братьев и сестёр на кострище, дабы проводить их в Славь. Ощутив прилив сил, Аким расправил плечи, вслушался в причитания безутешных матерей. Вот он — глас войны. Вновь он разлился по катайской земле. Жадное пламя поползло по сухим веткам, заплясало на поленьях, потянулось к бездыханным телам, выплёвывая искры. Огонь пожирал плоть, открывая бессмертной душе путь к пращурам. Тысячи тархтар, давно уж обретших покой в Слави, спускались с небес по серому дыму кострищ. Они шли за своими родными, подхватывали под призрачные руки, не давая заблудиться. Аким наблюдал за ними, впервые видя, как предки провожают павших воинов к Маре. — Молю тебя, тёмная Мати, — шепнул он в безмятежное небо, — молю, прими этих воинов, очисти их души. Подсоби им, Мати, обрести покой… они заслужили его. — А ты? — голос возник за спиной, замедлив течение жизненных токов к ладоням богатыря. — А мне рано покамест, — прохрипел Аким, обернувшись. Женщина, прекрасная, молодая, ступая по телам ариман, неспешно приблизилась к богатырю. Откинув за спину золотистые пряди, грустно улыбнулась ему. — Аким, ты мало что можешь в Яви, — пролепетала Аделя, пленяя взором светло-серых глаз. — Да токмо стоит тебе пробыть здесь лишний час, как душа может раствориться в этом мире. — Я спас дочь, — пробурчал богатырь, возвращаясь к своему занятию, — спас друзей… пущай не всех, да всё же. Аделя поравнялась с ним, положив руку на плечо богатыря, указала на кострища. — Слышишь, как она молит Великую Мару об упокоении павших? Аким взглянул на Родославу, бьющую в бубен. Слова тонули в бабьих причитаниях и треске поленьев, но зов Роды пронзал время, пронзал Явь, стучался о врата Нави. И Мара слышала её. — Почто ты явилась, Тёмный Вестник? — спросил Аким, всматриваясь в каждый жест дочери. — Родослава позвала Волота, — нахмурилась Аделя, — позвала его в лапы Дракона. — Я тоже позвал их, — осёк Аким. — Они защитники тархтарских земель, их место здесь. — Вы оба слепы, — холодно сказала посланница Мары, отойдя от мрачного богатыря. — Демир да наши чада не поспеют вступить с ариманами в бой. Их первый сон станет последним, а посему сила, коей они владеют, не сможет послужить Тархтарии… Я тоже чужда этому миру, Аким. Я не могу находиться здесь долго. А самое горестное, что я не могу находиться долго в межмирье. Моё место — Навь. Ни я, ни ты, ни Рода не сможем их защитить от Дракона. Так почто же вы их позвали? — Без камулской дружины этим воинам не жить! — взорвался Аким, схватив невестку за руку. — Ни Роде, ни Маруну, ни Рагдаю, ни Велибору — никому! Кинсай не сможет отсиживаться вечно за могучими стенами. Ерги уже нет, Аделя, уже нет! Катайские границы падут, что тогда будет? Аделя молчала, буравя богатыря взглядом. Тая, словно утренняя дымка, она слегка наклонила голову, пролепетав: — Неужто жизнь дочери тебе ценнее жизни сына? Для меня же чада мои дороже всего на свете… дороже сестры. Знай, что все силы брошу лишь на их защиту. Тяжело вздохнув, Аким вновь посмотрел на Родославу. Она сидела напротив кострищ, нашёптывая молитвы. За ней, придерживая за плечи, устроился Марун, разделяя с матерью скорбь по павшим братьям. Единым порывом Аким возник рядом с ними, обнял могучими руками. — Пущай Аделя злится сколько желает, — шепнул богатырь, — её понять я могу. Вас же сам хранить стану. Родослава замолчала, прислушалась. — Отец? — едва слышно шепнула она. Марун закрыл глаза, впитывая ток Нави, чувствуя присутствие кого-то родного. — Акимовна! — громовой глас заставил обоих вздрогнуть. Рагдай, хмуря косматые брови, подошёл к ним, скрестил на груди руки. — Что с ариманами делать станем? — Они такие же воины, аки мы, — спокойно ответила Рода. — Посему собирайте для них кострище. Рагдай кивнул в ответ, махнул соратникам и зашагал в сторону леса. Прогорят костры, остынут кости воинов, вырастут у подножья гор высокие курганы… сколько же ещё их будет?

***

      Приглушённое блеяние и глухое мычание заполняли величественную крепость, превращая воинскую обитель в скотный двор. В дружинных домах и хлевах ютились миряне, на растянутых верёвках покачивались мокрое тряпьё. То, во что превратился могучий Кинсай, удручало воеводу, оттого веко не переставало дёргаться. Ставр сплюнул под ноги, отворачиваясь от оконца, выходящего во внутренний двор крепости. Вновь подойдя к бойнице, всмотрелся в дымящие трубы оставленных мирянами домов. — Знатно они там обустроились, — прошипел воевода, покосившись на лучника, стоящего рядом. — Да уж, — согласился лучник, — дома тёплые, добротные, подполы набитые да к тому же не всю скотину сюда увели, быки, птица, лошади — всё в деревнях осталось. — Так они до зимы осаду не снимут, — зажмурившись, заключил Ставр. Ударив кулаком о каменную стену, воевода зашагал по крепостной стене к следующей смотровой башне. От злости дрожали руки, бессилие повисало на шее тяжким грузом. Ариман было настолько много, что вступление с ними в бой означало неминуемую смерть. Маленькие, желтокожие, они были слабее тархтар, но их число поражало. Ариманы не спешили штурмовать крепость, лишь стягивали к Кинсаю всё большие силы. Чем это обернётся, не стоит и гадать. — Ну, что там? — прохрипел Ставр, войдя в башню. — Спокойно? Заметив среди лучников кийского дружинника, воевода нахмурился ещё сильнее. Ставр уже начал сомневаться в том, что предупреждение, кое привёз этот воин, пошло на пользу Кинсаю. Да, мирян успели переселить в крепость, но чем это обернулось? Продовольствия до холодов на всех не хватит, чего не скажешь про ариман. Обернись всё иначе, кинсайская дружина вступила бы в бой ещё в деревнях и, кто знает, может, и смогли бы разбить недруга. Но сейчас думать об этом поздно. Не в силах гневиться на себя, Ставр затаил обиду на Рагдаевского подопечного. — Спокойно, да не очень, — пробурчал один из лучников, указав пальцем на бойницу. Высунувшись в узкое оконце, Ставр оторопел — выше по течению на берегу ариманы сооружали переправу. Утерев пот со лба, воевода обернулся — вниз по течению кипела такая же работа. — Отрезают они подмоге нашей путь по Амуру, — пояснил Рагдаевский дружинник. — Отошли от крепости подальше, так, дабы стрелы наши до них не достали, — вздохнул лучник. — Вот же, мать Лешего да за обе ноги, — рыкнул Ставр, отойдя от бойницы. — Теперича к нам, окроме Камула, никто подобраться не сумеет… Велибор сюда по лесам не полезет… Рагдай свой острог бережёт, а Гомона из Ерги ни за какие калачи не выманить. — Валдай велел нам ждать покамест, — выдал второй лучник. — С каких пор Валдай веления раздаёт?! — взорвался воевода. — Лучше бы придумал, как нам гонца к Демиру отправить! — Я ночкой тёмной смогу под носом у ариман проскользнуть, — вызвался Рагдаевский дружинник. — Добря, да? — фыркнул воевода, скрестив на груди руки. — Шкуру свою спасти захотел? Думаешь, прошмыгнёшь украдкой мимо ворога да в Камул? Нет уж. Изловят тебя мигом, посему сиди здесь… А лучше сбегай до Валдая, подсоби ему с обучением отроков. Отвернувшись от опешившего дружинника, Ставр вышел на крепостную стену, продолжая обход. Сейчас единственной соломинкой к спасению виделся старый заброшенный лаз. Он вёл из крепости к лесу. Пройти по нему могла от силы сотня дружинников. Застать врага врасплох, прорвать осаду… И? Во всех возможных исходах рисовалось лишь падение Кинсая. Скрипнув зубами, Ставр нахмурился — ну должен же быть выход! Должен. Просто пока его не видно…

***

      Солнце клонилось к закату, осыпая пунцом облака. Извилистая тропка, словно нарочно, петляла меж бурелома, кабаньих нор и волчьих логов. Боджинга то и дело задевали еловые ветки, плетьми хлестая по щекам и плечам. Желудок сводило от голода, конь хрипел, исходя потом, — привал был необходим, но командир отряда так не считал. И это злило Боджинга до скрипа зубов. Всё началось с победы над Ергой. Тархтарская крепостица пала, восславив тем самым умелого командира и первоклассного стратега, главу тайной службы императора — таинственного Юинга. Да, вся слава досталась именно ему! В донесении владыке о Муне Боджинге говорилось лишь то, что он состоял в войске Юинга в качестве командира небольшого отряда. Но это оказалось меньшей из грядущих несправедливостей. Не дав Боджингу даже поспать, Юинг передал его под командование своему доверенному лицу со странным прозвищем Хонг* и велел немедленно отправляться на помощь Бею. Насколько Боджингу было известно, Бей сейчас занимался тем, что осаждал Кинсай. В чём тогда заключается безотлагательная помощь их отряда? Ответа не было. Младший Мун всё больше утверждался в мысли, что Юинг попросту избавился от него, выслав подальше от захваченной крепостицы… подальше от отца. Сейчас, как никогда ранее, Боджинг рвался к отцу. Мысль о заговоре не давала покоя. Война станет прекрасным прикрытием старым распрям, это удобнейшее время для смерти старых героев и становления новых. Вот только Боджинг явно не в числе вторых. — Стоять! — голос командира прозвучал настороженно. Натянув поводья, всадники замерли, прислушались. Треск сухих веток и шелест листвы сменился свистом стрел. Застигнутые врасплох, ариманы не сразу поняли, что происходит. — Это мы! — орал один из всадников, сжимая древко знамени. — Не стреляйте! Его голос резко оборвался, знамя выскользнуло из онемевших рук. Непонимающе схватившись за древко стрелы, он вырвал её из своей шеи. Боль медленно разрасталась, беря верх над шоком, всадник застонал, выплёвывая кровь. — Обороняйтесь! — заорал командир Хонг, закрываясь щитом. — Это тархтары! «Что? — подумал Боджинг, соскочив с седла и укрывшись за деревом. — На этом участке тархтар быть не должно. Полозов захвачен, крепость Перуна далеко… эти тропы должны быть безопасны». Выхватив из колчана стрелу, Боджинг выстрелил в тархтарского лучника. Стрела канула в густых ветвях, даже не задев цель. Выругавшись, Боджинг перебежал к густой поросли, затаился, наблюдая за происходящим.       Шишка с глухим стуком ударилась о его шлем, заставив Боджинга посмотреть наверх. Ловкий соратник, воспользовавшись суматохой, лез по ели вверх. Поднявшись, младший Мун жестом велел лазутчику оглядеться. Тот широко улыбнулся в ответ, заметно ускорившись. Обнажив дао, Боджинг выскочил из укрытия, бросился на тархтар. Широкоплечие, высокие; их лица не выражали ни единой эмоции, а действия были настолько слаженными, что ариманам невольно приходилось отдаляться друг от друга. — Держать строй! — орал Хонг. — Не дайте им разделить вас! Тяжеленный меч впился в выставленный щит командира — кожа и дерево жалобно затрещали. Второй удар разрубил щит пополам, отозвавшись сильной болью в руке. Подавив крик, Хонг выбросил в противника дао. Меч пронёсся возле лица тархтарина, оставив порез на щеке. Спрятанный в рукояти жгут вернул клинок в руку хозяина; оскалившись, Хонг медленно обошёл противника, выжидая момент для атаки. Этот воин не был молод, седоватые волосы и сеть морщин выдавали его возраст… и опыт. Тархтарин ловко вывернул меч, точным ударом погасил выпад Хонга. Командир едва удержал равновесие, перехватил дао, но противник немедля поразил кулаком его висок. Хонг рухнул, затряс головой, пытаясь отделаться от странного шума в ушах. Мимо пронеслись тени, лязг мечей возник за спиной. Осознание происходящего медленно возвращалось к командиру. Обернувшись, он увидел Боджинга и ещё двоих соратников, пытающихся оттеснить тархтарина.       Хонг подполз к дереву, поднялся, держась за ствол. В поле зрения попал воин, чьи волосы казались чистейшим золотом. Потерев глаза, Хонг попытался отогнать странное видение. Не помогло. Страх сковал тело, когда «видение» выхватило из-за пояса кинжал и метнуло его в Боджинга. Младший Мун каким-то чудом уклонился, и клинок вонзился в шею его товарища. — Оставайся на месте, Злат! — вдруг гаркнул недавний противник Хонга, и «видение» застыло на месте. — Батый, — тихо проронило «видение», бросаясь на ариман. Вновь тряхнув головой, Хонг осмотрелся — весь его отряд был разбит на малые группы и окружён. Недолго думая, командир сунул руку в поясную сумку и вытянул огневой шар*. Трясущимися пальцами Хонг сжал огниво, как вдруг к его ногам рухнул Боджинг. Юноша захрипел, судорожно утирая кровь с рассечённой брови. От неожиданности Хонг выронил огниво. Не осознавая своих действий, Боджинг поднял огниво, выбил искру и замер, пытаясь понять, что происходит. — Вы хотели взорвать их вместе с нами? — выдал младший Мун, взглянув на командира. — Нет, — рыкнул Хонг, достав из сумки второй шар. — Хоузи, сколько их?! — крикнул Боджинг в густоту крон. — Здесь человек пятьдесят, — отозвался кто-то, шелестя ветвями, — ещё сотня приближается… — Отступаем! — гаркнул Хонг, поджигая фитиль. — Бросайте в них огневые шары и бегите!       Взрывы прозвучали один за другим, распугав окрестных птиц. Огонь тонкими нитями пополз по стволам деревьев, плащам дружинников. Тархтары падали на землю, закрывая руками уши, крича от боли. Едкий дым лишал зрения, обжигал лёгкие. — Битмир, бери своих лучников, за мной! — возник голос Злата, выводя стрелков из оцепенения. — Нет! — громовой глас воеводы заставил дружинников замереть на местах. — Пущай бегут. Из разрастающегося облака дыма вышел Велибор, сжимая в руке горящий плащ. Бросив его на землю, воевода затоптал пламя. — Битмир, возьми раненых и возвращайся в крепость, — продолжил он. — Остальные со мной. Злат медленно снял шлем, пристально посмотрел на батыя. — А куда? — поинтересовался старший дружинник, прищурив зелёные глаза. — Пойдём Полозов отбивать, — выдал Велибор, убрав меч в ножны. — Родослава с Рагдаем сами управятся. А вот Ставру по Амуру помощи ждать не от кого, стало быть, надобно освободить проход по Неверу. — Думаешь, Демир Акимович явится? — ухмыльнулся Злат. — Кто его знает? — фыркнул Велибор, направившись к тропе. — А вот подмога ариманам да оружие точно по Неверу пойдёт. — Ладно, мужики, идём, — кивнул Злат. Повернувшись к Битмиру, добавил: — Осторожен будь. Пятерых стрелков с собой возьми. — Да знаю я, друже, — улыбнулся лучник, осматривая обожжённые руки товарища. — Сейчас подлатаю их как смогу да восвояси пойдём. Кивнув в ответ, Злат зашагал за воеводой. Полторы сотни тархтар растянулись по тропам, следуя к выжженному Полозову.

***

      Пытаясь отдышаться, Хонг упал на колени, упёрся руками во влажную землю. Его отряд был невелик с самого начала, но после схватки с тархтарами осталась и вовсе горсть. В голове звенело, воздуха не хватало. Как быть дальше? — Что дальше? — возникший рядом голос заставил командира вздрогнуть. Гневно взглянув на перепачканное кровью и грязью лицо, командир процедил: — Господин Юинг велел присоединиться к господину Бею. Юноша закашлялся, тяжело уселся на землю, стягивая с пояса флягу. В этом потрёпанном мальчишке с трудом узнавался сын великого генерала. Сейчас Боджинг напоминал ошпаренного щенка. — Тархтары там точно не на зайцев охотятся, — заметил Боджинг, хлебнув воды. — До Елжги далеко, и знать о падении крепости они не могут. А вот про Полозов разузнать могли. — С чего ты взял? — скривился Хонг. — По тархтарским границам крепостей немного, — рассуждал Мун. — Кийская крепость, Елжга*, а меж Полозовом и Кинсаем — Пел-лжунова* или как там её. Отец говорил, там святое место, храм ихнего Бога. Воинов там мало. Видно, Бей вырезал не всех тархтар в Полозове, и кто-то смог дойти до святилища… — И они пошли освобождать Полозов, — задумчиво сказал командир. — Поэтому к Кинсаю придётся прорываться, — закивал юноша, — а это мы вряд ли сможем. Вы посмотрите, господин, сколько нас осталось, сколько среди нас раненых. Хонг рыкнул, ударив кулаком о землю. Иных вариантов не оставалось, а тот, к которому издали подводил Боджинг, был самым нежелательным и явно вызовет у Юинга недовольство. — Что ж, — прошипел командир, поднимаясь на ноги, — идём обратно.

***

      Взмыленный конь вырвался из сизой лесной обители. Позади остались горная гряда, высокие холмы и чащи. По равнине коню бежать легче, да и всаднику проще. На широких лугах пасся скот, мелодичный напев рожков смешивался с мычанием и блеяньем, рождая глас мирной жизни. Истр прерывисто вздохнул — вскоре этому согласию не будет места. Промчавшись мимо пастбищ, он направил коня к крепостным стенам, в величавом Камуле у него было очень важное дело. В оконцах смотровых башен блеснули шлемы лучников, давая понять, что об опасности здесь никто не забывает. И вот уже недалеко главные врата, стоит лишь обогнуть башню… Истр резко натянул поводья, отчего конь встал на дыбы. Широченная колонна дружинников покидала город, серебряной рекой тянулась в направлении Кинсая. Всадник молча смотрел на суровых воинов, искренне удивлённый происходящим. — …с утречка раннего бы пошли лучше, — обрывок фразы коснулся слуха. Это был мужской голос, и звучал он из-за створки ворот. Истр прислушался. — Куда же ты под вечер дружину ведёшь? — Мне к батыю успеть надобно, — спокойный, но при этом стальной голос заставил разведчика передёрнуть плечами. — Мы не чада малые, знаем, как да куда идти, чай, не заплутаем. — Да хранят вас Боги, — сдался собеседник. Предчувствие заставило Истра направить коня в сторону. Едва скакун отошёл, как створка врат распахнулась шире, выпустив широкоплечего всадника. Закованный в кольчугу и панцирь, витязь казался огромным. Длинный плащ скрывал спину воина, развеваясь на ветру. Его вороной бежал с невероятной лёгкостью и уже совсем скоро достиг первых рядов колонны.       Не сразу Истр заметил пузатого мужика, показавшегося из-за ворот. Нервно поглаживая бороду, он смотрел дружинникам вслед. — Благословен будь путь ваш, сынки, — шептал он. — Ох, Великие Боги, храните их. Перуне, укрепи дух ихний, сил придай… Не посрами отца, Красна Зорька. Истр внимательно осмотрел мужчину — кафтан красный, с золочёными пуговицами, борода ухоженная, намасленная, высокие сапоги. Явно он не был отцом того воина, и провожать войско он мог лишь в одном случае. — По здорову тебе, отец, — широко улыбнулся Истр, спрыгнув с коня. — Да тебе не хворать, — нахмурился мужчина, никак не ожидавший гостей. — Скажи, где мне найти главу града вашего славного? — спросил разведчик, и так прекрасно зная ответ. — То я, — настороженно пробурчал мужчина, скрестив на груди руки. — Главешем меня кличут. Подойдя ближе, Истр опустил капюшон; понизив голос, перешёл к делу: — Я Истр — наворопник Истислава Радимовича, от него весть тебе принёс. — Что стряслось? — Главеш побледнел, схватил парня за край плаща. — Отвечай немедля. — Прям тут? — опешил Истр. — Прям тут, — потребовал Главеш. — Остальное в доме обсудим, а главное тут выкладывай. — Вече Истислав созывает, ты на него прибыть должен, — выдал наворопник. — Великие Боги, — всплеснул руками Главеш и зашагал по мощёной дороге. — Бери конягу свою да за мной побыстрее шагай… Жёнушка моя тебя покормит, а я тем временем соберусь в дорогу. — На ночь глядя поедем? — Я быстро соберусь, к ночи уж в Тангуте будем, там заночуем, — осёк Главеш. «Да уж, — подумал Истр, — бесстрашный здесь народец, решительный. Тангутский глава спешить не стал».

***

      Опершись спиной о стену отцовского дома, Родослава рассматривала звёзды. Небесные светлячки, застывшие в причудливом узоре, они манили тайной, указывали путь в иной мир. А может, это души павших сегодня воинов? Родослава покосилась на волчью шкуру, лежащую на скамье. Осторожно коснувшись её, погладила шелковистый мех. Скорбь заключила острог в холодные объятия, оттого стихли песни и смех, даже грозный голос Рагдая утратил силу. Тени застыли у бойниц, слились с мраком башен. Лишь свет факела, танцующий на волчьем мехе… — Родослава Акимовна! — голос дозорного разрушил беспорядочный ход мыслей. Рода неторопливо повернулась на голос, но так и осталась сидеть на земле. — Родослава Акимовна, — дозорный подбежал к ней, указал пальцем в сторону ворот, — там к тебе посланник от Гомона Ставровича. — Неужто? — равнодушно отозвалась Рода, изогнув бровь. — Веди его. — Так это, — кивнул дозорный, — уже ведут, токмо он раненый, измученный… Дозорный не стал договаривать, бросился к дружинным домам. Через мгновение он вновь показался из-за мрачных бревенчатых стен, помогая соратнику вести истощённого гостя.       За спиной Родославы скрипнула дверь. Хромая, из избы вышел Марун, всмотрелся в спешащих к матери воинов. Рода медленно поднялась, с неохотой зашагала навстречу гостю. — Ты Родослава Огнеяровна? — с трудом прохрипел незнакомец, трясущийся всем телом от холода и усталости. — Я, — подтвердила богатырша. — Ну а ты кем будешь? Почто пожаловал ко мне? — Это Кречет — старший дружинник Гомона Ставровича, — голос сына заставил Роду обернуться. Марун подошёл к гонцу, сжал его плечо. — Что же стряслось у вас, дядька? Кречет с трудом поднял голову, рассматривая то Маруна, то Роду. Растрескавшиеся губы искривились в подобии улыбки, жиденькая бородка затряслась от беззвучного смеха. — Точно в отца весь пошёл, — прохрипел он. — Раз Гомон послал ко мне старшего дружинника, то дело худо, — холодно заметила Рода. — Да, — кивнул Кречет. — Ерга пал, Родослава Огнеяровна. А батый мой наверняка мёртв, аки все мои братья. Дорога в Вольную Тархтарию открыта, теперича там ариманы хозяйничают… А ещё у них есть горящая пыль, они ей стены рушат. Рода до хруста сжала кулаки. Вести были не просто дурные. По уму нужно было бы предупредить о беде князя Вольных земель Тагура. Но гонец ариман не обойдёт, Каркун ещё не вернулся, а почтовые голуби были только в Полозове. Не предупредить, не позвать на помощь. — Отведите его к лекарю, — тяжело вздохнув, велела Рода. — Теперича, Кречет, ты с нами будешь. Дружинники молча повели несчастного к длинному дому, отведённому под лазарет. Марун смотрел на мать, удивляясь её спокойствию. — Что делать станем? — не выдержал он. — Станем ждать Демира, — ответила Рода, взяв сына под руку. — Идём в дом, рану тебе перевязать надобно. — Ой, да ладно… — Да с переломанными рёбрами покой блюсти надобно. — Ладно тебе, — вновь скривился Марун, понимая, что с матерью спорить бесполезно. — Неужто ариманы станут ждать, покамест к нам подмога придёт? Нападут ведь, аки пить дать. — Нападут, — согласилась Рода, открыв дверь, — да всё ж нескоро. — Всё-то ты знаешь, — пробурчал Марун, заходя в дом.